Константин Воробьев. Это мы, господи!..
сторінка №3
...я полянка. Близко друг к другу лепились два дома. В окнаходного ярко горел свет. Другой был погружен в темноту.
"Не устроил ли Ванюшка "праздник" в доме?"
Случалось им наталкиваться на крестьян, варивших в лесу самогонку.
Всегда те предлагали "чекалдыкнуть"...
"Неужели он мог?.. Но ведь бывает иногда и такое..."
По-пластунски двинулся к освещенному дому. Не треснула под животом ни
одна хворостинка, не было ни малейшего шороха, когда поднимался Сергей, чтоб
заглянуть в окно. У края стола сидела косматая молодая баба и кормила
исполинской грудью ребенка. У двери, образовав треугольник, висели две
русские винтовки. Поодаль, у печки, резал самосад бородач староверского
образа. Больше в доме никого не было.
"Что за черт! - мысленно выругался Сергей. - Кто может жить тут?..
Конечно, полицейские! Ванюшка в их руках!.."
Холодновато и горько стало во рту. Лапнула рука карман - шумнула в нем
неполная коробка спичек.
"А если Ванюшка связан и лежит там... в доме?.. Ну так я избавлю его от
мук и пыток в гестапо! Я сам убью его!"
Не наклоняясь, ломая сухую крапиву у стены дома, в три прыжка очутился
Сергей у двух сараев. Там, где они образовали стык, низко свисала крыша,
пришпиленная сухими прутьями орешника. Со змеиным шипеньем вспыхнула щепотка
спичек. Цепкое золото пламени запуталось в выветренных космах соломенной
кровли...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Лес стонал глухо и надсадно. Непрерывным потоком хлестал дождь.
Чернильная тьма не позволяла видеть на шаг впереди себя. Забравшись в чащу,
Сергей потерял направление: шел, зажмурив глаза и протянув руки вперед,
щупая сосны и раздвигая кусты. Ноги то и дело по щиколотку вязли в грязь,
накалывались на иглы пихты и острые прутья валежника. Вдруг послышался
отдаленный собачий лай. Мысли Сергея мгновенно перенеслись в сарай с мягкой
овсяной соломой. Прислушивался долго, вытянув шею и склонив голову к земле.
Лай повторился. Круто перекинув руки вправо, медленно двинулся вперед.
Пальцы рук перестали натыкаться на скользкую холодную твердь сосен; сплошной
колючий кустарник загородил путь.
Поминутно проваливаясь в колдобины с водой, спотыкаясь о кочки и
поваленные буреломом деревья, продолжал Сергей осторожно выбрасывать вперед
вконец ободранные, исколотые ноги... Сплел ветер густую сетку из камыша и
осоки, рассолодил дождь торфянистую илистую почву, вот и вязнет до колен
беглец, шепча проклятья земле и небу... Ухнув, Сергей неожиданно провалился
в воду и грязь. "Болото!" - мелькнула страшная догадка, и, напрягая все
силы, шарахнулся на четвереньках в сторону. Булькает вонючая вода, заливаясь
в узкие глубокие воронки от увязающих ног. Крепки засосы трясины, не
желающей выпустить свою жертву. Где же эта тропинка, предательски заведшая
беглеца в ловушку? Назад - топь. Влево - трясина. Вперед - вода и осока.
Вправо - все вместе. Куда же?
"Вперед!., в бога мать!.. Идти нельзя! Ужи, ящерицы, черви и прочая
болотно-водяная мразь не ходит... ползает она!.."
И пополз, распластавшись в трясине, широко расставляя ноги и руки.
"Физику не забыл, скотина? Ну так дави равномерно всем телом на эту
дрянь! Иначе - провалишься!.."
Сгартывается псинистый, пузыристый застой к лицу. Как деготь, скользкая
и липкая грязь переливается по телу...
"Вперед!"
Залетают в мучительный оскал рта брызги, гуммиарабиком склеивает
ресницы волокнистая холодная жидкость, бритвенным острием распарывает
перепонки между пальцев осока.
"Вперед!"
Черна октябрьская ночь. Водянисто прибалтийское небо, разбоен осенний
ветер.
"В-пе-ред..."
Реже выбрасываются руки-плавники. Долго подтягивается правая нога,
пораженная жестокой ревмой в тифу. Не слушается голова, клонится она на
мягкую подушку трясины...
"В-пе-е..."
Расстилается перед глазами Сергея зеленая скатерть где-то давно
виденного луга. Растянулся он в копне ароматами дышащего сена. Поправляет
его изголовье, звонко смеясь, сестренка, сыплет, вкатывает в его волосы
незабудки...
"Не надо, Аня... Мне так хорошо... Милая ты, славная у меня
сестренка..."
Стоит на пороге мать, протягивает Сергею шарф, умоляет: "Кашлять
будешь, родной. Одень..."
"Я сейчас вернусь, мама... Ты жди!"
Осколком разбитого зеркала мелькает перепуганная мысль, заставляет
дрогнуть затихающее тело: "В болоте ты! Не отдыхай... Это смерть..."
"Ах да!.."
Хлюп.
Через три минуты:
- Хлюп. Через пять:
- Хлюп...
"Какой мягкий наш диван... Ты не умеешь, Аня, вышивать медвежат на
подушках... Выключи радио - шумит оно... Какие белые эти березки!.. Как тебя
зовут? Ванюшкой? А-а!.. Почему тяжело, душно?.. Болото? Умираю? Сознание...
Считай до десяти... Раз. Два. Три. Четыре... Три..."
- Считай, считай!.. Ну, милый, хороший, считай!.. Четыре... Пять...
Семь...
- Считай, сволочь!.. Восемь... Девять...
- Считай!
- Счи-та-ай!
- Счи-и...
"Смерть? Жи-ить хочу-у... жи-и-ить..."
- Хлюп.
- Хлюп...
Отдыхающим аллигатором растянулась поваленная сосна. Как невиданный
осьминог, разбросал-раскидал свои щупальца вывороченный корень.
- Хлюп.
- Хлюп...
Скользким от грязи животом перевалился Сергей через торчащую из трясины
ветвь. Руки и ноги погрузились в ил.
"Не засосет... Как уютно и тихо. Сосны не растут в трясине... Значит -
берег..."
От ветвей к корню пополз по сосне, скользя и срываясь. Сел на твердой
кочке, не в силах ворохнуть ни единым членом.
"Можно застыть... Подохну сидя. Надо двигаться... Не важно куда...
просто двигаться".
Опираясь на колени и локти, полез в сторону, путаясь в тростнике. Тело
сжимали судороги. Вибрировало оно в мелкой нескончаемой дрожи, вызывая
потягивание и зевоту.
"Болото. Нужно влево..."
- Болото!
"Некуда. Островок..."
Тогда забился в камыш, сел на колени и, сжимая руками изо всех сил
бока, попробовал кричать в надежде согреть внутренности.
- Аа-ауу-о-о-аауу!..
Выл нудно, тягуче, и когда затихал - становилось самому жутко.
- Уу-у-ааа-ооо-ууу!...
Тогда была бесконечно долгая ночь. Обесчувственному Сергею казалось,
что никогда уж больше не наступит день. Подогнув колени к лицу, он притих,
выстукивая дробь зубами...
Мглистое, слезоточащее утро неохотно вступало- в болото. Набуянившись
за ночь, лес опустился и затих, поникнув мокрыми ветвями сосен. Набрякшие
веки не открывались. Растянув их пальцами, Сергей оглянулся, и застланные
мутной пленкой глаза резанул красный кафель крыши стоящего в лесу дома.
"Пойду. Все равно..."
До берега не было и двадцати метров. Ступая на кочки, Сергей легко
вышел из болота. К дому шел решительно, стараясь ничего не предполагать.
"Хуже смерти ничего не будет!.."
По двору бесцельно бродили еще сонные куры. Громыхнув цепью, к Сергею
рванулся рыжий лохматый кобель, и знакомый лай разлился по лесу. Дверь
открыл молодой парень, одетый в черный элегантный костюм.
"Попал!" - решил Сергей.
- Пожалуйста! - свободно и просто проговорил парень, закрывая за
беглецом дверь. И то, что увидел Сергей, отняло у него способность
выговорить слово. Он стоял у порога, оцепенев от изумления, уставившись на
стол. Там, рядом с ломтями хлеба и стаканами недопитого молока, зеленела
квадратная коробка советского "Беломорканала" и лежала, видать только что
оставленная после чтения, "Правда".
- Пожалуйста, проходите вперед. Но... минуточку, вы мокрый и... Соня,
Соня! Приготовь побыстрей белье и все верхнее... Да садитесь же!
Сергей подошел вплотную к парню и, тяжело дыша, прохрипел:
- Скажите... откуда это?
- Только что ушли три товарища. Парашютисты ваши...
- Куда? - почти крикнул Сергей, не дав тому договорить.
- Понятно... в лес.
Толкнув грудью дверь, Сергей прыгнул из дома и, не обращая внимания на
рвавший тело сухой кустарник и хлеставшие по лицу ветки сосен, побежал
задыхаясь вперед, в самую чащу леса.
"Конечно, они там! Куда же они еще?"
Был почему-то уверен, что вот пробежит еще пятьдесят шагов - и мелькнут
между сосен каплями родимой крови пятиконечные звездочки. Они вернут
истраченные силы, они дадут жизнь!..
Молчит, злорадствует лес. Шепчут что-то невыразимо пошлое и нелепое
друг дружке сосны.
- Ого-го-го! - закричал Сергей. - Това-аа-ри-щии! Ре-бя-та-аа!..
Молчит лес. Шушукаются, издеваются сосны. Тогда грохнулся на опавшие
сырые иглы и затрясся в судорожных рыданиях, вцепившись зубами в высохшую
кожу рук...
...Вновь установились погожие дни. По ночам звезды роняли на озимь
полей седой бисер крепких заморозков. Затягивались лесные канавки пленкой
еще робкого льда. Не выдерживал уже Сергей дневки в лесу. Перед рассветом,
отшагав за ночь десять - пятнадцать километров, выбирал стоящий на опушке
леса сарай и забирался в солому. Собираясь в путь, обматывал ноги кусками
попоны, взятой им в одном сарае. Из этой же попоны смастерил себе и нечто
вроде плаща-накидки. Попона была ярко-красного цвета, с клетчатыми протоками
черной шерсти.
- Я похож на испанского мавра, - иронизировал над собой беглец.
Заходя в дом за хлебом, Сергей пользовался уловкой, не раз спасшей ему
жизнь. Видя явное нерасположение хозяев кулацкого дома и угадывая их
намерение задержать пленного, он смело просил хлеба на восемь человек:
- Семь моих товарищей за вашим домом... Ждут.
По паневежскому округу разнеслась весть, что неделю тому назад были
сожжены два дома полицейских, задержавших одного беглеца. Пожар вспыхнул с
вечера, когда полицейские везли связанного "пленчика" в Паневежис.
"Я достойно отомстил за Ванюшку", - думал Сергей...
Прошло пятнадцать дней с тех пор, как Сергей остался один. Около ста
пятидесяти километров прошел он, оставив далеко позади Паневежис. Однажды,
проголодавшись, решил Сергей постучать в окно одиноко стоявшего домика близ
шоссейной дороги. Сквозь неплотно прикрытые ставни в темноту ночи медными
вязальными спицами пронизывался свет. Сбросив "плащ" и положив его под
окном, Сергей постучал в ставню. Через минуту щелкнула задвижка, и к Сергею
двинулась темная фигура.
- Простите, вы говорите по-русски?
- Немного.
- Я прошу у вас кусок хлеба...
В это время в сени вышли два молодых парня в исподних рубахах и галифе
Ранее вышедший живо начал что-то объяснять им, показывая на Сергея. Один из
тех поспешно вернулся в дом, другой стал сзади беглеца.
"Эсэсовцы!" - подумал Сергей. Мозг лихорадочно искал выхода. Пальцы рук
стали липкими и холодными.
- Рэнки наверх! - по-литовски и по-русски крикнул выкатившийся в сени
бандит, ткнув дуло винтовки в грудь Сергея.
- Ужейк и троба! {Заходи в дом! (лит.)}
Сергей протиснулся в дверь и, оставляя следы на полу запеленутыми в
тряпки ногами, прошел в угол. Комната была маленькая, но опрятная. Слева от
двери стояла кровать, справа - стол и два стула; на полу была разостлана
постель, и на ней спали два эсэсовца.
Введшие Сергея стояли у двери, о чем-то совещаясь.
- Что они со мной хотят делать? - обратился Сергей к хозяину.
- Отправят завтра в волость. В полицию...
- А-а!
Сидит, чешется Сергей обеими руками. Без стеснения залезает в разрез
гимнастерки и в штаны, трется о спинку стула.
"Только бы не положили спать в комнате!" - думает он.
Исподлобья уставился на него хозяйский сынишка, с гримасой отвращения
поглядывает жена.
- Что у тебя? - спрашивает хозяин.
- Короста... Знаете, такая? Ну, чесотка... И вши. Полтора года в бане
не был... Много вшей... ходят поверху. Остаются, где сижу... При огне не
видно только...
Перевел хозяин слова Сергея. Всплескивает руками жена его, слышит
Сергей частое: "Езус Мария, Езус Мария!" Возится хозяин с фонарем, гремит
жестяной его дверцей, прилаживая огарок свечи. Осторожно протягивает Сергею
хозяйка кусок хлеба, боится прикоснуться к его рукам.
- Пойдем спать! - выпрямляется хозяин. - Только спички оставь тут.
Завтра получишь в полиции..
Сарай был большой, заваленный еще не обмолоченными овсом и рожью.
- Ложись тут!
Звякает замок, закрывающий беглеца. Слышатся шуршащие удаляющиеся шаги.
Холодно без "плаща". Сквозит ветер в щели неплотно сдвинутых бревен, что
образуют стены сарая.
- Подождем еще! - шепчет Сергей. - Погреемся пока...
Набивая рот хлебом, занялся гимнастикой.
- Раз-два... Делай: раз-два! Раз-два! Раз-два!..
С чувством и толком заправистого мужика, знающего свое дело, опробует
Сергей каждую бревнину. Покачивает ее, потягивает вверх, узнает: глубоко ли
сидит она в земле. Крепко затрамбована земля, ладно подогнаны бревна - надо
копать. Растопырив руки, пошел в темноте вдоль вороха соломы. Огромная
звучная оплеуха отбросила его в сторону. Оранжевые живчики запрыгали в
глазах.
- Да ведь грабли это! Наступил я...
Переломанные на четыре части, служат грабли Сергею. Ковыряет он землю
палкой, затихает по временам, прислушиваясь, и вновь скребет пальцами
слежавшийся за годы грунт.
- Нажми, товарищ Костров!
- Есть, товарищ лейтенант!
Обламываются, кровавятся ногти. Растет под коленями бугорок рыхлой
земли. Растит он силы Сергея.
- Две минуты перерыв.
- Есть!
- Приступай.
- Есть!
И все, что было в костях и сухих мускулах тела, вложил в цепкие руки
Сергей. Тянут они бревно до ломоты в локтях; нехотя, шатаясь, поддается
бревно нечеловеческим усилиям.
- Еще нажим - и...
- Есть еще нажим!
А когда бревно вынулось без особых усилий, Сергей осторожно выставил
его на улицу, протиснулся боком в дыру и, минуту подумав, взвалил бревно на
плечо. Ступая на носки, подошел к дому. Неслышно составил бревно, подперев
им дверь, и, подхватив "плащ", отошел от дома. На опушке леса, в звенящих от
ветра кустах орешника, погрозил кулаком в темноту по направлению дома.
- Гады! Русского офицера так не возьмешь!..
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
После оккупации Литвы в 1941 году немецко-фашистскими захватчиками в
тюрьмах, в лагерях, на виселицах замаячили крестьяне. Зачернели дровяным
пеплом полянки от сожженных дотла хуторков. Тогда повезли крестьяне в город
битых свиней, индюков, телят в обмен на какое-нибудь старое ружьишко, обрез.
Попритаились в овсяной соломе винтовки и даже пулеметы.
- Пригодится, дай срок!..
Изменились, улучшились отношения крестьян к беглецам из плена.
Оглядываясь, чтоб не видел полицейский, вдоволь накормит мужик "пленчика",
многое порасспрашивает у него.
- Послушай, товарищ. А скоро ли товарищи-то придут?
- А что?
- Да поскорей надо бы...
- Помогайте!
- Дак если б товарищи были поближе... Видней дело и сподручней
тогда...Товарищ, а говорят тут вот мужики, что будто Гитлер миру запросил. А
товарищ Сталин говорит ему: "Я не Миколай второй!" Правда аль нет?..
...Чертил Сергей поля и перелески узким, извилистым следом отказавшейся
слушаться правой ноги. Раздулась она от колена до пальцев, заплыли щиколотки
глянцевитой синевой опухоли, и ноет нога непрестанно - тупо и надоедливо.
Надавит Сергей пальцами - и надолго остаются точки-вмятины на ступне.
"Эх, отвалилась бы ты к черту! - желает он, растирая ставшую как полено
ногу и тоскуя по русским резиновым сапогам и автомату. - Если бы это!.."
Ночью снял вожжи, вязавшие на лугу лошадь, и замотал ими "плащ" на
ноге. В ступу превратилась нога, и лишь с помощью рук удавалось переставлять
ее. Невидимыми иглами прокалывает октябрьский ночной ветер худое тело под
дырявой гимнастеркой.
- Хорошее дело - "плащ", - грустно шутит Сергей.
За ночь прошел не больше трех километров. Приступы жгучей ломоты в ноге
туманили мозг, бешеными толчками колотили сердце, заставляли подолгу сидеть.
"Но где же лес?"
Уже сизое крыло рассвета с половины неба смахнуло пыль ночных потемок.
Недоспелый вишневый сок зари разлил восток на горизонте.
"Где же?.."
Там, где белел опушенный инеем луг, у самой обочины группы низеньких
домиков, серели копны сложенного на зиму сена. И чтобы добраться до них,
нужно было пройти около трехсот метров по озими поляны, на виду у
просыпающихся поселян. Как загнанный зверь, побрел Сергей к лугу. Шел,
стараясь не взглянуть в сторону домов, кляня в душе не вовремя разболевшуюся
ногу. Проснувшиеся лохматки зачуяли беглеца и, как по сигналу, подняли со
всех концов испуганный, жалующийся лай. Не перестали они и через полчаса,
когда Сергей подошел к копне сена. А когда затиснулся в сенную мякоть -
выглянул в сторону домов и мысленно простился с беглецом Сергеем Костровым.
От самого дальнего от Сергея дома, колотя пятками пузатую чалую кобыленку,
охлюпкой поскакал мужик куда-то в сторону от хутора. У дома толпилось
несколько человек, помахивая руками в сторону копны сена.
Около двух часов гладил-растирал Сергей ногу, равнодушно обернувшись
спиной к хутору. Было теперь все равно: ни бежать, ни защищаться он не
мог... В полдень к крайнему дому подошли трое полицейских. Они долго о
чем-то совещались, потом, взяв винтовки в руки, нерешительно направились к
Сергею.
- Эй, бальшавикас! Шаутувас ира? {Эй, большевик! Винтовка есть? (лит.)}
-крикнул один из них, остановившись метрах в пятидесяти от копны. Два других
сзади, то приседая, то выпрямляясь, следили за малейшим движением Сергея.
- Ты бы тогда не мозолил мне глаза, фашистская гнида! - ответил Сергей,
знавший, что значит "шаутувас" по-литовски.
- Кае?
Знал Сергей, что полицейские почти всегда убивали пленных при
задержании. Правда, лишались они при этом половины наградных (за убитого
пленного фашисты платили пятьдесят марок), но, видимо, инстинкт бандитизма
брал верх над чувством наживы...
Выстрелив по разу для поднятия своего боевого пыла, полицейские,
однако, продолжали стоять на месте.
"Хотят живьем взять", - подумал Сергей, продолжая растирать ногу.
- Эйк ченай, китайп - нушаусим! {Иди сюда, иначе - застрелим! (лит.)} -
хором закричали полицейские. Но, видя, что Сергей не двигается с места,
решился тогда один из них на акт "героизма". Он взял на прицел винтовку и
пошел к Сергею.
- Эх ты, мразь вонючая! - скрипя зубами, шептал Сергей, трясясь от
злобы и отвращения, видя чуть держащегося на ногах от страха полицейского,
наставившего на него винтовку.
...Вывернули карманы у Сергея полицейские, долго разглядывали на его
ноге "плащ", потом, взяв пойманного под руки, повели в крайний дом старшины.
А через час, лежа вниз лицом со связанными сзади руками, трясся Сергей в
телеге по пути в волостную тюрьму.
Начальник Купишкинской полиции, тучный низкорослый кретин, изо всех сил
хотел казаться опытнейшим криминалистом. Придерживая мизинцем и указательным
пальцем чистый лист бумаги и размеренно постукивая карандашом по столу,
допрашивал он Сергея. У локтя его правой руки лежал дулом на Сергея
парабеллум; короткий, желтой кожи хлыст демонстративно висел над низеньким
облезлым шкафом его кабинета. Полицейский знал русский язык и хриплым от
самогонки и тягучим от умышленной рисовки голосом пел:
- Фами-и-илия?
- Руссиновский.
- И-имя?
- Петр.
- Из какого ла-агеря?
- Не был в лагере.
- Парашюти-и-ист? - удивился полицейский.
- Н-нет.
Карандаш медленно катится по столу и застревает у пепельницы. Рука
допрашивающего лапает парабеллум.
- Парашютист?
- Нет!
Переваливаясь, полицейский подходит к Сергею. Правая рука прячет за
бедро револьвер.
- Давно в Литве?
- Отправьте меня отсюда.
- Последний раз: давно у на-ас?
- У вас? У кого это?
- Ахх!
Брызнули снопом горящие искры из глаз, рванул Сергей связанные руки, и
повисли на запястьях бескровные шматки кожи.
- Убью до смерти... Говори-и!
- Говорить буду с немцами... с твоими хозяевами, холуй!..
- Ахх!
- Ахх!
- Ахх!
...Память вернулась к Сергею в деревянном склепе с крошечным
зарешеченным окошком. Из левого уха тонкой струйкой сочилась кровь и,
собираясь в ямке впалой щеки, застывала, свертываясь. Затекли, устали
связанные руки; давняя мучная пыль с пола щекочет нос, бьет тело чиханием.
"Какая же теперь моя фамилия? - силился вспомнить Сергей. - Росса...
Русса..." Твердо помнил, что его зовут Петр. Мгновенно придуманная тогда в
кабинете полицейского фамилия вытекла вместе с кровью изо рта.
На второй день в Купишкисе был базар. Путь к станции лежал через
торговую площадь, заставленную телегами, усеянную бабами и мужиками. Вид
шагавшего впереди двух полицейских окровавленного Сергея привлек любопытство
сердобольных торговок. Не обращая внимания на угрозы полицейских, совали они
в его карманы кто морковку, кто сырое яйцо, кто лепешку...
От местечка Купишкис до похожего на него Субачюса - сорок километров.
Но по тому, как пренебрежительно субачайские полицейские относились к
купишкинским, понял Сергей, что первые дают вторым пять очков вперед. Так
это и было. Лишь на третий день, когда Сергей освоился с субачайской
тюрьмой, дверь его одиночной камеры с шумом отворилась и на пороге в
сумерках вечера застыли три фигуры в черном. Сергей поднялся с пола и встал
у решетки окна.
- Ты нам расскажешь, мерзавец, что делал в Литве! - приближаясь, начал
один в черном. - А? Расскажешь?
- Я шел.
- Куда?
- На мою родину...
- Родину-у? Мы тебе дадим ее... Атришките ям ран-кас! {Развяжите ему
руки! (лит.)}
Стоявшие у порога прыгнули к Сергею, и перерезанная на руках веревка
мягко упала к его ногам.
- Сук! {Крути! (лит.)}
Кости хрустнули в плечах и локтях, и от неожиданной боли Сергей
стукнулся коленями об пол. Руки его теперь покоились на спине, у остро
выпятившихся лопаток. В ту же секунду короткий удар в челюсть опрокинул
Сергея навзничь, а вскинутые при падении ноги стали загибаться полицейскими
к животу. Пузырилась пенистая кровь на губах, со свистом и хрипом втягивался
воздух. Дыша трупным запахом самогонного перегара, совал в запрокинутое лицо
Сергея отрывистые бессвязные слова полицейский:
- Где ты был, а?.. Сколько вас, скажешь?..
Колени Сергея, с сидящими на них двумя полицейскими, сплюснули
внутренности, и что-то колючее хватко зажало сердце, легкие, грудь...
Покатав пинками бесчувственное тело по полу, полицейские со смехом
захлопнули за собой дверь камеры.
На третий день после этого сеанс допроса повторился. Не раз рвавшаяся
лента памяти Сергея сохранила новые кадры старого фильма. Как и тогда, он с
трудом поднялся на ноги и бессознательно отошел к окну. Почему он это
проделывал каждый раз, когда слышал шаги у дверей, - он не знал. Может быть,
потому, что там было немного светлей и вошедшие могли угадать в нем
человека?..
И опять двое в черном остались у дверей, а один направился к Сергею.
- Курить хочешь?
- Нет.
- На!
Полицейский протягивал толстую папиросу, Сергей, ухватившись руками за
решетку, не двигался.
- На, говорю!..
Рожденные светом нелепые тени запрыгали на стене. Отступив на шаг,
тянул человек в черном к губам Сергея вспыхнувшую зажигалку.
- Пофф!
Желтовато-мутный пламень взрыва окутал голову, затрещал в бороде,
выщипал веки и брови. Сладковатый дым пороха застрял в горле и легких. Руки
опоздали схватиться за лицо. Деревянный удар между глаз в переносицу кинул
голову на решетку окна, потом на пол.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В самом центре Паневежиса, в лучшем городском здании, разместилось
гестапо. Плещется над серым домом черное пятиметровое полотнище, наискось
перерезанное белыми молниями букв "СС". Жуткими, не вмещающимися голове
поверьями инквизиции веет от этого знамени смерти. Машет оно зловещим крылом
ночного хищника, отпугивая на противоположную сторону прохожих... А за
двести метров от гестапо, прямо у края городского парка, высится красное
четырехэтажное здание тюрьмы.
...Скользя босыми ногами по обледенелым булыжникам мостовой, Сергей
прошел в подъезд гестапо. Мокрый порывистый ветер рвет подол его
гимнастерки, оголяет синюю кожу запавшего живота. Часовой у дверей гестапо
дернул плечами, взглянув на ноги Сергея:
- Кальт, менш? {Холодно, человек? (нем.)}
Минут через пять в подъезд вернулся один из конвоировавших Сергея
полицейских с синей бумажкой в руках. То был ордер на водворение Сергея в
Паневежскую окружную тюрьму.
- Эйнам! {Идем! (лит.)}
Вновь заскользили ноги - теперь уже по асфальту мимо жиденького парка.
В городе зажигались редкие синие огни; на оголенных деревьях парка с криком
рассаживались на ночь грачи. Привратник, в дубленом тулупе и накинутом
поверх брезенте, лениво распахнул железные ворота.
- Эйнам!
Дежурный надзиратель полулежал на диване. Две женщины-арестантки
мокрыми мешками протирали кафельный пол канцелярии. Не вставая, надзиратель
вертел перед носом синюю бумажку, потом махнул рукой. Полицейские, круто
повернувшись, вышли.
- Тэйп, тэйп! {Так, так! (лит.)} - таинственно произнес принявший
Сергея, вставая и потягиваясь до хруста в костях.
- Су гинклу паэме? {С оружием взяли. (лит.)}
- Не понимаю.
Стуча подковами сапог, надзиратель вышел из комнаты. Не поднимая
головы, женщина тотчас проговорила:
- По синим стреляют. Нас тоже. Считают...
И перешла вдруг на литовский язык, обращаясь с каким-то вопросом к
товарке: в дверях в это время показался надзиратель и с ним, одетый в
штатский костюм.
- Пойдем! - обратился тот по-русски к беглецу.
В комнате, куда вошел Сергей, стоял единственный черный стол и одна
табуретка. Усевшись, штатский разложил листы бумаги и приказал Сергею
раздеться догола. После того как были отмечены все родимые пятна, шрамы от
увечья и особые приметы Сергея, штатский начал задавать вопросы:
- Фамилия?
- Рус... Руссиновский.
- Лет?
- Двадцать три.
- Мне с тобой тут не до шуток, понял? Мальчиком прикидываешься?
Поздно...
- Мне двадцать три года!
- Брешешь, сволочь! Какой веры?
- Самой глубокой.
- Дурак! Веры какой, понимаешь?
- Я сказал.
- Идиот!
...Через час надзиратель повел Сергея из канцелярии. Пройдя несколько
железных ворот, которые не торопясь и величаво открывались привратниками,
Сергей вошел во двор тюрьмы. Огромное угрюмое здание было окутано густым
мраком. Лишь над низенькой входной дверью в тюрьму мерцала синяя
электрическая лампочка. Надзиратель шуршал пальцами по угловым кирпичам
стены. До слуха Сергея откуда-то изнутри тюрьмы донеслись короткие тревожные
звонки и звук вставляемого в замок ключа. По крутой лестнице взошли на
третий этаж. На стук надзирателя взвизгнул отодвигаемый волчок, затем
громыхнула открываемая дверь, ведущая в коридор. Мрачный, в полутьме он
казался нескончаемо длинным. В строгом порядке друг против друга густо
маячили железные двери камер. "33", "35", "37", "39", "41" - пестрели жирные
нечетные номера с противоположной Сергею стены. Перебросившись короткими
фразами с коридорным смотрителем, сопровождавший Сергея вышел. Коридорный
подвел Сергея к камере с цифрой "39". Огромный, похожий на пистолет ключ
долго торкался около отверстия замка, выстукивая своеобразную азбуку Морзе.
Наконец замок щелкнул, тяжелая железная дверь бесшумно открылась, и Сергей
вошел в камеру. Там царил полумрак и вырисовывались мутные пятна лиц
заключенных. Сергей нерешительно попятился в угол и уперся ногой в киснувшую
там парашу.
- Осторожно, отец, утонешь! - услышал он веселый голос.
- Вы русские? - обрадовался Сергей.
- Тут, дядя, со всех концов... и не принято расспрашивать - как, когда,
откуда... понял?
В первый же вечер Сергей был тщательно посвящен в тайну жизни
заключенного. Во-первых, он получит вот такие же, как у всех, серый халат и
колпак на голову, деревянные башмаки, матрац, миску и ложку. По утрам в
шесть часов он будет получать сто пятьдесят граммов хлеба, в обед и вечером
- по пол-литра теплой воды. Завтра его, наверное, поведут на допрос в
гестапо. И если он вернется оттуда, то дня через три, после переваривания
резиновых бананов, пойдет на работу на сахарный завод, что в четырех
километрах от Паневежиса.
Ночью, когда глаза Сергея мозолила оловянная темнота камеры, рука
соседа осторожно толкнула его в бок.
- Не спишь, земляк? - послышался шепот.
- Нет.
- Слушай: поведут на допрос, то... если заведут в подвал такой с водой
- не бойся. По грудь только. Ну, само собой, холодная вода и тело режет
так... Теперь: налево что дверь - там стреляют... Только мимо головы, на
вершок так... Словом, дураков ищут, понял? Ну, так ты понимаешь... пожилой
человек... выдавать там кого - не надо... Сам знаешь...
Шепот затих, и минуту лежали молча. Сергей грустно улыбнулся в темноту
словам: "пожилой человек... сам знаешь".
- Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросил он соседа.
- Ну, сколько есть... Тридцать восемь, сорок, может...
- Через двадцать дней примерно мне исполнится двадцать три...
- Да ну-у? - удивился сосед и приподнялся на локоть. - Ох и испаскудили
ж тебя, парень!..
В шесть часов в коридоре загремел бак с "завтраком". Заключенных
выпускали покамерно, и они, получив "довольствие", ныряли обратно в камеры.
В семь часов тюрьма выходила на работу.
...Камера Сергея насчитывала одиннадцать шагов в длину. Налево от
дверей по всей стене протянулись двухэтажные нары. Направо - длинный узкий
стол и в углу - параша. Свободного прохода было ровно на два человека.
Оставшись один, Сергей принялся сочинять свои показания в гестапо. Да, он
бежал с транспорта, когда их везли с фронта, только что взятых в плен. Ни в
каком лагере не был. Фамилия - Руссиновский. Имя Петр.
Медленно и нудно текут минуты. Ни единый шорох, ни малейший звук не
проникает в камеру. Под самым потолком лепится окно. Даже высокий Сергей не
в состоянии дотянуться до него рукой. Откуда-то из глубины существа
поднималось незнакомое Сергею тягостное чувство равнодушия ко всему. Не
хотелось ни есть, ни жить. Нет на свете хуже тех минут, когда человек вдруг
поймет, что все, что предстояло сделать, - сделано, пережито, окончено!..
Прислонив горячий лоб к слизистой стене, Сергей долго стоял, освобожденный
от мыслей и желаний. Вдруг его слуха коснулось размеренное позвякива-ние.
Звуки ползли откуда-то снизу по стене.
- Тук-тук... тук-тук-тук... тук... тук-тук-тук-тук...
Сергей поднял голову, прислушиваясь. Прерывистая цепь звуков
продолжалась. "Э-э, так это же с первого этажа! - вспомнил Сергей вчерашний
разговор, - подо мной ведь камера смертников!" Сергей не знал тюремного
разговора перестукиванием. А то можно было б утешить смертника, отвечая ему
стуком по канализационной трубе.
Продолжая ловить звуки непонятной жалобы или просьбы обреченного,
Сергей в первый раз осмысленно взглянул на стену. Вся она, от низа и до той
верхней границы, куда доставала рука самого высокого человека, была
исцарапана надписями на русском и литовском языках. Были тут горячие просьбы
сообщить родным по такому-то адресу о том, что их сын, отец, брат -
расстреляны в Паневежской тюрьме тогда-то и тогда-то. Были мужественные
слова - проклятья убийцам. Были куплеты красноармейских песен, и были
саратовские непечатные частушки... И Сергей поймал себя на мысли, что ни
одну книгу, ни один самый замечательный роман он не читал с таким вниманием
и чувством, как этот огромный корявый лист-стену из книги-жизни... На отлете
от всех записей, в самом левом углу стены, как бы эпиграфом ко всему
последующему, энергичные карандашные буквы выстроили столбик стихотворения.
Видно было, что автор не раз очинял карандаш, пока кончил писать. Строчки
куплетов то мерцали сизым налетом, то сбивались на бледные, еле заметные
царапины. Сергей прочел:
Часы зари коричневым разливом.
Окрашивают небо за тюрьмой.
До умопомрачения лениво
За дверью ходит часовой...
И каждый день решетчатые блики
Мне солнце выстилает на стене,
И каждый день все новые улики
Жандармы предъявляют мне.
То я свалился с неба с парашютом,
То я взорвал, убил и сжег дотла..
И, высосанный голодом, как спрутом,
Стою я у дубового стола
Я вижу на столе игру жандармских пальцев,
Прикрою веки - ширь родных полей...
С печальным шелестом кружась в воздушном вальсе,
Ложатся листья на панель.
В Литве октябрь. В Калуге теперь тож
Кричат грачи по-прежнему горласто...
В овинах бубликами пахнет рожь. .
Эх, побывать бы там - и умереть, и баста!
Я сел на стул. В глазах разгул огней,
В ушах трезвон волшебных колоколен...
Ну ж, не томи, жандарм, давай скорей!
Кто вам сказал, что я сегодня болен'
Я голоден - который час!..
Но я готов за милый край за синий
Собаку-Гитлера и суком ниже - вас
Повесить вон на той осине!
Жандарм! Ты глуп, как тысяча ослов!
Меня ты не поймешь, напрасно разум силя:
Как это я из всех на свете слов
Милей не знаю, чем - Россия!..
...Чердак тюрьмы был полностью завален носильными вещами расстрелянных.
Еще ни разу не вызванный на допрос, Сергей второй день раскладывал по
порядку эти вещи. Пехотинские, артиллерийские, саперные,
нарком-внутдельские, летные фуражки и пилотки; сапоги, ботинки, краги,
обмотки, брюки, гимнастерки, шинели, венгерки - должны были быть сложены в
одну сторону чердака. Пальто, шапки, сорочки, шляпы, плащи, жакеты, юбки,
платья, сарафаны, бюстгальтеры, трико, ночные женские рубашки - в другую.
Начальник вещевого склада тюрьмы, уходя, закрывал на замок Сергея. Но через
час-другой он возвращался и, ссутулившись на стуле, неподвижно глядел
куда-то в угол. Путаясь в бюстгальтерах, Сергей тогда почувствовал, что
нервы его расшатаны и натянуты до крайности. Вот-вот лопнут они, как тогда
там, в лесу, когда он звал парашютистов... Не проходя, в горле, у самого
кадыка, застрял комок чего-то горького, щекочущего нос и щиплющего глаза. И
не выдержал:
- Ш-што, господин начальник? Мерещутся? - кивнув на красноармейские
фуражки, задрожал он. - Не дают мертвецы спать? Жить? И не-да-дим! Вот! И
детям вашим... тоже!.. Никогда! Каких людей... стихи на стене... Подлюги...
вашу в Христа мать!.. На, на! Мерзавец! Снимай мои штаны! Я вам...
И, в бешенстве полосуя гимнастерку, захлебнувшись в сизой пене, бьющей
изо рта, забарахтался в ворохе фуражек, колотя по ним пятками босых ног...
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Возвращаясь с работы, однокамерники Сергея приносили в мотнях тюремных
штанов по одному и по два сырых бурака. Узбек Муса ухитрился как-то печь
бураки на заводе и, разрезав их на ломтики, раскладывал по всем дырам
халата. Вечером угощали Сергея.
- С бураков поправляются, Руссиновский! - шутил щербатый Петренко, - и
ощущение бананов другое. Бураки способствуют организму обретать нечто
лошадиное...
До вечерней покамерной поверки заключенные должны успеть сделать уборку
в камере, вынести в уборную парашу, получить "ужин", съесть его и к десяти
часам выстроиться по ранжиру у стены. Поверяющий надзиратель, с чувством
достоинства и превосходства, тыкал пальцем в грудь каждого и, отметив
наличие заключенных, гордо покидал камеру. И тогда наступали роковые
пятнадцать минут ожидания свистка отбоя. Это были самые жуткие минуты!
Затаив дыхание, все смотрят на дверь. Вот-вот отворится она - и назовутся
несколько фамилий. Сдав вещи, те люди переводились в камеру смертников, а в
четыре часа пятнадцать минут утра за ними приезжали из гестапо...
Никто из заключенных тридцать девятой не знал своей участи, и как
только раздавались начальные всхлипки свистка, напряженные до крайности тела
невольно расслаблялись, люди глубоко и устало дышали:
- Сегодня живы!
После свистка молча расползались по нарам, цокала выключаемая из
коридора лампочка, и в наступившей темноте слышались глубокие, вызванные
мучительным раздумьем вздохи.
- Не спишь, Петренко?
- Как и ты.
- Говорят, немцы при расстреле на коленки ставят и поворачивают
затылком к себе...
- Разве это меняет дело?
- Да не то! Видно, совесть их, што ль, начинает мучить... все-таки
глядеть в глаза...
- Совесть? У немцев? Ты сам додумался до этого или как?
- Сам.
- Дурак!
- Может быть... А слушай, Петренко... ты как будешь... ну, стоять на
коленях... или...
- Умру стоя!..
- И я...
Успокоенный на этот счет Муса поворачивался на другой бок и принимался
в темноте трещать сырыми бураками...
На пятый день заключения Сергея, в послеповерочные минуты ожидания,
загремел замок тридцать девятой камеры.
- Бакибаев Муса! Молчание.
- Серебряков Владимир!
- Петренко Иван!
- Григоревский Антон! Сдать все!..
Дверь захлопнулась. Онемев, все продолжали стоять, как и прежде. Что и
кому можно было сказать теперь? Пошатываясь, первым вышел из строя Петренко.
...В городе не по-ноябрьски ярко светило солнце. Нарочно стараясь
продлить время, Сергей лениво волочил деревяшки по мостовой. В трех шагах
сзади шел с автоматом немец. От угла парка улица уходила вниз, к мосту, и,
перебежав его, круто поднималась в гору. Мимо Сергея тряслись, ежеминутно
понукаемые, извозчичьи клячи. Заламывая поля шляп, удивленно пялились на
Сергея выдергивавшиеся из пролеток седоки.
У подъезда гестапо стоял новенький жукообразный лимузин. От входных
дверей до его задних колес расхаживал часовой с неимоверно длинной
винтовкой. Конвоир ввел Сергея на второй этаж.
- Зетц хир! {Садись сюда!} - указал он на стул в коридоре и,
нерешительно щелкнув пальцами в дверь, скрылся за нею. Но через минуту он
вернулся и все тем же бесстрастным тоном, не глядя на Сергея, приказал:
- Комт! {Иди!}
В обширной, заставленной коричневыми шкафами комнате было мало света.
Комната выходила окнами на северную сторону дома и располагалась в самом
конце коридора. Сергей не заметил, как вышел его конвоир и он остался с
двумя сидящими, видимо, в ожидании его, офицерами. Две фуражки лежали на
столе, обращенные к Сергею кокардами, изображающими череп с зияющими
отверстиями глазниц и скрещенными костями под ним. Офицеры дымили
сигаретами, не обратив ни малейшего внимания на вошедшего. Сергей равнодушно
оглядывал комнату, засунув руки в карманы длиннополого халата. Идя сюда, он
был уверен, что увидит какие-нибудь приспособления для пыток. На самом деле
в комнате ничего подобного не было. В середине самого интересного разговора,
как это казалось Сергею по интонациям, один из гестаповцев быстро повернул
голову к Сергею и сказал:
- Садись, товарищ!
Слова родной речи трепыхнулись испуганным голубем и потерялись в потоке
гортанных непонятных звуков продолжавших разговаривать немцев.
- Сидеть не могу.
- Почему же?
- Раны там, - занес назад руку Сергей.
- Ах, это то, что в лесу?
- Нет. Палач в тюрьме...
- Ты - Петр Руссиновский? Это... это с группой в десять?
- Один.
- В Рокишкисе?
- В Купишкисе.
- В августе?
- Двадцать шестого октября.
- Ты не похож на русского... Арийский лоб, но худой. Пожалуйста, ром!..
А сколько времени?
- Двадцать пять дней.
- Это какого же числа?
- Мм... в сентябре.
Допрашивающий сидел за столом боком и ни разу не взглянул на Сергея.
Зато второй не спускал с него белесых навыкате глаз, которые "говорили", что
он ни слова не понимает по-русски. Он сторожил мимику лица Сергея.
- Нет, нет. Лет сколько?
- Двадцать тр...
"Дурак, - мелькнула запоздавшая мысль, - за двадцать пять дней,
проведенных в лесу, такая борода не вырастет у двадцатитрехлетнего..."
- Двадцать восемь.
Допрашивающий снял с рогаток чернильницы неотточенный карандаш и
осторожно поставил его вертикально на столе. Наблюдающий, качнув себя
вправо, поднялся со стула и, заложив руки в карманы, шагнул к выходу.
- Как это было в самом начале?
- Нас вез...
Вдруг мысль вьюном ускользнула из памяти. В ушах разлился тягучий
монотонный звон. Перед глазами патефонной пластинкой заходил огромный
радужный круг, и, уцепившись за него, Сергей завертелся на нем, потом,
оторвавшись, тихо и плавно полетел в темноту...
Крупные капли воды скатывались с головы на халат и, убыстряя ход, мягко
падали на пол. Теперь голова допрашивающего была вровень с глазами Сергея.
Но гестаповец сидел на прежнем месте, не меняя позы.
"Ах, я ведь сижу!" - догадался Сергей.
Размеры своей головы он никак не мог охватить теперь памятью. Казалось,
она заполнила всю комнату, выпятилась в окно, вобрала в себя шкафы, стулья и
стол, на котором стоял теперь кувшин с водой и лежала рядом резиновая
дубинка. "Это они меня бананом... но почему же я не помню, когда... и не
больно?" - удивился Сергей.
- Так... Значит, ты говоришь, отдал парашют крестьянину... А потом что?
Сквозь лениво гудящий звон, разлитый в голове-комнате, в уши еле
проникал звук голоса гестаповца. Казалось, тот говорил с Сергеем по телефону
на огромном расстоянии.
- Потом? А-а, вот вы...
И голос не его был, не Сергея. Наверное, рот свесился за окно и там
дребезжит треснувшим армейским котелком.
- Да, да! Куда шел ты потом?
- В .. знаешь?
- Что-о? Это как?
Гестаповец оживился и, резко ерзнув на стуле, в первый раз уставился
зелеными глазами на Сергея. На его длинной шее смешно дергалась жила, по
синеве бритых щек запрыгали желваки.
- В сентябре попал в плен... везли. Я двадцать пять дней бежал... Все!
Побледневшие щеки гестаповца отчетливо выдавали ставший багровым нос.
Медленно поднявшись со стула, он перекинул через стол туловище:
- Я тебя вижу насквозь, мерзавец!
- Скверное удовольствие для тебя!..
- Где бежал?
- Близ... мм-м... Шяуляя.
- Альзо! - вдруг крикнул фашист, и кто-то сзади легко и быстро вырвал
половицы из-под ног. Опять куда-то боком полетел Сергей, раздвигая мягкую
волокнистость оранжевых нитей, что надвинулись на него...
И вновь, стоя уже у стены, Сергей глотал струи воды, стекавшей по щекам
и лбу. Она холодным кинжалом раздваивала спину, сбегая струйкой с головы к
ногам. Дуло браунинга сычиным глазом уставилось в лоб Сергея. Глаз то
отодвигался, то льнул совсем близко к телу, и Сергей бессмысленно глядел то
в него, то в рот гестаповца, что-то неслышно кричащий...
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Каждый день в шесть часов утра двор тюрьмы заполнялся заключенными.
Приходил конвой, зачитывались фамилии, и серая толпа, построенная по пять,
покидала тюрьму, направляясь на сахарный завод. В первые дни фамилия и имя
"Руссиновский Петр" по нескольку раз повторялись начальником конвоя.
- Где Руссиновский? Где он? Где Петр Руссиновский?
Забывал Сергей свое новое имя и, спохватившись, кричал:
- Я!
Паневежис по утрам спал. За поузоренными легким морозом окнами плавала
в спальнях серая предрассветная звень тишины и покоя, курились топкие
кровати горячим дыханием разморенных тел и терпким запахом молодоженства.
- Ттр-ррум-ттр-ррум-ттр-ррум-ттр-ррум! - чешут клумпы булыжник
мостовой, похожий на спины еще не проснувшихся черепах.
- Ттрум-ттр-ррум-ттр-ррум-ттр-ррум! - и шевельнет рыжими ушами уснувшая
среди улицы пегашка с малость подгулявшим извозчиком; сплюснет нос о стекло
окна неспокойно спящая по утрам девушка, прикрывая ладонями тоскующие по
ласкам груди. И опять:
- Ттр-ррум-ттр-ррум-ттр-ррум-ттр-ррум...
На правой стороне шоссе, убегающего из города, у опушки небольшого
леса, который пересекала железная дорога, пачкал утро копотью труб сахарный
завод. Пять водомойных канав, глубиною в восемь метров, были засыпаны
сахарными бураками. Поодаль, у линий железных колей, кучились бурты
подвозимой в вагонах свеклы. На ее выгрузке и складывании в бурты работали
заключенные. На восемнадцатитонный вагон полагалось три человека. Время -
час. Не выполнившие эту норму лишались баланды, которую привозили из тюрьмы
на завод.
После допроса вот уже десятый день шел Сергей на работу. На вагон
становился с двумя однокамерниками - замполитрука Устиновым и старшим
сержантом Мотякиным. С самых первых дней оккупации фашистами Литвы Устинов и
Мотякин, служившие в Либаве, отстали от разбитого наголову своего батальона
и бродили в лесах близ Паневежиса, охотясь на эсэсовцев и полицейских и
скрываясь от них. А когда зимой стало невтерпеж оставаться в лесу, пошли по
поселкам выискивать прибежища у крестьян. В сорока верстах от Паневежиса, в
небольшом лесном хуторке, приютил их литовский крестьянин. Месяц жили в
погребе из-под картошки, потом "присобачились", как говорил старший сержант,
и познакомились с каждым домом. За веселый разбитной характер Мотякина, за
его чечетку под собственные губные трели-рулады и за сапожничье мастерство
Устинова крепко полюбились хуторянам "гражус бальшавикай..." {"Красивые
большевики" (лит.).}. А тем временем друзья выкопали в лесу свои винтовки и
начали прогуливаться за десять километров от хуторка, подстерегая на шоссе
фашистские одиночные автомобили и мотоциклистов. Завелись у них вскоре
автоматы немецкого образца и даже формы в чине "герр оберет".
Немногочисленная молодежь хуторка скоро научила их незатейливой мудрости
литовского языка, а замполитрука по старой привычке начал посвящать ее в
основы марксизма-ленинизма. К лету 1942 года в лесном хуторке жил, а на
шоссе действовал крошечный отряд мотякинцев...
Да трудно скрыть молодой пыл нерастраченной юности! Попадало ведь
иногда в подбитом автомобиле кое-что по мелочи, и, как ни старался Мотякин
уничтожить это там же на месте, в лесу, приносили ребята домой шнапс и
сигареты, не упускали случая хвастануть. Частенько зеленую тишь ночной улицы
хуторка вдруг распарывала огненная грохочущая струя автоматной очереди
вернувшегося с задания хуторянина. Скатывались тогда с печей старики,
залезали под постели бабы, пряча в подолы детей... И однажды на рассвете
дождливого августовского утра сенной сарай приютившего партизан крестьянина
окружила немецкая полевая жандармерия. Мотякин и Устинов были схвачены, "как
жирные перепелки", по злому определению старшего сержанта. Семья крестьянина
была расстреляна на месте, а дом сожжен...
С августа до ноября девять раз ходили друзья в гестапо. Израсходовали
они там не один кувшин воды, вылитый им на головы для приведения в чувство
после бананов, ознакомились со всеми видами пыток, побывав не в одной
"студии". Но ни один из мотякинцев не был выдан и назван. Знали ребята
библейское изречение: "Язык мой - враг мой" - и, закусив его в подъезде
гестапо, освобождали в тридцать девятой камере.
Выгружая свеклу из вагона, Мотякин не переставал шутить, приставая к
серьезному меланхоличному Устинову.
- Как ты думаешь, - громко произносил он и - тише: - комиссар, какую
конкретную пользу приносим мы Родине, тем что киснем в тюрьме, а?
Устинов молчал.
- Ужели ваш аналитический ум комиссара утратил прежнюю логику...
либавскую, например?
Устинов молчал. Тогда Мотякин отшвыривал вилы, выбирал три огромные
свеклины и, вручая Сергею и Устинову, а одну оставляя себе, глубокомысленно
заявлял, подняв указательный палец вверх:
- Находясь в застенках гестапо, - произнося это слово, Мотякин делал
ударение на "о", - и кушая вот эти бураки, мы, товарищ комиссар, подрываем
экономическую базу врага в его тылу!..
Конвоировали заключенных эсэсовцы и полицейские. Была их целая толпа,
вооруженных винтовками и автоматами, злых и вечно полупьяных. Партия
заключенных шла, имея на флангах двадцать конвойных, с фронта и тыла, -
шесть. Мысль о побеге в дороге была, таким образом, явно несостоятельна. А в
заводе некоторые шансы на побег все же были. Распределив заключенных по
работам, начальник конвоя уходил в склад сахара. Конвойные же рассаживались
у костров близ забора, огораживающего двор завода. Они тщательно следили за
забором, обыскивали порожние вагоны, уходящие с завода, и издали наблюдали
за работой заключенных.
Сергей, Устинов и Мотякин несколько дней разрабатывали план побега.
Каждая мельчайшая деталь была предусмотрена и обсуждена: неудачников в
побеге убивали на месте или же заковывали в цепи. Было решено: как только
смолкнет гудок завода, означающий шесть часов вечера, Устинов и Мотякин
ложатся в бурт, а Сергей забрасывает их бураками. Розыски будут недолгие,
заключенных не решатся задерживать в заводе до наступления темноты.
Дождавшись ночи, Устинов и Мотякин уходят через забор в лес. Сергей же,
которого некому зарыть в свеклу, подлезет под уже заранее осмотренный вагон,
устраивается там на тормозных тросах и ожидает вывоза себя с завода.
Встречаются в лесу по условному свисту...
...Было ветренное и морозное утро. Черной бездной зияло над тюрьмой
небо, рассвет торопился погасить в нем трепещущие синим огнем звезды. Рьяный
холод залезал под тонкие вытертые халаты, распластывался на костлявых спинах
заключенных. В ожидании конвоя было разрешено толкаться, разговаривать,
переругиваться. В воздухе мешался литовский, польский, русский разговор;
теснились в кучу - теперь все равные в серых халатах - политзаключенные,
беглецы из лагерей, парашютисты, сочувствующие Советской власти, укрыватели
"товарищей"... и прочие и прочие...
Мотякин "стрелял" окурки. Увидев красную точку самокрутки, он
бесцеремонно раздвигал толпящихся, подходил к курящему и после вступительной
речи возвращался, бережно неся окурок между пальцами.
- По разу потянуть вам, - говорил он Сергею и Устинову. Сам он не
курил. Мотякин был в особенно приподнятом настроении, убежденный, что это -
последнее утро, встречаемое им в тюрьме, - в это день решено было бежать...
А вышло иначе. Начальник конвоя не зачитал фамилию Сергея. Он не шел на
завод и возвращался в камеру.
- На допрос пойдешь, - шеп...