Робер Мерль. Остров
страница №2
... Англию, нобоюсь, - хмуро добавил он, - лишь с верхушки мачты одного из
судов королевского флота... А для тех, кто пойдет со мной, по-
вторяю, возврата нет.
Он повернулся к лейтенанту.
- Мистер Парсел, составьте список добровольцев и, когда
он будет готов, принесите его мне в каюту. Он поднял свои
серо-голубые глаза на Парсела, потом с минуту молча глядел на
океан, мерно колыхавшийся вплоть до самого горизонта, бросил
взгляд на паруса, хотел что-то сказать, но раздумал. Затем
выпрямил стан, расправил плечи, круто и даже как-то торопливо
повернулся и направился к трапу.
Парселу хватило полчаса, чтобы составить список. Его
поразило ничтожное количество добровольцев. По всей видимости
матросы предпочитали рискнуть свести знакомство с веревкой.
чем жить вдали от родины без надежды увидеть ее вновь. "Как
странно, - думал Парсел, - все эти люди бедняки, голытьба.
Ничто не привязывает их к старому миру. У большинства нет ни
жены, ни детей: по бедности они даже жениться не смогли. И что
дала им Англия, кроме беспросветной нищеты? Но эта нищета
своя, привычная и знакомая. Вот в чем дело. Пугает их
неведомое..."
Когда Парсел вошел в капитанскую каюту, он чуть было не
задохнулся от жары. А Мэсон сидел перед столом, где была
расстелена географическая карта, застегнутый на все пуговицы,
в галстуке, потягивая из стакана ром, и хоть бы капелька пота
выступила у него на лбу.
- Сколько? - живо спросил он.
- С вами девять, капитан.
- Этого-то я и боялся! - озабоченно проговорил Мэсон. -
У нас не хватит людей, чтобы управлять судном.
- Попытаемся взять с собой таитян...
- Боюсь, что мы вынуждены будем это сделать, - ответил
Мэсон, - Мы?.. Мистер Парсел, - вдруг спросил он, подняв от
карты глаза, - вы тоже записались?
- Да, капитан.
Мэсон поднял брови, но промолчал. Он взял из рук Парсела
список, быстро проглядел его, покачал головой и стал медленно
читать вслух, останавливаясь на каждом имени, кроме своего и
Парсела.
- "Ричард Хеслей Мэсон - кап., Адам Бритон Парсел -
лейт., Маклеод - матрос, Хант - то же, Смэдж - то же, Уайт-то
же, Джонсон - то же, Бэкер - то же, Джонс - то же".
Окончив чтение, он поднял голову и посмотрел на
лейтенанта.
- Ну, что вы скажете о записавшихся?
- Здесь самые лучшие и самые худшие из состава экипажа
- Верно, - утвердительно кивнул Мэсон своей квадратной
головой.
И даже не подумав о том, что его замечание звучит крайне
невежливо по отношению к Парселу, он задумчиво протянул:
- Жаль, что я не могу один вести "Блоссом". Не угодно ли
стаканчик рома, мистер Парсел? Ах да, я совсем забыл... -
добавил он обиженно, будто тот факт, что лейтенант не пьет,
оскорблял его лично. - Хоть бы знать, что побудило этих людей
за писаться!.. Что касается Маклеода - это яснее ясного. Он
убил Симона. А Хант убил Босуэлла. У этих двух выбора нет. Но
Уайт-то почему?
- Ходят слухи, что он в свое время зарезал человека. Вот
он и боится, что, если будет расследование, всплывет и эта
история.
- Да, - протянул Мэсон, - весьма вероятно, что и Смэдж
человек с прошлым. Но вот Джонс, Бэкер, Джонсон? Готов
поклясться, что у этих троих совесть белее снега.
- Джонс пойдет за Бэкером на край света, - пояснил
Парсел. - А Бэкер тоже в какой-то мере виновен: он отказался
выполнить приказ Барта. - И, помолчав, добавил: -
Следовательно, остается только выяснить, по каким причинам
действовал Джонсон.
Мэсон не предложил Парселу сесть, и тот с самого начала
разговора стоял у стола. Парселу стало как-то не по себе, и
это отразилось на его открытом зарумянившемся лице. В
подчеркнутом стремлении "капитана" соблюдать дистанцию Парсел
видел лишь бессмысленную комедию, и ему стало неловко за
Мэсона.
- Да, - произнес Мэсон, снова взглядывая на
Парсела, остается выяснить, по каким причинам действовал
Джонсон. И добавил: - А также и вы, мистер Парсел.
Так как Парсел молчал, Мэсон заговорил снова:
- Вам-то ведь нечего опасаться суда.
- Смею вас заверить, - произнес Парсел, слабо
улыбнувшись, - что у меня нет прошлого.
- Я в этом и не сомневался, - невозмутимо подтверди
Мэсон. Он ждал ответа важно, как судья. В качестве капитана
"Блоссома" он имел право знать, по каким мотивам его первый
помощник решил последовать за ним.
Так вот, - начал Парсел, - возможно, вы и не знаете, но я
попросил у Барта разрешения прочесть над телом Джимми молитву.
Барт приказал Босуэллу заковать меня в кандалы. Выходит, что и
я тоже мятежник.
Мэсон широко открыл свои серо-голубые глаза.
- Но я об этом ничего не слышал.
Он взглянул на Парсела. На миг лицо его утратило свое ве-
личаво-спокойное выражение, и он с чувством произнес:
- Благодарю вас, мистер Парсел, за Джимми. Вы поступили
мужественно. - И добавил: - Значит, вы полагаете, что суд
сочтет вас мятежником?
- Уверен в этом. Кроме того, мне поставят в упрек, что я
ничего не предпринял после убийств... после смерти Барта.
Мэсон судорожно моргнул. Он заметил оговорку.
- Вы, безусловно, правы, - сухо произнес он, глядя в пол
и снова обратился с вопросом к своему помощнику: - А вас ничто
не привязывает к Англии?
Нескромность этого вопроса поразила Парсела. Он стоял в
нерешительности. Но нет, лучше уж ответить. В вопросе
капитана, в сущности, небыло недоброжелательства, к тому же
ему предстоит провести с этим человеком всю свою жизнь.
Он проговорил смущенной скороговоркой:
- Отец умер. А матери... - он отвел глаза, - а матери все
равно.
Мэсон уставился на карту. Потом сказал с вымученной
улыбкой:
- Что ж, мистер Парсел, теперь нам с вами придется плыть
одним курсом.
Холодный тон капитана болезненно отозвался в душе
Парсела, и он решил промолчать. Мэсон продолжал:
- Если не ошибаюсь, вы уже были на Таити?
- Четыре года тому назад в течение шести месяцев. Меня
приютил один таитянский вождь. У него-то я и научился их
языку.
- Как? - перебил Мэсон. - Вы умеете говорить по-таиянски?
Это мне очень пригодится. И вы говорите бегло?
- Да, капитан.
- Всего за полгода! У вас положительно талант к языкам
мистер Парсел, - добавил он и смущенно улыбнулся, как будто
предположение, что офицер корабля может быть интеллектуально
одарен, уже само по себе оскорбительно.
- Как вы думаете, дадут нам таитяне провизии?
- Все, что мы пожелаем.
- И безвозмездно?
- Да. Зато у нас - начнутся кражи.
- И часто они будут красть?
- Каждый день.
- Но это же скандал! - Мэсон даже побагровел от
негодования.
- Вовсе нет, - ответил Парсел. - Они дают в вам все, что
них есть, и берут у вас все, что им приглянется: таково в их
представлении истинное братство.
Мэсон нетерпеливо хлопнул ладонью по столу.
- А тот таитянский вождь, который вас приютил...
- Его зовут Оту.
- Он пользуется у себя влиянием?
- Огромным. Кроме того, у него еще одно преимущество
голубые глаза. Он уверяет, что происходит по прямой линии о
капитана Кука, - с улыбкой добавил Парсел.
Мэсон поджал губы с чопорно-ледяным видом, и Парсел вдруг
осенило: ведь капитан Кук был капитаном. Значит, бы человеком
безупречным...
Мэсон поднялся из-за стола. Он был лишь немного выше
Парсела, но такой широкоплечий и плотный, что Парсел всякий
раз ощущал себя рядом с ним чуть ли не ребенком.
- Мистер Парсел, - начал Мэсон, и лицо его снова выразило
волнение, а голос предательски дрогнул, - поверьте, я
чувствую, какая огромная ответственность ложится на мои плечи
за судьбу людей, которые из-за меня никогда больше не увидят
Великобританию. Однако, - добавил он после минутного раздумья,
- если бы вновь произошло то, что произошло вчера, я поступил,
бы точно так же.
Он постарался вложить в эту фразу всю силу убеждения, но
прозвучала она фальшиво. Парсел молчал, потупив глаза. Он
лично не одобрял убийства Барта и знал, что Мэсон, правда по
совсем иным причинам, никогда не простит себе этого поступка.
Моральной стороны вопроса для Мэсона не существовало. Он
рассуждал как истинный моряк. На суше убивать можно, но убив
человека на борту, ты становишься зачинщиком мятежа и ставишь
судно вне закона.
- С вашего разрешения я подымусь на палубу и прикажу
подтянуть фал на грот-марселе, - сказал Парсел. - Паруса недо-
статочно подняты.
- Я и сам это заметил, - перебил его Мэсон. - При жизни
Барта марсовые никогда не осмелились бы...
Наступило молчание. Парсел и Мэсон боялись встретиться
взглядом. Первым заговорил Мэсон:
- Значит, по-вашему, теперь будет трудно поддерживать
дисциплину?
- Нет, - ответил Парсел равнодушным тоном. - Дисциплины
просто не существует. - И добавил: - Если начнется шторм, не
знаю даже, смогу ли я заставить матросов лезть на ванты.
И так как Мэсон молчал, глядя на него во все глаза,
Парсек сказал:
- Молю бога, чтобы мы поскорее добрались до вашего
острова.
Стоя на пороге хижины, Оту, смотрел вдаль, поглаживая
себе грудь рукой, хоть и крупной, но изящного рисунка, трудная
клетка у него была могучая, но с годами началась одышка, живот
не то чтобы ожирел, а как-то расплылся, и Оту не испытывал ни
малейшей охоты бежать вместе с молодыми встречать перитани.*
* [Так таитяне, не выговаривающие буквы "б", произносят
слово "британцы". - Прим. автора.]
Он чувствовал, что стареет, но так как стареть каждому
неприятно, то он старался убедить себя, что спешить навстречу
чужестранцам ему не позволяет чувство собственного
достоинства. Огромная пирога перитани, свернув свои большие
паруса, уже стояла в лагуне, и белые люди спускали на воду
маленьких пироги. А к ним подходила только что отчалившая,
флотилия: на первой пироге дети, на второй - ваине, *
* [Женщины, по-таитянски.]
такие же резвые, как дети. "Ауэ, ваине! Ох уж эти женщины!" -
с улыбкой пробормотал Оту. Солнце стояло уже высоко. И мужчины,
увенчав головы листьями, дружески махали руками, приветствуя
гостей, однако же остались на берегу. Оту одобрил их
сдержанность.
Таитяне на берегу, да и сам Оту на пороге хижины от души
хохотали, глядя, как ползут по спокойным водам лагуны шлюпки
чужеземцев. Эатуа *
* [Бог, по-таитянски.]
свидетель, они слишком тяжелы по сравнению с местными пирогами,
а движения перитани медлительны и неловки. Однако приятно было
смотреть, как белые, странные на вид весла, длинные, словно
ножки комаров, осторожно касаются воды.
Шлюпки ткнулись носом в песок, и Оту увидел, как
перитани, мохнатые, бородатые, без рубашек, в полосатых
штанах, перешагивают через карлинги. Оту покачал головой:
"Ауэ, до чего же они тощие! Видать, остров дождей, пусть он и
пребольшой, вовсе не такой уж богатый, как они уверяют".
Вдруг Оту пронзительно вскрикнул. Потом, воздев к небу
свои на редкость красивые руки, широко развел их и зычно
позвал: "Ивоа! Меани!" И, не дожидаясь ответа, зашагал к
берегу, увязая голыми ступнями в горячем песке.
- Адамо! - крикнул он издали. Адам Парсел поднял голову,
оглянулся, заметил Оту, который шел таким быстрым шагом, что
под его парео мерно подпрыгивал живот, и опрометью бросился к
нему навстречу. Золотистые кудри, гостя сверкали под солнцем.
- Адамо! - крикнул Оту, заключив Парсела в свои объятия.
Оту то отпускал гостя, то снова прижимал к своей широкой
груди, терся щекой о его щеку и все твердил: "Адамо! Адамо!
Адамо!" - вкладывая в эти слова все свое удивление и всю
любовь. Лицо Парсела порозовело, а нижняя губа задрожала.
Толпа таитян облепила обоих мужчин, и Парсел невольно
улыбнулся, заметив, что они подражают всем их движениям,
комментируют каждое их восклицание, как хор античной трагедии,
комментирующий диалог героев.
- Адамо! - крикнул Оту и со слезами на глазах снова
прижал Парсела к своей груди. - Ты приехал! Адамо, сын мой! Ты
приехал, ты здесь!
- Адамо здесь! - восторженно вопила толпа.
Вдруг юная красавица с обнаженной грудью бросилась к
Парселу, вырвала его из объятий Оту, обняла и принялась
целовать по моде перитани, то есть в губы, под дружный хохот
зрителей. Нет, вы только посмотрите на этого ребенка! Парсел
отступил на шаг, но молодая девушка, которая была с ним одного
роста и уж никак не слабее, чем он, с силой прижала его к
груди, продолжая осыпать поцелуями. Парсел, которого и
забавляла и умиляла эта сцена, покорился и только изредка
бросал через плечо своей дамы вопросительные взгляды на Оту.
- Как?! - воскликнул Оту. - Да это же Ивоа. Ты не узнал
Ивоа! Адамо не узнал Ивоа! - крикнул он, широким взмахом руки
призывая толпу в свидетели.
Зрители чуть не задохнулись от нежных чувств: они
захохотали во все горло, и на плечи Парсела посыпался целый
град дружеских хлопков.
- Адамо! - вопили таитяне с восхищенно-растроганным
видом, словно то обстоятельство, что Адамо не узнал Ивоа, лишь
усилило их любовь к нему.
- Адамо! - звонко крикнула Ивоа. - Ты меня не узнал? Она
отпустила Парсела и, придерживая его за плечи, отодвинула от
себя на длину вытянутой руки, показывая в улыбке свои
ослепительно белые зубы. Парсел присмотрелся к девушке. Ее
длинные черные волосы, низко спущенные челочкой на лоб и
разделенные пробором, лежали тяжелыми волнами на плечах и,
когда Ивоа слегка нагнулась вперед, упали на ее нагую грудь и
закрыли до бедер. Ивоа была не совсем черной, а цвета амбры, и
ее широко расставленные голубые глаза, опушенные длинными чер-
ными ресницами, ярко выделялись на смуглой, словно
позолоченной солнцем .коже. Взгляд Парсела снова упал на ее
длинные волосы цвета воронова крыла, на эти роскошные, пышные,
густые, как руно, кудри. У него сжалось горло, и он промолчал.
Да я изменилась! - звонким голосом продолжала Ивоа.
Теперь, Адамо, тебе, пожалуй, будет трудно носить меня на
спине.
- С такой ношей ему далеко не уйти, - подхватил Оту,
заливаясь счастливым смехом, и его руки, мирно сцепленные на
животе, вдруг взлетели в воздух, как две птицы. "
Таитяне захохотали. Ауэ, Оту прав! Настоящей красавицей
стала его Ивоа. Тонкая, а где положено - кругленькая. И весит
она немало.
- Посмотри! - произнесла Ивоа. - Я ношу на шее медаль
твоего бога Иисуса. Все время ношу! Ни на день с ней не
расставалась. Даже когда купалась, и то не снимала! И каждый
вечер я целовала твоего бога Иисуса и просила его вернуть мне
Адамо. И он вернул! - торжествующе добавила она. - Видно, твой
бог очень могущественный: все может сделать! Адамо здесь! -
закричала она в приливе счастья, подняв обе руки, как будто
подставляя небу открытые ладони. И тут же толпа, окружавшая
Парсела, заголосила от радости.
- Да, ты выросла, - улыбнулся Парсел, незаметно
отворачиваясь.
Каждый раз, когда он глядел на волосы Ивоа, у него
перехватывало дыхание.
- Не стой на солнце, а то у тебя голова спечется, как
яйцо морской ласточки! - заметил Оту под дружный хохот таитян.
Иди ко мне, Адамо! Ты голоден?
- Очень, - признался Парсел.
И снова таитяне умиленно захохотали. Ивоа взяла руку.
Парсела, обняла его за шею, окутав волной душистых волос. Оту
схватил его за другую руку, и вот Парсела в сопровождении
ликующей толпы повлекли, потащили, чуть не перенесли на руках
ту сотню метров, что оставалась до хижины.
Он уже ступил на порог, как вдруг какой-то таитянин
атлетического сложения, на голову выше любого из собравшихся,
энергично растолкал толпу, приблизился к Адаму с сияющим
лицом, схватил его под мышки, легко поднял с земли, так что
лицо Парсела пришлось на уровне его лица, и несколько минут
держал, как младенца, над головой хохочущей толпы.
- А меня? - прокричал он, счастливо улыбаясь. - А меня ты
узнал, Адамо?
- Меани! - ответил Парсел, глаза его заблестели от
радости, и он совсем забыл, что нелепо болтается в воздухе.
- Он его узнал! - заорал Оту, не помня себя от счастья,
и, обведя толпу широким жестом, призвал своих подданных в
свидетели чуда.
- Адамо узнал Меани! - закричала толпа, точно так же
умиляясь и восхищаясь, как и тогда, когда Парсел не узнал
Ивоа.
Меани с горящими восторгом глазами опустил Парсела на
землю таким осторожным движением, словно боялся его сломать, и
радостные клики стали еще громче.
- Твои дети выросли, Оту, - начал было Парсел. - А ведь
прошло всего четыре года, прямо не верится...
Но докончить фразу ему не удалось. Ивоа снова бросилась
ему на шею, снова стала осыпать его поцелуями, шутливо
покусывая ухо, и под конец растрепала ему волосы. И снова
тяжелые благоухающие кудри девушки взметнулись возле самого
лица Парсела.
- Адамо голоден, - раскатисто захохотал Оту и вырвал
Парсела из объятий дочери, что вызвало в толпе новый приступ
веселья. - Входи, Адамо, - добавил он, описав рукой широкий
полукруг, и изящным, исполненным подлинно царственного величия
жестом он отпустил толпу, все так же добродушно смеясь и
лукаво подмигивая, будто никогда он и не сомневался, что
"Блоссом" непременно придет на Таити и Адамо вернется к ним.
Меани усадил Парсела на циновку и опустился напротив
гостя, не сводя с него глаз. Кожа у юноши была более темного
оттенка, чем у сестры, и Парсела, как всегда, поразило резкое.
несоответствие между нижней и верхней частью его лица:
по-девически округлый подбородок, большой рот с пухлыми губами
и неожиданно крупный орлиный нос, глубоко сидящие в орбитах
глаза, осененные угольно-черными ресницами, что придавало лицу
задумчивое, почти суровое выражение.
- Э, Адамо, э! Э, Адамо! Э, Адамо, э! - твердил он то
грустно, то радостно, стараясь передать модуляциями голоса
нахлынувшие на него воспоминания четырехлетней давности. И он
ритмично хлопал ладонью по циновке, словно под этот глухой,
мерный стук легче было представить себе счастливое будущее
озаренное присутствием Друга.
- Э, Адамо, э! Я помню, как ты боялся акул в лагуне,
вдруг проговорил он.
Он захохотал, а Оту и Ивоа последовали его примеру. Ведь
правда, Адамо боялся акул, боялся их миленьких акул в лагуне.
Меани стремительно, как пружина, поднялся с места,
нагнулся над Парселом, охватил его голову ладонями и в знак
любви тихонько стукнулся лбом о его лоб. Потом, положив руки
на плечи гостя, стал осторожно похлопывать его пальцами по
спине, восторженно на него глядя.
- Э, Адамо, э! - твердил он, не зная, как выразить
словами всю силу своей любви.
- Ауэ! - проговорил Оту. - Дай ему сначала поесть! За
разговорами много не съешь!
Ивоа протянула Парселу полное до краев блюдо, и, еще не
разглядев как следует его содержимое, Парсел уже по запаху до-
гадался, что ему предлагают сырую рыбу в лимонном соку. Меани
присел у входа, опершись спиной о косяк двери, а Оту устроился
у другого косяка, но так, чтобы не заслонять от гостя вид на
берег и лагуну. Подав пищу отцу и Меани, Ивоа не села на
циновку, а опустилась на колени справа и чуть позади гостя и
стала ждать, так как этикет запрещает таитянке есть
одновременно с мужчинами. Пальмовым листом она отгоняла от
Парсела мух и время от времени шутливо хлопала его по плечу.
Парсел чувствовал на себе ее взгляд, и сам краешком глаза
поглядывал на темную копну ее волос, но головы повернуть не
решался.
На Парселе были только брюки да рубашка; солнечные лучи,
вливаясь волнами в хижину, ласкали его босые ноги. С левой
стороны дверного проема вырисовывалось на светлом фоне темное
плечо Меани, и справа - такое же могучее, но не такое налитое,
не такое упругое, усохшее с годами, дрябловатое плечо Оту.
Парсел действительно был очень голоден. Ивоа то и дело
легонько проводила пальцами по его затылку, но он делал вид
что ничего не замечает. Он с наслаждением вдыхал аромат,
шедший от ее волос, и глядел прямо перед собой на стройные
стволы кокосовых пальм, на сверкавшую под солнцем лагуну, всю
в ярко-синих отсветах, всю в розовато-лиловых пятнах.
Ничем не нарушаемая тишина царила в хижине. Парсел
вспoмнил, что еда для таитян столь приятное занятие, что за
трапезой они предпочитают ничем не отвлекаться. Укрывшись в
тени хижины, подставив под ласку лучей только босые ноги, он
испытывал - какое-то необыкновенное ощущение свежести и
спокойствия. Как хорошо устроен мир: Оту и Меани сидят против
него, а Ивоа он может видеть чуть скосив правый глаз, когда
она нагибается и волосы ее скользят по его щеке. Он глядел на
своих друзей и чувствовал себя бесконечно счастливым. Какая
нежность в их взглядах! Сколько покоя в их душах! Он подумал:
"Вот эту минуту я буду вспоминать вечно", - но не успел еще
додумать, как его укололо жало пронзительного сожаления, будто
эта минута его жизни уже ушла безвозвратно.
- Адамо, - тревожно спросил Меани, - что с тобой? Твои
глаза грустят.
- Да так просто, пришла в голову одна мысль, Меани.
- Перитани! Перитани! - воскликнул Оту и помахал длинным
пальцем у себя перед носом, точно он уже давным-давно знал,
что перитани неисправимый народ. - Ешь, ешь и не надо слишком
много думать головой!
Парсел улыбнулся и опустил глаза на блюдо с рыбой. Оту
прав. Только тот по-настоящему счастлив, кто ясно, но в то же
время не слишком ясно сознает свое счастье. Нужно найти
золотую середину. Приходится лукавить с самим собой. Ты уверен
в своем счастье, но не настолько, чтобы признаваться в этом
даже себе.
Теплый благоуханный ветерок, прилетевший из глубин
острова, пронесся между кокосовых пальм, и Парсел увидел, как
высоко-высоко над хижиной закачались, осторожно шурша,
огромные пальмовые листья, будто растрепанные косы. Он с
наслаждением втянул в себя воздух.
- Пахнет Таити, - вслух произнес он.
- А чем пахнет Таити? - спросила Ивоа, кладя руки ему на
плечи.
- Цветком тиаре.
- Э, Адамо, э! - возразила Ивоа. - На Таити есть еще
много разных запахов. Есть запах ибиска, и запах плумерии, и
запах папоротника, и запах тмина. И запах жасмина, свежий, как
аромат кожи новорожденного. И есть запах, который приносит со
стороны плато горный ветер, предвещающий дождь. Когда вдохнешь
этот запах, хочется работать.
Оту захохотал и, вытянув свои сильные руки, далеко
отставил большой палец от остальных четырех, вывернул ладони,
покачал головой и сказал:
- Когда человек молод, Ивоа, он не должен работать
слишком много. Вот когда он постареет и ничего другого ему не
останется делать, тогда работа - удовольствие.
Парсел повернулся, посмотрел в широко расставленные
голубые глаза Ивоа и сказал слегка охрипшим голосом:
- И есть еще запах твоих волос, Ивоа.
Губы Ивоа медленно раздвинулись в улыбке, и, почувствовав
как бьется его сердце, Парсел подумал: "Она будет моею, когда
я захочу".
Чья-то черная тень заслонила проем двери. Парсел поднял
глаза. На пороге стоял Мэсон в застегнутом сюртуке, в галстуке
в туфлях. Особенно эти туфли удивили Парсела. Они были на
чищены до блеска, а пряжки так и сияли на солнце. Очевидно,
выходя из лодки, Мэсон снял туфли, а на берегу снова обулся.
- Мистер Парсел, - холодно и вежливо произнес Мэсон, не
удостоив таитян взглядом, - могу я с вами поговорить?
Парсел поднялся с места, вышел из хижины и отошел в
сторону вместе с Мэсоном.
- Мистер Парсел, - начал Мэсон начальственным тоном,
искоса поглядывая на растрепанную шевелюру, голую шею и босые
ноги своего помощника, - вы, как я вижу, более чем популярны
среди этих дикарей. Не представите ли вы меня их вождю?
- Я буду очень рад представить вас Оту, - сухо ответил
Парсел. - Оту - настоящий джентльмен.
- Ну что ж, представьте меня этому... джентльмену, -
проговорил Мэсон, - и расскажите им всю нашу историю.
- Ничего не скрывая?
- Да, ничего не скрывая, и сообщите ему наши планы.
Когда Оту и его дети увидели, что Адамо и вождь перитани
направляются к ним, они поднялись с места, а Оту вышел даже на
порог хижины, улыбнулся, выставил живот и, вытянув длинные
руки, с достоинством указал новому гостю на свое жилище,
приглашая войти.
Мэсон издали в подзорную трубу наблюдал за тем, какую
встречу устроили на берегу Парселу, и брезгливо морщился,
видя, как тот переходит из объятий в объятия; теперь он
испугался, что в свою очередь тоже станет объектом таких
исступленных ласк. Но ничего подобного не произошло. Меани и
Ивоа даже не подошли к нему и лишь молча наклонили голову, а
Оту, хоть и не скупился на вежливые жесты, тоже не протянул
гостю руки.
Мэсон уселся на циновку. Наступило долгое молчание.
Таитяне безмолвствовали почти торжественно. Мэсон, несколько
смущенный сдержанным приемом, кашлянул, покраснел, судорожно
моргнул и, наконец, ни на кого не глядя, рассказал о том, что
произошло на "Блоссоме", и изложил свои просьбы. Вождь слушал
его, качая головой, словно давным-давно предвидел эту речь, и
когда Адамо стал переводить, он снова закачал головой и учтиво
заулыбался, как будто не было ничего особенного в том, что
первый помощник на британском судне убил своего капитана и
взбунтовал экипаж.
Когда Парсел кончил переводить, Оту поднялся, заполнив
всю хижину своей массивной фигурой. Он произнес целую речь,
весьма цветистую, но весьма дельную, сопровождая ее
красноречивыми жестами. Он ни словом не упомянул о событиях,
разыгравшихся на "Блоссоме". Он говорил только о просьбах
Мэсона. Да, он даст командиру большой пироги провиант,
которого хватит на весь длинный переезд. Да, он даст ему козу
и своего собственного козла на развод, а также суку и кобеля;
и если вождь перитани желает, Оту может дать ему и пару диких
свиней, хотя эти животные во множестве водятся на всех
островах южных морей. Точно так же вождь повсюду найдет таро,
ямс, сладкий батат и хлебное дерево. Но если ему угодно, пусть
на всякий случай возьмет с собой корни и черенки растений, Оту
их тоже даст. Он сделает даже больше. В личном владении Оту
имеет единственную на всем Таити корову, а также единственного
быка: бык и корова - потомки тех животных, которых великий
капитан Кук (Оту произносил Туто, потому что в таитянском
языке буквы "к" не существует) подарил в свое время родителям
Оту. Оту в свою очередь дарит их вождю большой пироги.
Парсел переводил, улыбаясь про себя хитроумию Оту. Как
величественно он держался, предлагая в дар Мэсону корову и
быка! На самом же деле он просто не знал, как от них
отделаться. Таитяне не любят ни коровьего молока, ни коровьего
мяса. Кроме того, животные эти непомерной величины, они
ужасные обжоры и постоянно опустошают сады. И если бы не
память о великом дарителе, Оту давно велел бы их прирезать.
Хорошо еще, что он вовремя позаботился содержать раздельно
быка и телку, чтобы таким образом ограничить нежелательные
последствия великодушного дара, которым, по мнению таитян, да
и самого Оту, был сверх головы облагодетельствован его
покойный отец в те времена, когда мать Оту еще была
красавицей.
Когда Парсел кончил переводить, Оту вдруг испустил крик,
живо вскочил на ноги и бросился к двери.
- Табу, Адамо! Табу! Здесь у нас, на берегу! Адамо!
Скажи своему вождю, что на Таити это табу!
- Что это с ним? - нахмурился Масон. - Почему он вопит?
Как легко возбудимы эти туземцы! Где табу? Что табу,
Парсел?
- Ружья, капитан. Маклеод расхаживает с ружьем по берегу.
Очевидно, хочет поохотиться.
- Велите ему отнести ружье на судно, - сказал Мэсон. - Я
не желаю иметь неприятностей с черными.
Парсел бросился к лагуне и окликнул шотландца. Маклеод
обернулся, смерил Парсела презрительным взглядом и, так как
лейтенант почти бежал, соблаговолил пойти ему навстречу.
Маклеод, высокий, с длинными как ходули ногами, выделялся даже
среди матросов своей худобой: плечи у него были узкие,
костлявые, маленькие серые глазки блестели на его тонком, как
лезвие ножа, лице. Он никого не любил и на этом стоял твердо,
а уж офицеров и подавно. Не делал он исключения и для Парсела.
Однако особой ненависти к нему не питал: Парсел был
шотландцем.
Не дойдя до лейтенанта шагов десять, он перенес тяжесть
тела на левую ногу, далеко отставил правую, ружье положил на
сгиб локтя, показывая всем своим видом, что он брать на караул
не намерен. Со времени мятежа он держался с начальством
подчеркнуто дерзко, однако открытого неповиновения не
выказывал.
- Маклеод, - начал Парсел, делая вид, что не замечает
вызывающих манер матроса, - вот приказ капитана: ружье отнести
на судно. Ружья на Таити табу.
- А я-то собрался подстрелить дикую свинью, - ответил
Маклеод, покачав головой, и на его суровом, жестком лице вдруг
появилось то детское выражение, которое недавно так поразило
Парсела. Ему даже почудилось, что он школьный учитель,
отчитывающий нерадивого ученика.
- Дикую свинью! - рассмеялся Парсел. - Зачем вам
стрелять, попросите свинины у таитян. Они вам охотно ее дадут.
- Знаю, - презрительно процедил Маклеод, - я их хорошо
знаю. Тоже бывал в этой дыре. Это дурачье все готово отдать,
что у них есть. В башке у них пусто, вот оно в чем дело.
Счастье еще, что они рубашек не носят: а то бы и рубашку
отдали!
- А зачем им копить? - возразил Парсел. - У них всего
- Не всегда так будет, - недоверчиво произнес Маклеод с
таким видом, будто климат Таити вдруг может перемениться и
здесь станет так же сыро и холодно, как в его родном Хайленде,
а сейчас мне хотелось самому подстрелить свинью: не хочу я
ходить к этим голопузым болванам на поклон! Дадут! Дадут!
Только и знают, что давать! Вот уж и вправду дикари! А я,
представьте, не люблю, когда мне дают! Маклеоды никогда не
одолжались. Никогда! Сам я ничего не дарю! - с гордостью
добавил он. - И не желаю, чтобы мне дарили.
- Очень жаль, Маклеод, - сказал Парсел, - но ружье на
Таити, табу.
- Табу! Табу! Вот еще выдумали, дурачье! - Маклеод с
отвращением покачал головой. - На месте капитана я бы здесь
живо навел порядок! Будь я проклят, - добавил он, угрожающе
разведя руками, словно грозя всему острову, - будь я проклят,
но ружья-то у нас, так или нет? А раз так, то, значит, мы
здесь хозяева, ясно?
Даже не поклонившись Парселу, Маклеод зашагал к шлюпке,
стоявшей у берега. Парсел глядел ему вслед - длинный, тощий,
белобрысые волосы поредели на макушке, движения расхлябанные,
ружье несет небрежно на сгибе локтя.
Когда Парсел вернулся в хижину, Мэсон поднялся с циновки,
попросил своего помощника поблагодарить Оту и удалился. Этот
внезапный уход удивил таитян. Стоя на пороге, они следили
взглядом за удалявшимся вождем перитани. Дойдя до берега,
Мэсон сел на песок, снял туфли, поднялся с земли, кликнул
шлюпку и перешагнул через борт. Потом уселся на заднюю банку и
стал обуваться.
- Почему он не остался с нами? - удивленно спросила Ивоа.
- Что он будет делать на большой пироге?
- Ничего, - ответил Парсел. - Он решил не покидать судна,
пока мы будем стоять на Таити.
- Почему? - осведомился Меани. - Он нас не любит?
- Он даже не задумывается над такими вопросами, - ответил
Парсел, опускаясь на циновку.
Он обвел взглядом своих друзей. Снова вернулось радостное
ощущение свободы. В сущности, Мэсон не такой уж неприятный
субъект, просто в его присутствии все как-то линяет, гаснет.
- И тебе придется жить на острове с этим человеком... -
начал Оту и широко развел руками, как бы поясняя свою мысль.
- Он вовсе не злой, - улыбнулся Парсел. - И я прекрасно
лажу со всеми.
Но тут он вспомнил неприкрытую ненависть Симона, и лицо
его омрачилось.
- Э, Адамо, э! - сказала Ивоа. - Не грусти! Не хочу,
чтобы Адамо грустил, - порывисто заговорила она, взывая к отцу
и брату, будто они в силах были помешать Адамо грустить. - А
мне не нравится этот человек, который носит на ногах кожу
животных, не нравится.
- Ивоа! - прикрикнул Оту, удивленный тем, что его дочь
осмелилась без обиняков выразить свое мнение.
Прикрыв длинными ресницами голубые глаза, Ивоа спрятала
лицо на плече у Парсела.
- Почему же он тебе не нравится? -спросил Парсел.
Ивоа подняла голову и скорчила гримаску.
- Потому что он на меня не смотрел.
Парсел расхохотался.
- Верно! - подтвердил Меани, ударив рукой по циновке, а
потом хлопнул в ладоши. - Я тоже это заметил! Вождь перитани
боится Ивоа! И отца моего тоже боится, даже не глядел в его
сторону. Сидит, как черепаха, втянул голову и лапы и молчит.
Теперь рассмеялась Ивоа.
- Хо! Хо! - остановил ее Оту. - Так о госте не говорят.
Но и сам, не выдержав, рассмеялся. Ивоа тем временем
поднесла Парселу длинную плетеную корзину, до краев
наполненную апельсинами, манго, авокато и дикими бананами.
- Дай я очищу тебе апельсин, - предложила она, увидев,
что он взял плод.
Меани с живостью вскинул голову и посмотрел на Оту,
который ответил ему улыбкой. "Должно быть, - подумал Парсел, -
я не все понимаю в их языке". Он вопросительно посмотрел на
Ивоа. Почувствовав на себе его взгляд, девушка обернулась,
устремила на Парсела свои сияющие глаза и проговорила самым
обычным тоном, будто речь шла о простой прогулке:
- Адамо! Если ты хочешь, я поеду с тобой на твой остров.
Парсел посмотрел сначала на Оту, потом на Меани. Оба
улыбались. По-видимому, слова Ивоа их не удивили, даже не
взволновали.
- А ты поняла, Ивоа, что если ты поедешь со мной, то это
уж на всю жизнь? И ты больше никогда не увидишь Оту, - глухо
сказал он, беря девушку за руку.
- Поняла, - ответила Ивоа, не подымая глаз от апельсина и
усердно счищая с него кожуру.
Воцарилось молчание, Оту протянул вперед свои огромные
руки, вывернув ладони и отставив большой палец.
- Это ты не понимаешь, Адамо, - с улыбкой произнес он. -
У Ивоа всего только одна жизнь, а что важнее в ее жизни: я или
Адамо?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
- Так вот, - начал Мэсон, - поскольку мы отплываем
завтра, пора познакомиться с таитянами, которые вызвались нас
сопровождать. Сколько их у вас, мистер Парсел?
Мэсон сидел в своей каюте в той же самой позе, что и
несколько дней назад, перед разостланной на столе картой со
стаканом рома в руке. Однако кое-что все-таки изменилось. На
сей раз он предложил Парселу сесть.
- Шестеро, - ответил Парсел. - И вот как их зовут: Меани,
Тетаити, Меоро, Кори, Тими и Оху.
- Вы их знаете?
- Хорошо знаю только Меани и Тетаити. Остальных хуже.
Во всяком случае, все они богатырского сложения, и помощь
их будет нам весьма, полезна.
- Шестеро таитян, - озабоченно проговорил Мэсон, наклонив
свой квадратный череп. - Их шестеро да наших семеро, итого
тринадцать. Маловато, чтобы вести "Блоссом".
- Я еще не исчерпал списка, - сказал Парсел, - есть еще
двенадцать женщин, а таитянок совсем не трудно обучить
морскому делу.
- Женщины! - крикнул Мэсон. - Женщины на корабле!
Он вскочил так порывисто, что стянул со стола карту и
расплескал ром. Весь багровый, плотно стиснув губы, он стоял,
растерянно моргая, не находя слов. Потом сделал движение в
сторону Парсела, словно собираясь броситься на него, угрожающе
сбычился и завопил:
- Ни за что! Слышите, мистер Парсел, ни за что!
Наступило молчание. Парсел нагнулся, поднял двумя
пальцами с полу карту и протянул ее капитану.
- Боюсь, что у нас нет выбора, - кротко, проговорил он.
Таитяне без женщин не поедут. Да и наши люди тоже. Они боятся,
что обнаруженный вами остров окажется необитаемым...
- Женщины на корабле, мистер Парсел! Нет, вы
представляете себе, что это такое? - повторил Мэсон, и его
серо-голубые глазки чуть не вылезли из орбит, такой чудовищной
показалась ему эта перспектива.
- Откровенно говоря, и обстоятельства не совсем
обычные, заметил Парсел.
- Но женщины на корабле! - снова повторил Мэсон и от
негодования забылся до такой степени, что на манер таитян даже
воздел руки к небу.
Парсел выждал несколько секунд.
- Боюсь, что вам не удастся им отказать, - наконец
произнес он. - Таитяне не захотят поехать. А матросы способны
захватить корабль, высадить нас с вами на берег и отправиться
в плавание без нас.
- И они сядут на риф, - презрительно бросил Мэсон.
Возможно, но мы-то с вами останемся сидеть в Таити на
песке...
Мэсон опустился на стул, разложил перед собой карту и
сказал, не подымая глаз:
- А сколько их?
- Двенадцать, - ответил Парсел, тоже садясь. - Вот их
имена.
- Имена меня не интересуют, - взорвался Мэсон и махнул
правой рукой, как бы отметая от себя всех женщин мира.
Опять воцарилось молчание, потом Мэсон проговорил уже
более спокойным тоном:
- Придется поместить их отдельно от мужчин.
Парсел прищурился. Эта мера предосторожности показалась
ему смехотворной.
- Конечно, - произнес он равнодушным тоном, - я помещу их
отдельно.
Мэсон залпом осушил стакан рома и поставил его на стол;
очевидно, он уже примирился с неизбежным.
- Возьмите на себя все хлопоты, связанные с ними, -
проговорил он, - я не желаю слышать об этих женщинах.
- Есть, капитан.
Парсел положил список в карман, но продолжал сидеть.
- С вашего разрешения, - начал он, - я хочу сказать вам
еще кое-что.
И добавил:
- О том, что меня беспокоит.
- Говорите, - буркнул Мэсон, подозрительно глядя на
своего помощника.
"Он уже насторожился", - подумал Парсел и проговорил:
- Если обнаруженный вами остров необитаем, встает
неразрешимый вопрос: наша колония насчитывает девять британцев
и шесть таитян. Итого пятнадцать мужчин. А женщин всего
двенадцать.
- Ну и что же? - сухо бросил Мэсон.
- Трое мужчин останутся без женщин.
- Ну и что же? - повторил Мэсон.
- Боюсь, как бы это не создало весьма опасной ситуации.
Итак, я вам предлагаю или отчислить трех таитян...
- Это немыслимо, - все так же сухо произнес Мэсон.
- Или взять с собой еще трех таитянок...
Эти слова произвели на Мэсона неожиданное для Парсела
действие. Капитан молча взглянул на него, потом замигал, руки
его затряслись, лицо побагровело от ярости.
- Ни за что! - рявкнул он, подымаясь во весь рост. - Как
вам не стыдно, мистер Парсел, делать мне подобные предложения.
И так у нас слишком много женщин! Они меня ни с какой стороны
не интересуют! - добавил он, подымая руку, словно принося
торжественную клятву. - Не желаю даже говорить о них. Если я
избрал карьеру моряка, то в надежде, что хоть на борту... - Не
докончив фразы, он снова загремел: - Мистер Парсел, вы отлично
знаете, что если бы речь шла даже о моих личных удобствах, я
бы все равно ни одной женщины на корабль не взял! А вы стоите
тут передо мной и хладнокровно предлагаете... Мистер Парсел! Я
знал в жизни лишь одну порядочную женщину... мою собственную
сестру. А все прочие лишь... все прочие лишь... Что касается
меня, - добавил он, очевидно отказавшись от более точной
характеристики представительниц ненавистного ему пола, - я не
заинтересован в том, чтобы оставлять после себя потомство...
Двенадцать женщин! - завопил он в новом приступе ярости. -
Двенадцать! На борту моего судна! Двенадцать полуголых тварей,
которые с утра до вечера будут щебетать и стрекотать на
капитанском мостике, - добавил он, с омерзением скривив губы,
как будто таитянки в его глазах были чем-то вроде попугаев или
чаек. - Так знайте, мистер Парсел, и сообщите от моего имени
экипажу, что я предпочту остаться на Таити и уж лучше
собственной рукой надену себе петлю на шею, чем соглашусь при-
нять на борт "Блоссома" хоть одну женщину сверх вашего списка!
Он с трудом перевел дыхание и проговорил более спокойным
тоном, желая прекратить дальнейшую дискуссию:
- Вопрос исчерпан, мистер Парсел!
Парсел холодно откланялся и, дрожа от бешенства, вышел из
каюты. "Какое безумие! Какая неслыханная глупость! Мэсон
больше заботится о потомстве своих коз и своих свиней, чем о
том, чтобы найти пару каждому будущему колонисту. Какое
идиотское упрямство, - подумал он в новом приступе гнева. - Не
все ли ему равно взять пятнадцать или двенадцать женщин!"
Напрасно Мэсон так пренебрежительно отзывался о
таитянках, они этого ничуть не заслуживали, хотя бы потому,
что славились своей физической силой и сноровкой. Почти так же
быстро, как мужчины, они научились управляться со снастями,
отдавать рифы и крепить паруса. Не прошло и недели, как
"Блоссом" отвалил от Таити, и женщины за это время успели
стать вполне сносными матросами. Любопытно было смотреть, как
по команде Парсела они карабкались по вантам, взбирались на
головокружительную высоту, на самую верхушку мачт, и все это
со смехом, песнями, пронзительными возгласами.
На девятый день плавания "Блоссом" попал в полосу бурь, и
Мэсон приказал лечь в дрейф. Парсел послал матросов на мачты и
реи. Видя опасность, они поспешно бросились выполнять команду,
хотя всю неделю, пока длилось плавание, не особенно
усердствовали. Зато все таитяне, за исключением Меани и
Тетаити, не двинулись с места. Возможно, будь они на своих
собственных пирогах, буря не так бы их напугала. Но килевая
качка, грозные удары волн о борт судна - все это привело их в
трепет. Сбившись в кубрике, полуголые, замерзшие, измученные
морской болезнью, они робко жались друг к другу, и лица их
посерели от страха. Ничто не могло вывести их из этого
состояния - они решили, что всему пришел конец.
Буря утихла еще до ночи, и, откровенно говоря, "Блоссому"
ни на минуту не грозила настоящая опасность. Но этот эпизод
испортил дружеские отношения между таитянами и матросами.
Экипаж не простил "черномазым", что они "бросили" их в трудную
минуту.
Снова засияло солнце, но вместе с наступлением хорошей
погоды стих ветер, люди задыхались от жары, а "Блоссом"
еле-еле полз по густой, как масло, воде. Все застыло в
неподвижности. Казалось, движется одно лишь солнце. Паруса
обвисли, жалкие, дряблые, сморщенные, как старушечья кожа, по
меткому выражению Маклеода. Ни разу не повеяло свежестью, нос
корабля разрезал неподвижную, без единой морщинки морскую
гладь. Горизонт как бы замкнул судно в своем огненном кольце,
и временами Парселу чудилось, будто океан постепенно густеет
вокруг "Блоссома", как застывающее желе.
Как-то утром старик Джонсон показал Парселу картофельные
очистки, плававшие у борта, хотя их выбросили в море еще
накануне. За пятьдесят лет плавания он впервые видел такое.
Перегнувшись через бак, матросы с утра до вечера ловили на
удочку рыбу. Таитяне выезжали на вельботе в открытое море и,
стоя на банке во весь рост с гарпуном в руке, подстерегали до-
бычу. Но все живое словно ушло из этого моря, славившегося
обилием рыбы. Даже акулы отстали от "Блоссома", словно им тоже
опостылела эта неподвижность.
Глядя на пустое небо, мертвое море, тусклые краски,
человек чувствовал себя так, словно он по воле злого рока
очутился на какой-то давно окаменевшей планете, которая уже
никогда не выпустит своей жертвы. Знойные лучи выбелили
паруса, растопили смолу между досок. Обшивка над ватерлинией
начала расходиться, хотя ее дважды в день поливали морской
водой из огромных ведер. Матросы обвязывали босые ноги
тряпками - до того раскалилась палуба.
Запасы питьевой воды подходили к концу, и Мэсон посадил
экипаж на скудный паек. Пришлось пожертвовать сначала быком, а
потом и коровой. Затем съели козу с козлом, диких свиней,
обеих собак, и из живых существ на борту остались только люди.
Прошла еще неделя, и наконец с запада подул ветер, морща
океанскую гладь. Паруса угрожающе надулись, снасти задрожали
под напором ветра; заходила под ногами палуба, и грузное
трехмачтовое судно, высоко задрав над волнами нос, с легкостью
птицы понеслось вперед.
А через час "Блоссом" врезался в огромную стаю летающих
рыб. Они с размаху шлепались на палубу, с судна было видно,
как в прозрачной воде их преследуют золотые дорады. Парсел
приказал рулевому ослабить паруса, матросы закинули удочки и
через четверть часа наловили уйму дорад. Вскоре после шумного
лова, впрочем похожего больше на бойню, был готов обед -
первый настоящий обед после недели поста.
К концу трапезы небо вдруг потемнело, в воздухе разлилась
упоительная прохлада и начался дождь. На палубу вытащили все,
какие были, сосуды-бочки, ведра, растянули парусину. Таитяне
скинули свои парео и, подняв к небу ладони, закинув головы,
вопили от восторга, ловя ртом дождевые капли.
Потом постепенно эти почти непроизвольные движения
перешли в танец. Мужчины начали мерно бить в ладоши, а женщины
затянули протяжную песню, без слов. Напев ширился, убыстрялся,
становился все громче, прерывистее. Темные тела таитянок
лоснились под дождем. Они топтались на месте, еле перебирая
ногами; плечи, по которым рассыпались черные густые волосы,
были неподвижны, и лишь в круговом движении широких бедер
сосредоточивалась вся жизнь, вся пляска.
Матросы, за исключением Смэджа, разделись, и Парселу
почудилось, что сейчас все они тоже пустятся в пляс: так
заразительно было неистовство таитян. Но нет, они остались
стоять на баке под потоками дождевой воды, как под душем, и
издали поглядывали на танцоров, награждая друг друга
дружескими тычками, видимо смущенные своей наготой. "Вот она,
иллюстрация к библии, - с улыбкой подумал про себя Парсел. -
Таитянин - это человек до грехопадения. А перитани - человек
после грехопадения".
Следя за тем, как наполняется водой парусина, Парсел
уголком глаза поглядывал на палубу. Его поразило поведение
Смэджа. Один лишь коротышка Смэдж не снял рубахи и штанов, он
держался в стороне от своих и чужих. Он прислонился к лееру
между двух шлюпок и выглядывал оттуда, как из норы, сутулый,
щуплый, грудь у него была впалая, а одно плечо выше другого.
Седеющие волосы упали ему на лоб, брови угрюмо сошлись над
острым носом, а нижняя губа презрительно отвисла. Сгорбившись,
сжавшись в комок, он бросал на таитян ненавидящие взгляды, и в
его крохотных крысиных глазках горела злоба.
Вдруг Парсел услышал призывный крик женщины: - Жоно!
Жоно! Жоно!
Он обернулся, но дождь, с силой ударивший в лицо, на миг
ослепил его. От группы таитянок отделилась высокая массивная
фигура и направилась к матросам. Потом внезапно остановилась.
Это была Омаата.
Все взгляды, как по команде, обратились в ее сторону.
Великолепное темно-коричневое тело, шесть футов пять вершков
роста. И хотя члены Омааты в отдельности значительно превосхо-
дили обычные человеческие размеры, все вместе создавало
какую-то удивительную гармонию. Матросы молча уставились на
нее. После отплытия с Таити они говорили об Омаате чаще, чем о
всех других женщинах. Они почтительно восхищались шириной ее
бедер, мощной спиной, огромными грудями. Ее физическая сила
успела стать легендарной и давала повод для сотни самых
невероятных выдумок. То она дружески хлопнула по плечу
Маклеода, но не рассчитала силы удара, и бедняга рухнул на
палубу, да еще отлетел шагов на двадцать. То она сломала шест,
просто опершись на него. То, желая позабавиться, разорвала
конец толщиной с человеческую руку. Матросы любили пошутить
насчет того, что будет, если такая великанша влюбятся в
коротышку Смэджа. Строились самые невероятные предположения,
причем некоторые весьма двусмысленного характера. Но
большинство сходилось на том, что Смэдж просто задохнется.
Омаата сделала еще несколько шагов, солнечный луч,
прорвав черные тучи, скользнул по ее фигуре, и матросы могли
теперь сколько душе угодно любоваться мощными выпуклостями.
Парсел прищурился. Матросы походили на котов, восхищенно и
боязливо любующихся огромной тигрицей.
- Жоно! Жоно! - крикнула Омаата своим грудным голосом.
- Да иди же ты! - обратился Маклеод к Джону Ханту,
подталкивая его в спину.
Хант повиновался и, тяжело ступая, приблизился к Омаате.
Он был одного с ней роста, такой же массивный, разве что
чуточку пошире, и весь от подбородка до лодыжек покрыт
волосами, чем заслужил уважение таитян, лишенных
растительности на теле. Джон глядел на Омаату своими
маленькими свиными глазками. Его покрытое рыжей щетиной лицо,
казалось, было размозжено, расплющено ударом нечеловеческой
силы, отчего раздалось чуть ли не вдвое в ширину и утратило
нормальные очертания. Однако вид у него был сейчас не такой
сонный, как обычно, и даже казалось, что он вот-вот улыбнется.
А Омаата хохотала, показывая свои крупные белые зубы, и
отсветы закатного солнца играли в ее огромных, как озера,
глазах. С минуту они простояли лицом к лицу; потом Омаата,
видимо, поняла, что ее Жоно тяжелодум и не следует его
торопить. Она взяла его за руку, втянула в круг танцующих я,
не спуская с него глаз, начала волнообразно вращать бедрами,
гортанно подпевая в такт пляске.
- Жоно! Жоно! Жоно! Таитяне, хлопая в ладоши,
приблизились к Ханту. Меани дружески ударил его по плечу и
начал плясать с ним рядом, как бы желая приободрить.
А Омаата скандировала без передышки:
- Жоно! Жоно! Жоно! Вдруг Хант шевельнулся, слегка согнул
в колене ногу, потом другую и, неуклюже размахивая руками,
стал топтаться на месте как медведь, не отрывая своих
маленьких голубоватых глазок от Омааты. В эту минуту черные
тучи, заволакивавшие небосвод, вдруг слегка разошлись, и, хотя
теплый тропический дождь лил с прежней силой, на западе низко
над морем проглянуло солнце. И сразу на фоне чернильно-темного
неба с почти фантастической четкостью вырисовался весь белый
силуэт "Блоссома", с его мачтами, парусами, палубой; солнечные
лучи, пробежав по морю длинными ровными полосами, вдруг сбоку,
почти горизонтально осветили группу танцоров, отбросив на
палубу их нелепо вытянутые тени, позолотив рыжую шерсть Ханта.
- Жоно! Жоно! Жоно!
В грудном г...
