страница №1
Степан Королев. Рассказы
1. Салим
2. Вирус
3. Все сошли с ума
4. Девушка с рекламного плаката
5. Alter Omnia
Салим
Салим Цзайлиев родился в 2740 году в городе Урумчи
Уйгурской провинции королевства Тибет. Отец его был наполовину
монголом, наполовину сибиряком, мать — сибироузбечкой. Жизнь
Салима совпала с золотым веком и распадом Сибирской империи, к
процветанию и развалу которой он успел приложить руку. Воин и
ученый, он был идеальным сибиряком, смуглый, крепкий, среднего
роста, с раскосыми глазами — образцовый подданный своего
императора. И судьба его складывалась так, как писалось в
книгах для молодежи, но, как водится, редко бывало на самом
деле.
После первой школы, где дети учились с пяти до десяти лет,
мальчика устроили в государственный буддийский монастырь,
который в семнадцать лет он благополучно закончил. В те годы
мусульманство еще не было единственной разрешенной религией
империи, но уже становилось ясно, что знание основ иного
вероисповедания совершенно не пригодится в жизни молодому
человеку. Всевозможные секты искоренили полностью за двести лет
до рождения Салима, немного буддистов оставалось в Индии,
Тибете и Китае, а христиан — в Руссии. Спустя одиннадцать лет
после того, как Салим покинул монастырь, последний был
полностью переформирован и стал Государственным Урумчинским
университетом имени Императора Халоева (правил Сибирской
Империей в 2698-2713 гг.).
Год после окончания обучения юноша проработал на Третьей
Фабрике электронных приборов. Он жил в фабричной казарме, и о
смерти матери тем летом узнал лишь некоторое время спустя.
Получив двухдневный отпуск, Салим не застал отца дома: началась
война с Японией, и отца как неженатого сорокалетнего мужчину
призвали в армию в первую очередь. Через два года он погибнет в
морском сражении у островов Сакисима.
Этот конфликт был развязан Кхмерией — маленьким
индокитайским государством, оставшимся независимым благодаря
случайному стечению обстоятельств. В годы Большой Индокитайской
Войны (2385-2388 гг.) Вторая Европа оказывала подавляющее
влияние на мировые события. Европа тогда вела боевые действия с
Сибирской Империей в Прикаспии и Аравии, и требовала, чтобы
всеми государствами соблюдались всевозможные договоры и правила
ведения мировых войн. Все цивилизованные силы по эту сторону
Туманного занавеса воспротивились тотальной оккупации и
присоединению к Империи азиатских стран, и в угоду лицемерным
политикам были оставлены три маленьких государства — Кхмерия,
Дравидия и Цейлон. Во времена Салима Кхмерию уже лет сто как
считали в Ново-Сибирске одним из королевств Империи.
Индонезийская федерация была вечным противником Сибирской
Империи. За ее спиной стоял Австралийский Союз, единственная
реальная сила, способная противостоять сибирякам. Только
многовековые традиции мешали окончательно объединиться этим
юго-восточным федерациям. Состоявшая с ними в военном союзе
Япония получила добро на открытие локальной войны за Курильские
острова. На протяжении без малого тысячи лет эти жалкие клочки
суши то уходили от японцев, то возвращались. Давно уже
умалилось их стратегическое значение, но остались принципы,
государственная политика, наконец просто повод задевать
ненавистного соседа. Потому, наверно, никто не стер эти острова
с лица земли до сих пор.
В 2758 году Салим Цзайлиев был призван в имперскую армию.
Он имел неплохое образование, немного поработал с электроникой,
поэтому его определили в Самодию на базу космического слежения.
Именно в этот год молодой человек многому научился и имел
возможность сколько угодно наблюдать Туманный занавес.
Впоследствии он сделал на этом научную карьеру, даже не раскрыв
сути явления.
Ладный и ловкий, обученный восточным единоборствам, Салим
даже в самодийской глуши был замечен тренерами армейских
спортивных организаций. Он неоднократно защищал спортивную
честь базы на внутриармейских соревнованиях, а затем был
переведен в Спортивный легион в Тунгустане. Приписана часть
была к Томску-на-Оби, однако большую часть времени спортсмены
проводили в Ново-Сибирске. Так Салим впервые попал в столицу
Сибирской Империи, самый большой, величественный, красивый и
безобразный город мира. Так когда-то называли американский
Нью-Йорк, теперь этот титул почти принадлежит Денверу.
Как выглядят американские великие города в то время никто
не знал, какими они были раньше — никто не помнил. Скрыв за
Туманным занавесом оба американских континента, их население
отрезало себя от остального мира, где, вследствие дисбаланса
сил, мгновенно расцвела Сибирская империя. Незадолго до
описываемых событий был найден способ кое-что видеть сквозь
Занавес; Салим сам наблюдал за поверхностью Североамериканского
континента в небольшие "форточки" — прорехи в Занавесе,
появляющиеся на несколько минут и различимые только специальной
аппаратурой. Все достопримечательности, которые он разглядел --
это скалы Большого каньона и пляжи Флориды со множеством
обнаженных людей. На первое молодой воин, выросший близ
Гималаев, не обратил бы внимания, если бы не его напарник --
десятник второго срока службы. Вторую картину он наблюдал в
одиночестве, и рассудок его получил достойное испытание.
Сибирские нравы категорически исключали малейшие намеки на
эротику. Разумеется, все, что видел Салим, заснятое на диск
вскоре увидело его начальство. После подобных зрелищ
наблюдателей обычно отстраняли, хотя никакой логики в этом нет.
Цзайлиев оказался одним из лучших ушуистов Сибирской
империи, и его уже собирались выдвинуть на международные
соревнования, но не 2761 года в Бейруте — Израиль не был
дружественным Империи государством, и в эту страну новичка
отпускать не решились, — а 2762, которые должны были пройти в
Республике Русь, в городе Нижний Новгород. Однако за несколько
месяцев до этого в бою на римских мечах на первенство
Тунгустана Салим убил на месте соперника. Тот оказался
претендентом на звание чемпиона Тунгусского королевства, и
бедняга был буквально рассечен надвое в области грудной клетки.
Борец Цзайлиев был отстранен от соревнований этого уровня и
выше на три года.
Но тренировки и бои продолжались. Королевский дом
Манчжурии предложил Салиму годовой гладиаторский контракт.
Гладиаторские бои не являлись спортом, но воину было обещано
восстановление спортивных прав на территории королевства.
Командование ничего не имело против, и Салим приступил к
жестоким битвам.
Карьера гладиатора окончилась для него неудачно. Проведя
пятнадцать выигрышных боев, на шестнадцатом он получил травму
позвоночника. Это спасло ему жизнь, потому что по гладиаторским
правилам искалеченного бойца не убивают. Но ни спортсменом, ни
солдатом Салим быть уже не мог.
Однако Цзайлиевым давно уже заинтересовалось командование
Сибирского Легиона Особого Назначения (СЛОН). По приказу
Цихаева (Министр обороны Сибирской Империи в 2753-2777 гг.) он
был доставлен с травмой в ведущий госпиталь для высшего
армейского состава в Харбине. Чудодейственные методики
восстановили двигательную способность ног, и в 2764 году Салим
стал бойцом СЛОНа.
СЛОН был особой воинской частью. Тогда как прочие легионы
Империи насчитывали по десять сотен солдат (сотни в свою
очередь делились на десятки), в СЛОНе было всего около двухсот
человек. Этот легион делился только на десятки, и каждая
получала одно задание и выполняла его. Бойцы легиона погибали
редко, хотя постоянно участвовали в диверсионных,
террористических актах на территории враждебных государств.
Опыт, умения и способность к выживанию легионеров были отточены
до предела. Если они получали задание уничтожить правительство
какой-либо страны, они его выполняли. Единственный случай
массовой гибели легионеров СЛОНа имел место во время попытки в
2697 году проникнуть сквозь Туманный занавес. С тех пор
невыполнимых заданий легион не получал.
За годы, проведенные в Легионе Особого Назначения, Салим
участвовал в более чем двухстах операций практически во всех
странах по эту сторону Занавеса. Самыми крупными актами были
захват и удерживание в заложниках в течение девяноста дней
премьер-министра Индонезийской федерации; подготовка и
проведение дворцового переворота в Королевстве Банту;
уничтожение Радикальной Коммунистической Партии Судана;
знаменитые Одиннадцать Поджогов в Петербурге, план каждого из
которых объявлялся террористами за три дня, и все они
проводились по этому плану, причем власти Славянии никак не
сумели воспрепятствовать ни одному из них.
В возрасте двадцати девяти лет Салим оставил СЛОН и был
направлен сотником в 23-й Иранский легион. Войны Мусульманских
Княжеств, вот уже триста лет перекраивающих свои границы,
достигли наконец той точки, когда Сибирская Империя приняла
решение вмешаться.
Мусульманские Княжества занимали весь юг
Восточно-европейской равнины и Восточные Карпаты. Для ведения
войны за их присоединение Сибирская империя выдвинула около ста
легионов из состава армий Аравийского, Иранского и
Тюркестанского королевств. Легион Салима вел боевые действия в
Крыму. Это было единственное место, где применилось ядерное
оружие — впервые после Пятой Мировой (Звездной) войны. Салим
получил тяжелые ожоги и его доставили в госпиталь в Багдаде.
Всего пять человек из 23-го Иранского легиона остались в живых;
все они стали инвалидами разной степени тяжести; их расселили
на Новосибирских островах в Ледовитом океане.
Попасть на острова или уехать с них без специального
разрешения было невозможно. Туда ссылали калек, а охранял
остров особый легион, составленный из солдат, получивших три
предупреждения за необоснованную жестокость к противнику. Надо
сказать, что для сибирской армии это означало законченное
зверство. Кроме того, на островах располагалась
научно-исследовательская станция космического наблюдения.
Вскоре Салим стал работать в одной из ее лабораторий. Помог
опыт на аналогичной военной базе, а также безупречная
репутация.
В 2774 году Салим уже имел возможность наблюдать Туманный
занавес и проводить опыты в своей лаборатории, которую, правда,
ему приходилось делить еще с тремя молодыми учеными. В 2775
году в этой лаборатории было сгенерировано поле, аналогичное
тому, что образует непреодолимую границу между двумя
американскими материками и прочим миром. Размер тумана был
менее миллиметра в поперечнике, а просуществовал он около одной
сотой секунды, но Салиму это явление дало шанс вернуться в
прежнюю жизнь. После ряда опытов, в которых ему удалось
увеличить размеры тумана до двух-трех миллиметров и удерживать
его почти полсекунды, Салима Цзайлиева перевели в
Ново-Сибирские военные лаборатории, где одновременно с
продолжением работы он мог получать лучшее в Империи лечение.
Спустя три года работ произошло несчастье. Плановый опыт
ставился без участия Салима. Один лаборант решил попробовать
туман "на ощупь", и произошла серия взрывов. Лаборатория была
уничтожена, а область тумана приобрела размеры куба со стороной
около десяти метров и стабильность на несколько часов. После
трагедии Салим настоял на переводе его отделения на орбитальную
станцию "Тунгус". Этому способствовал установленный ранее факт,
что отсутствие земного гравитационного поля благоприятствует
опытам. И, наконец, накануне своего сорокалетия Салим Цзайлиев
получил стабильный туман заданной формы и размеров и мог
произвольно устранять его.
Полтора года на орбитальной станции, с которой Салим как
главный научный работник мог беспрепятственно наблюдать любую
область Земли, не могли не сместить его мировоззрения. Он
принял решение покинуть Сибирскую империю и поселиться в
Австралии, где смог бы завершить исследования тумана и снять
Занавес. Салима влекла Америка; то была совершенно другая
цивилизация, отрезанная от этой половины Земли более пятисот
лет назад. Как теперь известно, Туманный занавес не был создан
специально для изоляции и не поддерживался американскими
государствами. Возможно, нечто подобное и предполагалось
проектом, но военно-исследовательский центр на Луне,
занимавшейся этой разработкой, был уничтожен неожиданным
обстрелом в самом начале Звездной войны. В этот момент и возник
Занавес. Отрезанная часть американской армии без поддержки
быстро проиграла эту войну.
Теперь Салим стал человеком, способным принести
освобождение всем землянам. Он мог убрать Занавес и объединить
обе половины планеты, мог дать любой стороне самое мощное для
того времени оружие. Однако сам оставался почти заключенным --
привилегированным, но под надежной охраной. У сибирских властей
не было причин сомневаться в нем, просто его знания оберегались
так же, как безопасность самого Императора.
У Салима был друг — Юб Иншаев, — которому он доверился.
Друг оказался предателем, но помешать осуществлению плана не
успел. Почувствовав, что Юб не разделяет его умонастроений,
Салим принял меры. Вспомнив годы, проведенные в СЛОНе, он
устранил предателя. После этого Салим решил в одиночку
захватить станцию.
Когда его действия обнаружили, из строя было выведено две
трети находящихся на "Тунгусе" людей. Аппаратура связи с землей
была повреждена, но управление передавалось станции только
командой снизу. Центр мог выслать подкрепление, но это заняло
бы несколько суток. Можно было сажать станцию, но это тоже
долгий процесс: такие огромные космические сооружения как
"Тунгус" отправлялись в космос и спускались по частям, и уж
конечно без людей. А если людей не принимать в расчет... Тогда
можно просто изменить орбиту — это заняло бы всего несколько
часов и уничтожило все живое на станции. Но Империя могла
пренебречь жизнями этих людей. Даже жизнью Салима Цзайлиева.
Он заблокировал остаток экипажа в "безопасных" отсеках.
Рубка, лаборатория, энергоблок и двигатели были в его руках.
Выйдя на связь с центром, он сообщил, что произошла авария.
Попросил передать управление станции. Ему отказали, посоветовав
держаться. Сказали, что помощь скоро прибудет. Было похоже, что
ему не верят. Салим прошел в лабораторию и настроил приборы
так, чтобы туман был сгенерирован через пять часов в отсеке,
где заперты его коллеги и охрана. Затем облачился в аварийный
скафандр — такие были даже на имперских станциях: запас
воздуха на двое суток, литр воды, комплект индивидуального
лучевого оружия и маленький ракетный двигатель. А также ампула
усыпляющего газа. Все вполне гуманно. Передатчик включался
автоматически при попадании в безвоздушную среду и посылал
специальный код, на который могли отреагировать только службы
Империи. В первую очередь Салим сломал его.
Совершенно невероятна история спасения Салима. Через
несколько часов после взрыва станции поблизости появились
имазигенские спутники-пираты. Имазигения, нищая африканская
страна, соблюдавшая продажный нейтралитет, занималась кражей
чужих спутников на государственном уровне. Из летательных
аппаратов добывались драгоценные металлы, а если попадались
новейшие разработки, то приборы и технологии продавались всем,
кто готов хоть сколько-нибудь заплатить. Для этого Имазигения
наполнила околоземное пространство огромным количеством
спутников-пиратов, один из которых захватил Салима. Еще одним
чудом было то, что пират оказался полон всякого барахла и
спустился на землю сразу же. Обычно они крутятся на орбите
месяцами.
Так Салим очутился в плену у Имазигении. Эта страна могла
его выдать Сибирской империи сразу же, как та потребовала бы
этого. А она, можно не сомневаться, потребовала бы, как только
узнала, где Салим. И он бежал.
Граница между Имазигенией и Либерией была символической.
Любой мог спокойно пересечь ее в нескольких километрах от
дороги, если не хотел показывать документы. Салиму предъявить
было нечего, но, отойдя от шоссе километра три, он, не зная
того, проходил всего в сотне метров от заброшенной дороги между
вымершими городками Гавал в Имазигении и Телимеле в Либерии.
Контрольный пункт, однако, все еще оставался, и Салим попал в
руки властей Либерии.
Как подданный Сибирского императора, не нарушивший никаких
законов Либерии, Салим автоматически получил убежище в этой
стране. Тем временем его местонахождение было установлено.
Стало известно, что против него встает вся Империя, и беглеца
отправили в германский городок Бильбау на побережье Бискайского
залива. В Европу Сибирская империя совалась очень осторожно.
Но вскоре весь мир понял, как опасен этот беглый сибиряк.
Либерийские радикальные империалисты подняли небывалый мятеж и
провели правительственный переворот. Все чиновники, имевшие
отношение к государственному управлению, были умерщвлены с
помощью изощренных публичных пыток. Вмешательство европейских
государств и Австралийского Союза позволило навести в Либерии
порядок в течение полугода. Таким образом эта страна
поплатилось за то, что сокрыла и позволила бежать Салиму
Цзайлиеву. Нет никакого сомнения, что организацией беспорядков
занимались его бывшие сослуживцы из Сибирского Легиона Особого
Назначения, и не один десяток из них пополнил свой послужной
список такой блестящей операцией.
Салима тайно переправили на Гавайи, где он продолжил свои
исследования Тумана. Им был продуман теоретически безопасный
способ снятия Занавеса, а последние годы жизни он посвятил
разработкам нового стратегического оружия с использованием
этого эффекта. Снятию Занавеса препятствовали соображения о
неготовности к этому событию другой стороны, то есть Америки, а
попытки открытия ворот для прохода делегаций, чтобы провести
переговоры и выяснить степень опасности воссоединения,
закончились неуспешно.
В возрасте сорока четырех лет у Салима был обнаружен рак.
Его уложили в клинику в Аделаиде и погрузили в анабиоз.
Согласно завещанию, его должны были вернуть к жизни не когда
появится возможность исцелить данный вид опухоли, а когда
откроют первые ворота в Туманном занавесе. Это произошло в 2791
году. Салим Цзайлиев был в составе первой делегации на
американские континенты. Аппаратура, удерживавшая ворота в
Занавесе открытыми, отказала, и делегация осталась по ту
сторону на полтора года. Салим Цзайлиев умер 17 января 2792
года в Денвере, столице Северной Америки. В 2930 году
перезахоронен в мемориальном комплексе города Урумчи.
Вирус
Это утро в конце лета на берегу озера было пасмурным и
ветреным. Около восьми часов по тропинке, терпеливо повторяющей
причудливую линию берега, брел дачник. Очевидно, он вышел с
рассветом, потому что ближайший поселок находился часах в трех
такой неторопливой ходьбы.
Впереди него, постоянно оглядываясь, так же неспешно гулял
доберман. Первое возбуждение от прогулки по лесу давно прошло,
и собака, привычная к долгим одиноким блужданиям хозяина, шла
метрах в десяти впереди, вопросительно оглядываясь, когда тот
останавливался рассеянно поворошить ботинком кустик черники или
посмотреть на линию горизонта, где сходились две напряженно
серые стихии.
В этом месте на их пути был небольшой полуостров, и
тропинка предоставляла выбор: продолжить путь вдоль берега или
срезать. Собака, знавшая привычки хозяина, оглянулась и
свернула с короткого пути.
Человек остановился, выудил из кармана мятую сигарету,
закурил и огляделся. Что-то на удаленном конце полуострова
привлекло его внимание. Он всмотрелся пристальнее. Палатка?
Похоже, но почему же собака не обращает внимания? Остатки еды и
прочие человеческие запахи обычно неудержимо влекут ее. Человек
огляделся, прислушался и направился туда.
На первый взгляд туристы или только пришли, или собирались
сниматься. Нет, все-таки только пришли и ставили палатку. Она
еще не была как следует натянута. А один угол вообще провисал и
был придавлен каким-то мешком. К дереву прислонены два ярких
рюкзака, а рядом на земле валяется еще какой-то брезентовый
мешок...
Собака почуяла что-то необычное. Она подбежала к рюкзакам,
обнюхала, затем сунулась к мешку и отпрыгнула, но снова
бросилась на него передними лапами. Тот продавился, как пустой.
Больше всего он напоминал скомканный тент.
Человек подошел ближе и увидел, что это не брезент. Но не
было оно похоже и на то, чем было. Собака обнюхивала лицо,
страшно искаженное, но не гримасой, — вся голова была
неправильной формы, как воздушный шарик, наполненный водой.
Одна нога подвернулась совершенно неестественным образом,
другая загибалась в сторону чуть ниже колена.
Дачник сделал шаг назад и оглянулся на палатку. Мешок,
придавивший ее угол, тоже был человеком, так же ужасно
искаженным, как в кривом зеркале. Как отброшенная игрушечная
обезьяна.
Собака заскулила и подбежала к хозяину. Тот медленно
приблизился к трупу на палатке. Рука мертвеца была придавлена
телом, но кисть высовывалась. Дачник осторожно дотронулся до
тыльной стороны и отпрянул. Рука была холодная и мягкая, как бы
без костей. Он взял палку и потыкал тело, которое подалось, как
хорошо взбитая перина.
Дачник удержал приступ тошноты и посмотрел на лес. Ничего
живого поблизости не угадывалось. Он подумал минуту, подозвал
собаку и пошел прочь от озера в сторону шоссе. Ходьбы до него
было часа два, но там неподалеку располагался пост ГАИ.
*
Утренний автобус из маленького городка в дачный поселок
был почти пустой. Две тетки с большими сумками — такие есть в
любом пригородном автобусе, — женщина средних лет с двумя
детьми и сухой старичок, ежедневно отправляющийся за грибами,
то ли за ягодами — были его сегодняшние пассажиры.
Шоссе было пустынным. Многообещающе оно проходило сквозь
поселок и тут же упиралось в ворота воинской части. Движение
обеспечивали только дачники — владельцы легковушек и шумные
армейские бензовозы. Часть относилась к военно-воздушным силам
и потребляла фантастическое количество горючего, хотя никто не
мог припомнить никакого летательного аппарата в небе над ней.
Да еще офицеры сновали в городок и обратно на джипах.
Такой и ехал сейчас навстречу автобусу.
Вдруг из леса наперерез выскочил человек. Одной рукой он
отчаянно размахивал, другой держал на поводке рвущуюся крупную
черную собаку. Водитель резко затормозил. Человек, кажется,
что-то крикнул и споткнулся, выпустив поводок. Собака метнулась
в метре перед автобусом и скрылась в лесу по другую сторону
дороги. Автобус остановился, пассажиры бросились к окнам.
— Задавил кого, что ли?
— Точно! Лежит, не встает.
— Не, был бы слышен удар, — авторитетно заявил дедок.
Водитель открыл дверцу и выскочил.
— Ну-ка, сидите! — прикрикнула женщина на детей. Но ее
саму тоже снедало любопытство.
Армейский газик притормозил рядом. Офицер выпрыгнул из
машины и подошел к водителю автобуса. Тот ошарашено стоял на
коленях возле лежащего.
— Сбил? — коротко спросил офицер.
Водитель поднял расширенные глаза.
— Ей-богу, нет! Даже не задел. Черт знает что такое.
Попробуйте пощупать пульс. Я уже попробовал. — Он затрясся и
нервно хихикнул.
Военный сочувственно и слегка брезгливо посмотрел на
водителя и нагнулся над пострадавшим. Тот лежал вниз лицом, и
что-то в его позе было ненормальное. Как тряпичная кукла,
промелькнуло в голове офицера. Он потянулся к запястью и замер
на полпути. Рука была закручена на полтора оборота.
— Ничего себе не зацепил! — сказал он и пощупал руку. --
Мать твою! Она мягкая, как кисель! Там нет ни одной кости! Что
тут случилось?
— Вы же видели? — водителя трясло. Он схватил офицера за
рукав. — Вы видели? Товарищ капитан! Он лежит не на дороге. Он
упал сам. Господи, посмотрите на его ногу!
Сперва могло показаться, что одну ногу пострадавший,
падая, подогнул под себя, но на самом деле она была изогнута,
как отстойник под раковиной.
Капитан отцепил от себя водителя и потрогал место
странного изгиба.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Ничего подобного не
видел. Похоже, все кости у него раздроблены.
— А голова! — водитель автобуса уже пускал пену. — Она
плоская и мягкая, как подушка.
Офицер выпрямился и оттащил новоиспеченного сумасшедшего
на пару метров от трупа:
— Спокойно. Я все видел. Как он упал, и как собака
побежала. Ты не виноват. Успокойся. Но милицию нужно вызвать.
— Да, конечно. Обязательно. — Безумие стало проходить.
Пассажиры автобуса не выдержали и вылезли наружу. Из
газика высовывался шофер-ефрейтор. Капитан обратился к народу:
— Все в порядке, граждане. Маленькое дорожное
происшествие. Скоро сюда приедет милиция. Но автобус вынужден
сойти с маршрута. Тех, кто торопится, я посажу в первую же
попутную машину. К месту происшествия подходить запрещается.
Маленькая толпа никуда не торопилась и подходить пока не
собиралась. Зрители таращили глаза на тело и негромко делились
впечатлениями. Офицер подошел к своей машине.
— Нужно съездить на пост ГАИ. Это минут двадцать. И сразу
обратно. Впрочем, уже не нужно, — из-за поворота показался
грузовик. — Лучше побудем здесь. Мало ли что.
Он вышел на середину дороги и поднял руку. Грузовик
остановился. Жуликоватый шофер оценил обстановку.
— И кто ж его, сердешного? Надеюсь, не ваше благородие?
— Твое дело маленькое. Поедешь мимо поста ГАИ.
Остановишься и скажешь, что на сто девяносто третьем километре
ЧП. Вернее ДТП. И свободен.
— Э, нет, командир. Мимо поста я не ездок. — Он шмыгнул
в кабину. Офицер вспрыгнул на подножку и сжал ему руку.
— Несообщение о происшествии? А что везешь? — Глаза
шофера забегали. — Делай, что тебе говорят. Рядом с этим
никому ты не нужен.
— Твоя взяла, ваше благородие.
— Ой ли?
— Мамой клянусь.
Грузовик тронулся. Ефрейтор презрительно посмотрел ему
вслед и сплюнул.
— Через час доберется. — Он вылез из машины, сел на
обочину и закурил.
К капитану подошел старичок из автобуса.
— Товарищ капитан, объясните все-таки, что случилось? Его
ведь не сбили?
— Я не следователь. Сейчас приедет милиция и разберется.
— Я бы сказал, что разбираться здесь — дело военных.
Капитан посмотрел старичку в глаза.
— Товарищ капитан! — раздался голос ефрейтора. --
Поглядите-ка!
Офицер был рад отвязаться от дедка, но тот засеменил
следом. Ефрейтор стоял под ближайшими к дороге деревьями. Он
принялся объяснять:
— Сижу, покуриваю, вдруг гляжу — какая-то странная
черная куча. Присмотрелся, подошел — так это та самая собака.
И тоже дохлая. Зацепил, наверно, автобус и ее.
Офицер уже догадывался, какую картину он увидит, но все
оказалось еще нереальнее. Собака походила на старые
тренировочные штаны, которые использовали как половую тряпку и
отшвырнули в угол. Не нужно было прикасаться, чтобы понять, что
у нее тоже нет ни одной целой кости. Капитан все же потрогал ее
в том месте, где должны были быть ребра. Собака уже остыла, но
оставалась мягкой, как студень.
— Пойдем, — сказал он своему подчиненному. --
Присматривай, чтобы гражданские сюда не лезли.
— И все-таки, товарищ капитан, что это значит? — подал
голос дедок.
— Это значит, — капитан остановился и повернулся к нему.
Надо было припугнуть этого назойливого старика. — Это значит,
что происходят серьезные вещи. И я, как единственный
представитель власти, объявляю здесь чрезвычайное положение, а
это уже значит, что всякое невыполнение моих приказов будет
караться заключением под стражу. Ефрейтор! Проследи за этим
особенно.
— Так точно, товарищ капитан.
Дедок попятился и проковылял к своим. Тем уже наскучило
происшествие. Сумчатые тетки втянули городскую по виду женщину
в обсуждение каких-то проблем, похоже, мало связанных с
сегодняшним трупом. Дети, мальчик и девочка почти одного
возраста, перекидывались летающей тарелочкой. Водитель автобуса
осматривал свою машину.
— Ничего нет. Ни единого пятнышка, ни вмятинки. Я ничего
не протирал. Вон, пыль на месте.
— Я вижу. Присмотри лучше, чтобы к трупу никто не
подходил.
*
Недавно заступивший на дежурство лейтенант автоинспекции
устроился в комнатенке отдыха вздремнуть, наказав напарнику
сержанту будить только если произойдет что-то из ряда вон
выходящее. Сержант слегка боролся со сном в "стакане" --
застекленной будке высоко над дорогой. Движение было скудным и,
благодаря предупреждающим знакам, совершенно безупречным.
Потрепанный грузовичок, фыркая, сбросил скорость. Рефлекс,
подумалось сержанту. Эта телега и в свободном полете не
превысит скорость. Но он, вроде, собрался остановиться. Нет,
проехал. И все-таки остановился. Дал задний ход и заглох в
десяти метрах от стеклянной будки.
Сержант рассматривал допотопного уродца. Водитель вылез из
кабины. И человек, и машина были такими, что еще встречаются в
полузаброшенных деревнях. Наверняка мужичок пробавляется чем-то
левым. Например, эти бревнышки в кузове... Сержанту было
наплевать на все это, но что заставило мужичка искать разговора
с ним? Он нехотя спустился из "стакана".
— Начальник, — помялся мужичок, — там авария. Человека
сбили. На сто девяносто третьем километре. И еще километров
пять по дороге к воинской части.
— Кто сбил?
— Не знаю, мимо проезжал. Автобус стоит, народ высыпал.
Газик армейский. Летчик командует. Велел вам сообщить.
— Ранен кто?
— Может, ранен, может насмерть — не видел. Лежит на
обочине. Я не разглядывал, начальник. Летчик сказал
поторопиться. Но врачей вызывать не просил, так что, думаю,
жмурик.
— Подожди здесь.
— Начальник! Тороплюсь очень! И так крюка дал. Ни в жисть
бы в ваши края не сунулся. Войди в положение, начальник!
Сержант попытался поймать взгляд бегающих глазок.
— Ладно, гуляй. Но номер я запомнил. Если пошутил, лучше
сейчас извинись.
— Какие шутки, начальник. Поторопитесь. Уж больно этот
военный нервничает.
Грузовичок с трудом завелся, развернулся и затарахтел
обратно. Сержант прошел в заднюю комнатенку и разбудил
напарника. Тот вскочил.
— Ну что еще случилось?
— Происшествие, шеф. Похоже, сбили человека.
— Кто сбил? Где?
— На дороге к воинской части. Мужик проезжал мимо,
сообщил.
— Где он?
— Отпустил я его. Толку с него никакого. Деревенщина в
старой колымаге. Сам ничего не видел. Какой-то летчик погнал
его сюда. На всякий случай я номер записал.
— Тьфу, черт! Ладно, придется смотаться. Будешь за
старшего. Да, вызови туда врача, мало ли что. В любом случае,
хотя бы констатирует смерть.
— Слушаюсь, шеф.
Лейтенант сел в патрульную машину и поехал, не включая
мигалки. Шоссе было пустынным.
*
Патрульная машина остановилась в нескольких метрах от
трупа. Милиционер козырнул военному и подошел к телу. Водитель
автобуса порывался начать свои объяснения, но лейтенант жестом
остановил его.
— Сначала осмотрим место происшествия, потом соберу
показания.
Пассажиры автобуса снова начали проявлять любопытство.
— Никто ничего не трогал. Я проследил, — заметил летчик.
Лейтенант кивнул, склонился над трупом и свистнул. Затем
попробовал повернуть его голову, но тут же отдернул руки, будто
коснулся огромного паука. Он обвел взглядом всю публику.
— Нет, — произнес он бесцветным голосом, — сначала,
все-таки, показания.
Были опрошены все, кроме детей. Все сходилось, и картина
получалась предельно простой. Но совершенно невероятной.
Человек расшибся в лепешку, но ни на нем, ни на автобусе не
было никаких внешних повреждений. То же самое с собакой. Хозяин
и собака погибли одновременно и одинаково. Мистика какая-то.
Оба офицера отошли в сторонку.
— Честно говоря, я ничего не понимаю.
— Я тоже, — серьезно ответил летчик.
— С другой стороны, это вообще не мое дело. Автобус его
не сбивал, это очевидно. Как и собаку.
— Я это видел собственными глазами.
— У вас в части случайно не проводятся какие-нибудь
эксперименты?
Военный покачал головой:
— Исключено. Нас сокращают и расформировывают.
Милиционер пожал плечами:
— Ладно, посмотрим, что скажет медицина. "Скорая" должна
бы уже подъехать.
Машина "скорой помощи" появилась минут через двадцать.
Врач попросил милиционера и военных отодвинуть толпу подальше и
осмотрел труп.
— Ничего не могу сказать, а еще меньше — понять, --
обратился он к лейтенанту. — Его можно забрать?
— Нет, лучше не надо. Я сейчас вызову специальную
бригаду. Вероятно, будет расследование. А что хоть с ним
случилось? На что похоже?
— Похоже... похоже, что его выпотрошили, сделали фарш и
набили обратно. На ощупь все внутри совершенно однородной
консистенции. Это и есть причина смерти, — доктор цинично
осклабился. — А что явилось причиной этих изменений, без
вскрытия сказать не могу. Думаю, понадобятся серьезные
исследования.
Лейтенант поблагодарил врача и пошел к своей машине.
Связался с постом.
— Сержант?
— Да, шеф.
— Не называй меня шефом хотя бы в эфире. И слушай
внимательно. Вызывай сюда парней из госбезопасности. С хорошей
лабораторией. С лучшими учеными страны.
— Что с вами, товарищ лейтенант?
— Ты мне не поверишь.
— Тогда мне никто не поверит подавно.
— Пусть спросят военных. Думаю, те быстренько прискачут.
Очень похоже на то, что нагадили здесь именно они. Больше
некому. Действуй, сержант.
— Слушаюсь, шеф, — с сомнением ответил тот.
Лейтенант вылез из машины. Мимо проезжала иномарка. Парень
сбросил скорость до минимума, огибая препятствия, девушка рядом
с ним прильнула к стеклу. Они оживленно переговаривались.
Милиционер сделал знак рукой, чтобы парень поторопился. Не
хватало тут еще зевак.
Возле автобуса что-то происходило. Дети осаждали водителя,
тот сердился, а мать выговаривала детям. Прочие тоже говорили
одновременно. Милиционер приблизился.
— Что еще случилось?
Все повернулись к нему. Шофер ответил:
— Забросили свою игрушку на крышу автобуса. Там ей теперь
и оставаться.
Дети были готовы заплакать.
— Сними, — попросил лейтенант. — Трудно, что ли?
— А что, просто? Это не сарай. Сниму, а они тут же опять
забросят.
— Не забросят. Скоро поедете.
Водитель даже как-то оживился, почти побежал к кабине и
ловко вскарабкался на крышу. Остальные набросились на
милиционера с вопросами, разобрался ли он, что случилось, и чем
кончилось расследование. Ответы были неопределенными. Да еще
дети под ногами гнусили.
— Он не отдает тарелку. Скажите ему, чтобы отдал.
— Кто не отдает? Какую тарелку? — Он огляделся и не
нашел шофера. — Где он?
— На автобусе, — в один голос ответили дети.
— Эй! — неуверенно крикнул лейтенант, подходя; затем
громче: — Эй! Слезай! Что там случилось?
Никто не отвечал.
— Он точно там? — рядом стоял военный.
— Там! Он не слезал. И тарелку не отдает, — подтвердили
дети.
— Как бы туда подняться? — милиционер обошел автобус.
— Вот здесь, — показал летчик.
Лейтенант неуклюже вскарабкался на автобус. Шофер лежал на
крыше, как куча тряпья, еще более искаженный, чем труп внизу.
Тот упал, вытянувшись, а этот как бы осел. Он был такой же
желеобразный и быстро остывал. Уж очень быстро. Прошло ведь
всего несколько минут, а день не такой уж холодный.
Летающая тарелка торчала из-под кучеподобного мертвеца.
Лейтенант вытащил ее и бросил вниз. Ноги стали плохо слушаться,
и он пополз на четвереньках к краю. Какая-то закономерность
была в этих ужасных событиях, что-то знакомое. Deja vu.
— Подстрахуй, — попросил он капитана.
— Что там? — летчик уже догадывался.
— Спущусь и поговорим.
Милиционер стал слезать задом. Капитан направлял:
— Ниже... еще... левее... — но опора никак не
находилась. Тогда он просто подошел ближе и рукой поставил
трясущуюся ногу в нужное место. Но нога таки соскользнула с
никелированной опоры, и милиционер грохнулся прямо на летчика.
— Ч-черт! — выругался он, холодея. Одна рука была в
крови. Нет, не в крови. В каком-то серовато-красном киселе. А
сам он сидел на чем-то мягком. На военной форме. На трупе
военного. В одно мгновение превратившегося — как там сказал
доктор? — в тот самый фарш. А кожа цела. Лопнула, когда он
плюхнулся сверху. Хорошо, что все толкутся с другой стороны
автобуса. Зрелище жуткое.
Он поднялся на ноги и его чуть не вырвало. Кисельные
внутренности брызнули из нескольких разрывов, немного из носа,
рта, глаз и ушей. Он прошел несколько метров, держась за
автобус.
Стоя так, чтобы остальные его не заметили, лейтенант стал
делать отчаянные знаки доктору, болтающему со своим шофером у
бело-красного микроавтобуса. Врач направился к нему.
— Что это? — Он посмотрел на милиционера, перепачканного
пылью и этим чертовым киселем. — Кровь?
— Наверно. Поставьте ему диагноз, доктор. А тому, что на
крыше, пропишите микстуру.
Врач решительно подошел к раздавленному и повернулся.
— Вы на него наступили?
— Упал. С луны. Но ему было уже все равно. Ему, и тому,
что на крыше, и этому, первому, на обочине, и собаке в кустах.
Все они теперь одинаковые. Кровь с молоком.
Милиционер не то засмеялся, не то закашлялся, и его
наконец стошнило. Врач побледнел.
— А кто на крыше?
— Водитель вот этого автобуса. Тот, который чуть не сбил
первый труп. А этот, — милиционер показал на останки военного,
— чуть не сбил его собаку. Точнее, не он, а его шофер. Кстати,
надо узнать что с ним. Не наложил ли этот дачник с собачкой на
всех них проклятие?
— Больше похоже на эпидемию.
— Во! Вы, доктор, все-таки поставили правильный диагноз.
Тот, что на крыше, и тот, что у нас под ногами, потрогали того,
что на обочине, и его чертову собаку. Причем почти
одновременно. Часа два назад. А тот со своей собакой потрогал
за два часа до этого кого-то еще, кто валяется в радиусе десяти
километров. Тоже одновременно, и умерли одновременно и
скоропостижно. А я... — милиционер запнулся, побелел и
посмотрел на часы. — Час? Или полтора? Все равно, можно
считать минуты. И вы тоже его трогали, но попозже. И вся эта
проклятая публика, наверняка, пощупала исподтишка. Так что все
мы здесь превратимся в кисель.
— Успокойтесь, — врач сжал ему запястье.
— А самое интересное, что никто не поверит. Вот вы ведь
не верите? Думаете, что у меня поехала крыша. Возможно. А через
полчаса, когда я превращусь в мешок с жижей, и эти все, — он
кивнул на пассажиров, уже обошедших автобус и с немым ужасом
смотревших на раздавленного военного, — они тоже начнут падать
один за другим, как переспелая клюква. И вы тоже будете
вычислять минуты. Два часа! Два часа с того момента, как вы
потрогали первого...
Врач влепил ему такую пощечину, что пилотка свалилась в
пыль. Милиционер поднял ее.
— Ну конечно. Я понимаю. Я совершенно спокоен. Можете
даже посчитать пульс. Но я должен сообщить на пост о новом
происшествии.
Он зашагал мимо зрителей к патрульной машине. Врач отозвал
в сторонку ефрейтора, который уже рад был поменять эту поездку
с офицером в город на несколько нарядов. Если б мог.
— Присмотри за ним, парень, — врач проводил взглядом
милиционера. — Обстановку можешь считать боевой.
Лейтенант переговаривался с сержантом. Тот сказал, что
никакие спецслужбы и армия не отреагировали. Только что выехала
обычная опергруппа.
— Здесь еще два трупа. И пусть меня поставят в январе
регулировать движение, если скоро не появятся новые.
— Там что, партизаны, шеф?
— Хуже. Я считаю, что это какая-то болезнь, а доктор
считает, что болезнь у меня — психическая.
— Связаться с санитарами?
— Свяжись со всеми. Но пусть будут осторожны. Если и я
через час... захвораю, это будет лучшим доказательством. Но
пока у всех вирусов алиби — их никто не видел на месте
преступления.
— Хорошо, шеф. А этот доктор... Может, он э-э-э...
немного разбирается в психиатрии?
Лейтенант зарычал и оборвал связь.
Нет, однозначно, никто ему не поверит. А может он не прав?
Да нет же, пусть не микробы, не вирусы, не бактерии, но
какая-то химия, радиация — неважно что, пусть не заразное, но
со всеми признаками заразного. Пусть не болезнь — ведь он
чувствует себя абсолютно нормально — но со смертельным
исходом. Чума. Только в десятки раз более стремительная. А
такими темпами она выкосит все население раньше, чем люди
поймут, что они вымирают. Или как он. Поймут — и умрут, и
вякнуть не успеют. А те, кто не видел, не поверят. А кто
увидел, тут же умрет. И все.
Но пока жизнь продолжалась. Показалась колонна бензовозов,
двигающаяся в сторону воинской части. В первой машине сидел
офицер; заметив газик, он велел притормозить и высунулся из
кабины:
— Что тут? — обратился он к милиционеру, и заметил тело
на обочине. — Это не наш потрудился?
— Нет, — отрезал тот. — Проезжайте, не мешайте
работать.
Офицер хмыкнул и захлопнул дверцу. Колонна тронулась,
медленно объезжая стоящие машины. Милиционер сидел в машине и
провожал их взглядом.
Чума. Трупы надо сжечь. И больных тоже. Трупы больных.
Больные трупы. Точнее, заразные. Какая разница! Все сжечь. И
себя тоже. Я ведь тоже труп, больной и заразный.
Он посмотрел на свою руку, ту, что в крови летчика. Не в
крови, а в этой поганой жиже. Она засохла, но не кровяной
коркой, а как акварельная краска. Только слегка жирная. Или это
от того, что рука вспотела? Вон, как дрожит. И тянется к
кобуре. И достает пистолет. Вроде, никто не заметил этих
манипуляций его руки. Колонна почти прошла, осталось три
машины. Пусть будет вот эта.
Раздались три выстрела. Время, казалось, остановилось на
мгновение. Но ничего не произошло. Только все смотрят на него,
а он стоит возле патрульной машины. Мимо медленно едет
бензовоз, а из его раненого бока льются на асфальт три струи.
Раздался еще выстрел. Четыре струи. Время пошло дальше. Две
фигуры — проклятый доктор и ефрейтор — сместились. Теперь
нужно действовать наверняка. Вторая рука поможет первой.
Прицелиться! По бензобаку — огонь!
И огонь вырвался на свободу.
Все сошли с ума
Спящие люди вызывают во мне непреодолимое отвращение.
Особенно, когда их много в помещении. Но и одного достаточно...
В ту ночь меня мучили кошмары. Снилась большая затемненная
комната, вроде больничной палаты или казармы, и повсюду, на
койках вдоль стен или прямо на полу, в одежде или завернувшись
в какое-то тряпье, спали люди. Шумно дышали, ворочались,
стонали, храпели. И лица — тупые, застывшие, изредка чмокающие
губами.
Проснулся я не в поту, но с ощущением избавления от
невыносимой гадливости. Было еще рано, но не настолько, чтобы
засыпать снова. Даже если сон не повторится, сразу после него
невозможно самому стать таким.
Я встал и, не одеваясь, побродил по квартире. Слава богу,
теперь я живу совершенно один. Жена просыпалась позже меня, и
каждый день начинался с того, что я видел ее спящей. В конце
концов это перевесило. Я даже не мог толком объяснить, как она
мне мила и одновременно противна.
День начался обычно — с воспоминаний о спящей жене.
Работал я дома на несколько небольших рекламных фирм, и
сегодня нужно было доставить в одну из них очередной мой
шедевр. Но это — часам к двенадцати, а пока еще нет восьми.
Можно с неторопливой приятностью провести утро.
Окно кухни выходило во двор. Светало. На улице тоже все
было как всегда. Люди торопливо шли на работу, крупный мужик с
овчаркой возвращался с прогулки.
Чем провинилась в следующее мгновение собака, я не
заметил. Но звук от удара поводка проник даже в кухню моего
четвертого этажа. Овчарка взвизгнула, получила еще несколько
раз и попыталась рыком протестовать; тогда хозяин схватил ее за
шкуру и швырнул в снег. В руке его появилась палка, но не для
игры с любимым псом. Он принялся колотить собаку по голове и по
хребту, пока та, скуля, не поползла от него. Я отошел от окна.
Зрелище тоже неприятное.
Когда у меня была семья, то была и собака. Не очень-то
воспитанная, она порой получала, но забивать животное
дубиной... все-таки это атрибут первобытной охоты.
Комната моя выходит окнами на довольно оживленную улицу с
трамвайным движением, причем остановка прямо под окном. За
завтраком я услышал шум столкновения машин, но не обратил
внимания. Это случалось довольно регулярно. Правда,
многоголосая перебранка не утихала, но я задумался о чем-то.
Однако лязг металла и звон стекла повторился, да еще
сопровождаемый истерическим хором; я не выдержал и прошел в
комнату.
На трамвайной остановке было столпотворение.
Вырисовывалась картина двойной аварии: сначала столкнулись две
легковушки, а во второй раз их боднул сзади маленький
грузовичок с какой-то рекламой на фургончике.
Все бы ничего, всякое бывает, но в момент второго
столкновения на остановке стоял трамвай, переднюю машину
бросило ударом вперед, прямо на двери вагона. А оттуда выходили
люди. Двоих зажало, раздавило, но не насмерть. Вопили все,
похоже, водителей ждала немедленная расправа. И ни одного
милиционера поблизости.
Я сходил за завтраком, покончил с ним у окна и закурил. И
тут произошла еще дикость: одного раздавленного вытащили и
оставили на дороге, но когда принялись было за второго, трамвай
тронулся и проехал вперед полметра.
Я поморщился и подавил холодок под желудком. Это уж
слишком! Тут подъехала "скорая", первого раздавленного положили
на носилки, а на второго накинули простынку. Так он и остался
лежать. Движение было перекрыто, и машины стали огибать
препятствие, выезжая на тротуар. Я подумал, что сейчас переедут
еще кого-нибудь. Даже сказал это вслух, хотя никто, конечно,
меня не слышал. Я отошел от окна и стал собираться. Решил
закончить дела пораньше, все равно утро подпорчено.
На улице было довольно тепло, но не настолько, чтобы
вчерашние сугробы превратились в слякоть. Я задержался около
места происшествия. Милиция уже орудовала здесь, три
столкнувшиеся машины поставили на газон, трамвай уехал, а труп
увезли. Смотреть было не на что.
Следующее странное и неприятное происшествие случилось при
посадке в автобус. Конечно, чтобы проехаться на автобусе в это
время, нужно иметь крепкие нервы и мускулы. У какой-то старушки
явно не хватило второго, она была взята за шиворот и отброшена
метра на три. С одной стороны, знала же, божий одуванчик, что
сейчас не ее время, а с другой — три метра все-таки слишком
сурово. Хотя, если ближе, ее бы остальные затоптали: никто
бабке на помощь не бросился, хотя хама одернули, даже драка
завязалась, но в набитом автобусе это зрелище не из тех, на
которые берут билеты.
Высадка из автобуса у метро была точь-в-точь как бегство
из горящего театра. Упавших пинали, топтали, об них
спотыкались, падали... Выбравшись из этого водоворота живым, я
прошел к киоскам. Здесь почти никого не было, торговля в эти
часы не оживленная. Только у одного ларька мужчина
переговаривался с продавцом.
Я взял сигареты в соседнем. До меня долетали обрывки
разговора покупателя с ларечником. Они переругивались, причем,
судя по всему, без повода. Вдруг мужик отошел, подобрал
крепенькую доску от ящика с торчащими гвоздями и что есть силы
треснул по стеклу. Стекло выдержало. Не выпуская палки, он
поднял с земли несколько камней и стал швырять ими в ларек.
Теперь стекла звонко осыпались. Кто там сказал, что покупатель
всегда прав?
Люди стали останавливаться и неуверенно смотреть на
расправу. На противоположной стороне перекрестка показался
милицейский патруль; таких посылают на захват террористов. К
счастью, я следил не только за битьем стекол, но и за ними.
Один снял с плеча короткий автомат и принялся стрелять
одиночными. Зазвенели стекла других ларьков, какая-то тетка
своим криком заглушила вопль раненого продавца. Народ бросился
к подземному переходу.
Странно, но стрельба не произвела того впечатления, как
должна бы. Через минуту я вышел из перехода и направился к
метро; все было спокойно, только ларьки стояли без стекол.
Очередь за жетонами занимала весь вестибюль и торчала на
улицу. Работники метро сами нарывались: действовала только одна
касса. Кому-то все это окончательно не понравилось. Он просто
прошел через турникет, не скрываясь и не заплатив. Когда другие
стали следовать этому примеру, тетка-контролер подняла ужасный
визг, — ей вмазали по рылу. Выскочили милиционеры и тоже
получили. Нехорошее предчувствие заставило меня поторопиться. У
эскалатора образовалась страшная давка, а только я протиснулся,
как его остановили.
Всякие правила и приличия уже вовсю переставали
действовать. Народ полез на соседний, тоже стоящий эскалатор, а
третий полз вверх, но и его вскоре остановили. Людской поток
был сейчас не в пользу поднимавшихся, и им пришлось
возвращаться вниз. Кроме тех, кого ненароком покалечили, а
таких было достаточно с обеих сторон.
Поезда еще ходили, но на платформе тут и там вспыхивали
стычки. Кого-то роняли на рельсы, случайно и намеренно, орала
трансляция, ревела толпа; в этих шумах медленно и совершенно
неслышно выползал поезд. Я не мог подобраться к краю платформы
и не видел, сколько человек барахтались на рельсах; некоторые,
д...
