Константин Воробьев. Это мы, господи!..
сторінка №2
...ем! "Терпи и береги меня! - приказывает оно. - Мыеще дадим себя почувствовать!.."
- Нет, капитан, во мне осталось все, что было! - со злобой отвечает
Сергей.
- Да вот оно, что было в тебе! - указывает на кучку сероватой массы
Николаев.
- Ты одурел, мой друг, от голода, - уже спокойней проговорил Сергей, -
возьми мою пайку и съешь...
На четвертый день пути, пленных выгрузили в Смоленске. Большая часть
командиров не могла двигаться. На станцию пришли автомашины и, нагрузившись
полутрупами, помчались в лагерь. Из кузова грузовика Сергей глядел на
безжалостно истерзанный город-герой. Сожженные немецкими зажигательными
бомбами, дома зияли грустной пустотой оконных амбразур, и казалось, не было
в городе хоть единственного не пострадавшего здания.
На окраине города жили пленные. Лагерь представлял собой огромный
лабиринт, разделенный на секции густой сетью колючей проволоки. Это уже было
образцово-показательное место убийства пленных. В самой середине лагеря, как
символ немецкого порядка, раскорячилась виселица. Вначале она походила на
букву "П" гигантских размеров. Но потребность в убийствах росла, и
изобретательный в этих случаях фашистский мозг из городского гестапо выручил
попавших в затруднительное положение палачей из лагеря. К букве "П" решено
было приделать букву "Г", отчего виселица преобразилась в перевернутую "Ш".
Если на букве "П" можно было повесить в один прием четырех пленных, то новая
буква вмещала уже восьмерых. Повешенные, согласно приказу, должны были
провисеть одни сутки для всеобщего обозрения.
Секция командного состава лепилась в заднем углу лагеря. Состояла она
из двух бараков и была строго изолирована от других. В Смоленском лагере
пленные были разбиты на категории: командиры, политсостав, евреи и
красноармейцы. Была предусмотрена каждая мелочь, чтобы из одной секции
кто-нибудь не перешел в другую. За баландой ходили отдельными секциями - под
строгим наблюдением густой своры немцев.
Командиры, политсостав и евреи не допускались до работы. Сидели эти
люди на строгом пайке, томились без курева. По вечерам, когда пленные
группами возвращались с работ, в самой большой секции, где были
красноармейцы, открывался базар. Было там все - начиная с корки хлеба и
кончая пуговицей, ножиком, ремнем, обрывком шпагата и ржавым гвоздем.
Делалось и добывалось это так: напрягая всю мочь, вскидывает тяжелую кирку
пленный, ковыряя мостовую. Так и кажется: вот взмахнет еще разок - да и
завалится в грязь, вконец обессиленный и истощенный. И проходит мимо
какая-нибудь старушка. Остановится она, долго глядит на касатика, потом,
вздохнув, присядет на корточки и достанет из узелка яичко.
- Съешь, родимый, помяни грешную душу рабы божьей Апросиньи...
А вечером яичко переходит из рук в руки торгующих.
- Штой-то у тебя?
- Ицо.
- Сколько?
- Пайка.
- Дай погляжу... какой-то она таво... желтая.
- От породистой курицы потому...
- А ты што курицу то...?
- Выходит же счастье вот таким тухтарям!
- И хто ему дал ицо, черти его возьми...
Так с каждым ассортиментом товара на базаре военнопленных. Уж не может
стоять на ногах продавец кроличьей булдыжки. Плюхнулся он в грязь, подогнув
калачиком ноги, и бормочет в полузабытьи:
- Кому трусятины? Кому трусятины?
Сотни рук пробуют синеватый кусочек, соблазнительно пахнущий мясом.
Падает он в навоз, очищается и вновь предлагается "покупателям".
- Да съешь ты сам свою трусятину! Помрешь ить, пока продашь.
- Эй, кому загнать по дешевке?
- Што-о?
- Душа лубезный, купи котелок баланды! Свежий, вкусный, красивый!
- Кому ножик за понкрутку?
- У кого кусок резины есть?..
Сергей и капитан стояли у проволочной стены, следя за оживленной
торговлей на базаре.
- А знаешь, - предложил Николаев, - не мешало бы сходить на эту черную
биржу.
- Пайку перепродать?
- Нет, кальсоны; покурить бы малость... Но в этот момент начали
разгонять базар и строить людей. Построились и командиры.
- По направлению виселицы - шагом марш! - скомандовали полицейские.
Туда же шли и другие секции.
- Кому-то наденут сейчас гитлеровский галстучек, - шепнул Николаев.
Запрудив обширную площадь, пленные образовали пустоту вокруг виселицы.
Немцы-конвоиры остервенело следили за секциями командиров, политсостава,
евреев.
Кроваво-красным шаром закатывалось в полоску сизой тучи солнце на
окраине лагеря. Духота летнего вечера повисла над площадью тяжелым пушистым
одеялом.
- Дай проход! Разойдись в стороны! - послышались голоса.
В образовавшийся живой коридор вошли немцы. Их было семь человек.
Окружили они понуро шагавших двух пленных. Долговязый нескладный офицер
сразу же заговорил что-то на своем языке.
- Военно-полевой суд... - начал переводчик; и рассказал, что немцы
решили повесить двух пленных за то, что, работая в складе на станции, они
насыпали себе в карманы муки...
- А много мучки-то взяли? - послышался голос из толпы.
Обреченные были явными противоположностями друг другу. Первый являл как
будто все признаки предсмертного отупения. Раскрыв губы, он бессмысленно
глядел на переводчика белесоватыми неморгающими глазами. Парень был велик и
широк костью, видать, вял и неповоротлив. Изредка он всхрапывал носом и
проводил по нему рукавом гимнастерки.
Второй, лет под тридцать, щуплый и низенький, загорелый до черноты, был
похож на скворца. Он стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, ни разу не
взглянув на толпу пленных и на читавших ему смертный приговор.
Пока переводчик говорил, немцы ладили петли веревок, встав на аккуратно
сколоченные козлы.
- Дорогие, век не забуду... не надо! - заколотил себя кулаками в грудь
"скворец". - Не буду... с голоду это я... Родимые, ненаглядные мои, - бредил
он, упав на колени.
- Подымись, дура бловая! - спокойным басом загорланил его
одновисельник. - Разя это люди? Это жа анчихристы! Увстань жа, ну!..
И, неторопливо взяв за плечо коленопреклоненного, он легко поставил его
на ноги.
Живчиком бился чернявый в цепких руках немцев. Брыкался и кусался, не
давая просунуть голову в петлю веревки. Все так же не торопясь и деловито
влез на козлы белоглазый парень, сам надел себе веревочный калачик на
длинную грязную шею и, качнувшись, грузным мешком повис прежде чернявого,
уродливо скривив голову...
...В голубени июльского неба кусками пышного всхожего теста плавают
облака. Жарят погожие дни стальную вермишель колючек проволоки, разогревают
смолу толевых крыш бараков, и сочатся блестящие черные сосульки каплями
смачной патоки. Думают люди о пище днем и ночью. Подолгу ведутся в темноте
разговоры-воспоминания - кто, когда и как ел.
- Ну, встаешь это себе, делаешь, понятно, зарядку, а на кухне уже
слышишь: ттччщщщии-и!.. Пара поджаренных яичек, два-три ломтика ветчинки...
Да-а! Запивал все это я стаканчиком холодненького молочка... знаете такое? А
в обед...
- Это што-о! Я вот, так я кушал так: утром не ел ничего!
- Ну, это уж вы напрасно! Почему же?
- А понимаете, не хотел. Привык!
- Как так можно! Могла же ваша жена, скажем, поджарить вам белый хлебец
в сливочном маслице... румяненький, горяченький... с сахарцом, понимаете?
- Да, конечно, но... рацион, так сказать...
- Ах, что там! Это вы просто... извините, дурак были, что не кушали!..
Это в углу, где спали "старички" по чину и годам. Во втором же:
- Заходишь в буфет, берешь пару булок по тридцать шесть, пару
простокваш - ббабахх! А в двенадцать - в столовую. Опять берешь: солянку,
пожарские, кисель и пять пива. Шарахнешь - и до семи!..
Это вспоминали свое житье-бытье те, кому не могла жена "поджарить в
сливочном маслице". Это были холостяки...
...В самую последнюю очередь получали командиры баланду. Поблескивают в
их руках котелочки, баночки из-под консервов, а за неимением того и другого
держат за ремешки некоторые и каски.
- У вас, капитан, губа не дура! Посудинку-то себе вы подыскали
вместительную!
- Скажите, товарищ подполковник, вы... если не ошибаюсь?
- Да, я армянин.
- Встречали ли вы там, у себя, более роскошную пиалу, чем вот эта ваша?
- Майор Величко, что вы думаете, сколько касок баланды вы могли бы
опрокинуть за один присест?..
Так доходили до кухни. Посреди бесстенного навеса стояли две ванны,
наполненные чем-то желтым, жидким. Это и была баланда, сваренная из костной
муки. Возвращались в бараки, бережно неся содержимое своих сосудов. Чинно
рассаживались на нарах, и в первые минуты был слышен лишь жадный всхлип губ,
сосущих баланду.
- Товарищ военинженер, вы жаловались на катар, так вот не желаете ли
доесть мою баланду?
Молодежь была неутомимей. Выпив баланду, заводила она разговоры, споры,
воспоминания.
- Повторяю, внешность не показатель внутреннего достоинства человека, -
горячился лейтенант Воронов. - Я знаю один характерный случай. В моей
учебной роте был курсант Пискунов. Фамилия его говорила за все: он был похож
на цыпленка-заморыша. Учился плохо. Как-то спрашивает его тактический
руководитель: "Вот вы, курсант Пискунов, ведете взвод. Наблюдатель подал
знак - "воздух". Ваше решение"? А Пискунов стоял-стоял да и решил: "Я, -
говорит, - подаю команду - "спасайся кто как может!" Ну, понятно, хохот в
аудитории, плохая отметка и прочее. Но дело не в этом. Пискунов был
аттестован на младшего лейтенанта. А в первые же месяцы войны, командуя
взводом, он заработал орден Ленина. И заметьте: единственный из всего
училища тогда!..
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В один из августовских дней 1942 года, когда над лагерем проплывали
белые мотки паутины, командиры были выстроены, чтобы получить "дорожные
продукты". Путь, видимо, предстоял долгий: была выдана каждому целая буханка
хлеба из опилок в 800 граммов, что составляло четырехдневную норму.
- В Германию везут. Надо бежать в пути, - пояснил Сергей.
Идя на станцию, Сергей и капитан съели одну буханку, оставив другую на
дорогу. Погрузка проходила быстро. Немец отсчитывал десять пятерок и
подводил их к вагону. В дверях сразу же создавалась пробка. Каждый стремился
залезть в вагон не последним, ибо из пятидесяти человек двенадцати придется
стоять за неимением места. Пятидесятку Сергея немец подвел к французскому
вагону. Это были очень практичные и удобные вагоны для перевозки мертвых
грузов и братские гробы для пленных. Герметически закупоренные, без окон,
обитые изнутри жестью, эти вагоны были настоящей тюремной камерой,
уничтожающие малейшую возможность побега.
- Кажется, все! - покачал головой Николаев.
- Нет. Остановки.
- Не выпустят...
- Тогда... тогда останется последняя возможность - вот! - указал Сергей
на железную петлю, вбитую в стенку вагона. Николаев долго не отрывал глаз от
этой петли.
Поезд с места набрал скорость и около пяти часов не останавливался,
убаюкивая разомлевших от нестерпимой жары людей. Никто не имел ни малейшего
представления, куда идет состав и на какой станции остановился сейчас.
Разразившаяся ночью гроза охладила вагон, дышать стало несколько легче.
Когда в узкие, словно прорезанные осокой, щели дверей вагона просочилась
молочная сыворотка рассвета, поезд, ухнув, вновь помчался вперед. За вторые
сутки пути еще ни разу не открыли двери вагона. Душный смрад висел в
воздухе, дышали через рот, чтобы не чувствовать вони. Первые сутки без воды.
Вторые. Третьи. Утро четвертого дня. Грузный майор Величко, подложив под
голову каску, служившую ему ранее котелком, не шевелился и не стонал вот уже
несколько часов. А к вечеру четвертого дня пути, пронзительно завизжав,
стали открываться двери вагонов. Хлынувший поток света и свежего воздуха
ошеломил всех. Люди лежали, не двигаясь и ничего не желая.
- Раус, раус! {Вон, вон} - вопили немцы.
От истощения пергаментной бумагой шелестели перепонки ушей, носом
нельзя было дышать - шумом и треском наполнялась голова. Взяв за руки один
другого, Сергей и Николаев вылезли из вагона. Ноги не держали, и Сергей
опустился на рельс. Вокруг выгружаемых пленных собралась толпа зевак в
гражданских одеждах. Слышался непонятный и смешной выговор чужого языка.
Сергей с трудом поднял голову на фасад ближайшего здания. Жирной чернотой
оттуда брызнуло слово из нерусских букв. "Каунас", - разобрал Сергей...
По городу шли медленно, нестройно. Завернутые в коверкот туши мяса
немецких колонизаторов торжественно и самодовольно пялили лорнеты на серую
муть лиц пленных. Было интересно и странно видеть толпы гуляющих людей и еще
непонятней воображать, что эти вот люди спят у себя в квартирах, ложась и
вставая когда им вздумается, что они вдосталь имеют пищу и сами могут брать
ее из шкафов... Странным казался и этот город с узенькими уличками и
кафельными шпилеобразными крышами приземистых домиков.
Медленно и молча продефилировала партия пленных командиров по центру
города. Было воскресенье, и острые шпили костелов начинивали воздух медными
вздохами колоколов. Теперь шли уже по тесным уличкам предместья Каунаса. Из
приусадебных садиков пахло прелой морковью и увядшими лопухами.
- Яаки! - не закрывая губ, произнес Николаев.
Сергей повернул голову, и глаза его скользнули по бледно-розовым
гирляндам яблок.
- Да, яблоки...
Каунасский лагерь "Г" был карантинным пересылочным пунктом. Не было
поэтому в нем особых "благоустройств", свойственных стандартным лагерям. Но
в нем были эсэсовцы, вооруженные... железными лопатами. Они уже стояли,
выстроившись в ряд, устало опершись на свое "боевое оружие". Еще не успели
закрыться ворота лагеря за изможденным майором Величко, как эсэсовцы с
нечеловеческим гиканьем врезались в гущу пленных и начали убивать их.
Брызгала кровь, шматками летела срубленная неправильным косым ударом лопаты
кожа. Лагерь огласился рыком осатаневших убийц, стонами убиваемых, тяжелым
топотом ног в страхе метавшихся людей. Умер на руках у Сергея капитан
Николаев. Лопата глубоко вошла ему в голову, раздвоив череп.
...После смерти друга нервы Сергея сдали. Ходил он подавленный,
мрачный. Все навязчивей липла мысль о "последней возможности".
"Разогнаться и об острый угол барака... самому", - думал Сергей.
На шестой день пребывания в этом лагере пришедшие конвоиры выстроили
сто человек и повели их за лагерь. В это число попал и Сергей. Шли
зеленеющей долиной, сплошь усеянной огромными камнями-валунами. Эти валуны
пленные должны были катить в лагерь. Для чего понадобились они там - было
непонятно. Лагерь был карантинный, и под этим словом надо было понимать
издевательство. Четыре человека катили пятидесятипудовый камень. Вдавливался
он неровными формами в сырую почву, накатывался на ноги, выматывал последние
шаткие силы. Долину, где белели валуны, окаймлял густой опушкой боярышник, а
за ним позванивал золотыми сережками созревший овес. На две-три четверки
пленных приходился один конвоир. Он оборачивался, поглядывал на отстающих,
останавливался закуривать, уткнув морду в растопыренные ладони рук.
- А ну, братцы, бежим! - предложил своей тройке Сергей.
- Как?
- Подкатим валун к кустам, а там - врассыпную!..
- Побьют... День, видно...
Соглашался один, совсем еще мальчик, с вздернутым носиком и
проникновенными голубыми глазами. На вид ему нельзя было дать и семнадцати
лет. Двое же трусили.
- Ну, малыш! - чувствуя холодок в груди, шепнул Сергей пленному,
доверчиво и вопросительно глядевшему на него. - Держись!.. А вы - как
знаете! - бросил он оставшимся у валуна.
К кустам подошли шагом, не взглянув в сторону конвоира. Видел ли он их,
нет ли, Сергей не знал. Уже далеко позади остались кусты; мнется под животом
сухой, звенящий овес, путается в пальцах повитель гороха. Часто дышит
ползущий рядом с Сергеем мальчик - не отстает. Но в долине уже поднялась
суматоха и слышен гвалт немцев. Замерли без движения беглецы, стараясь не
шелохнуть ни одной овсяной былинки. Эх, если б можно было провалиться в
землю!..
Шарят, рыскают в кустах немцы, бьют тесаками оставшихся у злополучного
валуна двух пленных. Щелкая затворами винтовок, пять фашистов редкой цепью
направились к полосе овса.
"Девяносто восемь человек остались в долине и с ними лишь пять
конвоиров! Если б они сыпанули в стороны... Не больше сорока убитых, а
остальные и мы..." - думал Сергей, чувствуя приближение смерти.
Прыгают кованые сапоги по двум распростертым телам. Погружаются
шипастые подошвы в мякоть животов, хрипящую грудь. Бьют немцы не злясь, не
нервничая. Бьют спокойно, расчетливо, методично. Уже перестали тихо стонать
беглецы. При толчке носком сапога дрожит всем корпусом холодеющее тело. Но
немцы любят "порядок". Сто человек должны быть живыми сданы в лагерь -
беглецы будут наказаны в комендатуре...
...Прикушенный язык разбух во рту мочалкой: не ворочается он при
желании произнести слово. Течет изо рта не переставая слюна пополам с
кровью. Выталкиваются вздувшимися губами странные нечленораздельные звуки.
Глядит одним незаплывшим глазом Сергей на чугунный цвет лица своего
товарища. Видит глаз две фиолетовые точки, доверчиво уставившиеся на него.
- Аакх ыие аукх?
- Не понимаю, - качает головой тот.
Не поднимет Сергей перебитую в плече руку. Закрыв от боли глаз,
добрался до левого кармана гимнастерки. Не скоро вытащил оттуда карандаш
величиной с воробьиный нос. Написал на стене: "Как тебя зовут?"
- Ванюшкой... Иваном.
- А-а-о. А ыая - Ыйэяв.
- Что вы говорите?
"Хорошо. А меня - Сергеем", - написал Сергей.
- Ойкхяо ы-е эыхк?
- Восемнадцать, - понял Ванюшка.
- А-а-о.
- Да хорошего-то мало!
Выбрав глазом белое пятно извести на стене, Сергей написал: "А если бы
сейчас была вчерашняя возможность - ты бы вновь бежал? Только говори
правду!"
- Немедленно! - с неразгаданным до того в нем упрямством ответил
Ванюшка.
"Будем друзьями!" - размашисто начертил Сергей.
После четырнадцатидневного карцерного заключения, из которых семь дней
были голодными, "сухими", как определяли это немцы, Сергею и Ванюшке
объявили, что они отправляются в штрафной лагерь. К тому времени группа
военнопленных, с которой Сергей и Ванюшка прибыли из Смоленска, была
вывезена из лагеря "Г" в неизвестном направлении...
...Бархатистыми кошачьими шагами неслышно подкрадывалась осень.
Выдавала она себя лишь тихим шелестом засыхающих кленовых листьев да
потрескиванием стручков акаций. Исстрадавшейся вдовой-солдаткой плачет
кровавыми гроздьями слез опершаяся на плетень рябина; грустит по утрам
солнце, встающее закутанным в шелковый сизый шарф предосеннего тумана...
Штрафников было двенадцать человек. Их собрали с разных каунасских
лагерей и вот теперь отправляли в Латвию. В вагоне расселись кто как мог.
Места было достаточно. Коренастый курносый парень, роясь в карманах штанов в
надежде "найтить хоть одну махорчинку", как он сам пояснил, рассказывал, не
особенно обращая внимания на то, слушают его или нет:
- Завел он всех в лес - а ить нас батальон полный! - и говорит: "Сымай
шинели!" Ладно, сняли. Он опять говорит: "Примыкай штыки!" Примкнули.
"Неожиданным ударом, - говорит, - отбить Петровскую!" Ну, и пошли мы,
значит. К деревне этой по лошшине итить надо было, а ветер - спасу нима,
нояберь потому был... Хрицы, знать, спали ишшо, не рассвело как надоть, и не
видали нас. Эх, как закричали все "ура" - аш земля загудела - и пошли!..
Винтовка у меня об десяти патрон была, штык ишшо на ей такой, как ножик,
каким свиней режут. Да-а. И вот аказия какая! Спят, черти, они в
подштанниках! У нас ба, к примеру, за спанье в подштанниках на передовой -
трибунал! а им - хоть ба хны!.. Я себе тоже бегу и "ура" кричу, потому не
боязно и все кричат, и вижу: из машины, што стояла под поветью хаты,
выпрыгнул хворменно одетый, при хвурашке, и то туда, то суда обкружится, а
не бегит. Оробел вконец, знать, дурак... Я эта к ему, а он бултых на
коленки! И так мне было желательно кольнуть его - ну хоть ты што тут!
Кольнул... Штык, примерно, идет так, как в мешок, допустим, с рожью али
гречихой, ишшо потрескивает штой-то внутрях. Ну, и када штычок залез,
примерно, по дулу вот тут, пониже сисек, он и схватись за мою винтовку одной
рукой, а другой - цоп за парабелку. Эх ты, думаю, босяк, крутульно умереть
не желаешь! Бросил эта я "савате" свою, да как плюхнусь на его прямо пузом,
а руками за хлебалку, и задушил, значит... Задушил эта я его, взял "савате",
как положено, и думаю: дай, думаю, загляну в автана-бил, потому интересна.
Полез. Гляжу - кулечки, коробочки какие-то... Разорвал одну - баночки такие
зелененькие посыпались, номер на их стоит, как на нашем питаке. Да-а...
Перервал пополам - цыгареты! Э, думаю стоп! Ну, понятна, взял только шесть
штук баночек, потому трахвейное все одно што казенное. И все. А в обед
кличет меня комбат. "Горшков, - говорит, - возьми винтовку свою, да на вот
мешок, иди соломы набей в его и ко мне явись". Ну, думаю, в анбар запрет,
потому доказал хто-нибудь, што я во время бою на цыгареты трахвейные
позарился...
Пока солому набивал в мешок - баночки в голянищу попрятал. Ну, мешок
набил как надо, потому на ем самому лежать придется, и прихожу к комбату.
Явился, говорю, товарищ капитан, согласно приказу! "Пойдем", - говорит.
Пойдем, говорю, а сам думаю: обыск ба не сделал в голянище!.. Идем эта мы, и
вижу, што не к анбару. Он на огород - и я. Он через тын - и я. Залезли в
сад. Што, думаю, он хочет учинить со мною? Спужался, признаться, малость.
"Привяжи, - говорит, - мешок к сливине". Привязал. "А теперь, - говорит, -
примкни штык и покажи мне, как ты хвашиста утром колол". Ээ, думаю, пронес
Илья-пророк тучу! Не то! Обрадовался, понятно, да как садану в мешок штыком
- аш с дулом нырнул. "Вот, - говорит комбат, - так нельзя пырять. Я, -
говорит, - видел, как тебя хвашист чуть не застрелил. Хорошо, - говорит, - у
тебя красноармейская находчивость была тогда, а то б хана тебе!" И целый час
учил меня штыком пырять, пока солома не вывалилась из мешка... Ну, назад
когда шли, желательно мне было отблагодарить комбата - потому не посадил в
анбар. Я и говорю: товарищ капитан, погодите. "Што такое?" - говорит. Сапог
сниму, говорю, и сел на улице. Скинул эта я сапог, да второпях не тот.
Скинул другой - баночки вывалились. "Это ты в машине взял?" - спрашивает
капитан и смеется. Ну я, понятно, сказал, што струхнул, думал в анбар, и
говорю: возьмите, товарищ капитан, на память от красноармейца Горшкова
Алексея. Так он только одну сигарету закурил. Хороший был человек...
...Часов в двенадцать второго дня пути штрафники высадились в Риге. А
на следующий день, в тяжелых деревянных колодках на ногах, Сергей и Ванюшка
шагали по шоссе в штрафной командирский лагерь, отстоящий от Риги в
восемнадцати километрах.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Саласпилсский лагерь командного состава "Долина смерти" раскинулся на
правом берегу Западной Двины, на голой, открытой со всех сторон местности.
Четыре пулеметные вышки и шестнадцать ходячих часовых охраняют пленных.
Между густых рядов колючки, оцепившей и образовавшей лагерь, на метр от
земли высятся мотки проволоки-путанки "бруно". Лагерь обнесен частым строем
сильных электрических фонарей, ярко освещающих ряды проволоки. Бараки на
ночь закрываются на замок; выход пленных за черту лагеря на работы строго
воспрещен. Паек пищи, выдаваемый пленным, составлял 150 граммов плесневелого
хлеба из опилок и 425 граммов баланды в сутки...
Подходя к лагерю, Сергей и Ванюшка видели бледных, изнуренных людей,
жуткими тенями бродящих по протоптанным ими тропинкам меж гряд тополей. У
каждой тени вихлялась в руках аккуратно выстроганная палка-клюка, к ремню
была прицеплена зачем-то миниатюрная лавочка. Пройдет бывший командир пять
шагов, чувствует, что задыхается, ну и снимает лавочку и садится на нее
передохнуть.
- Это, наверное, из барака больных, - вслух подумал Сергей, входя с
Ванюшкой в ворота лагеря. Один из пленных грустно покачал головой, увидев
две новые жертвы "Долины смерти".
- Идите, ребята, в третий барак, вон там! - прошептал он, указывая,
куда должны пройти новички.
"Странно, - думал Сергей, - моя жизнь пленного началась в третьем
бараке. Оканчивается она тоже в третьем... Но это же невозможно!.. Так
умереть страшно..."
В новом жилище Сергея и Ванюшки было просторно. По голым доскам нар
табуном ходят клопы - жирные, злые, вонючие. Лишь пятьдесят пленных жили в
бараке к тому времени. Но это число уменьшалось с каждым днем на два, на три
человека. Жуткой тишиной полнится барак. Редко кто обращается шепотом к
товарищу с просьбой, вопросом. Лексикон обреченных состоял из десяти -
двадцати слов. Только потом узнал Сергей, что это была мучительная попытка
людей экономить силы. Так же строго расходовались движения. Тридцать
медленных шагов в день считалось нормой полезной прогулки...
Обессиленными, ставшими как восковые свечи пальцами, пробуют цепляться
за жизнь люди. Тяжело переставляя колодки, идут, поддерживая друг друга, два
товарища. В руках они держат по пучку травы. Существовала в лагере какая-то,
только пленным ведомая, "питательная" трава "березка". Толкли ее в котелках,
пока она пустит сок, потом размеренно жевали... На нарах, в изголовье
каждого пленного, покачиваются маленькие примитивные "весы". Тоненькие
фанерные дощечки искусно прикреплены нитками к горизонтальной палочке. На
этих весах делят пленные между собой выдаваемый немцами хлеб. Кусок хлеба в
сто пятьдесят граммов разрезается на сто, двести долек. Раскладываются потом
эти крошки на дощечки и, наколотые на иглу, подносятся ко рту. Смакуется
хлеб! Растягивается блаженная минута еды... Тихо, спокойно угасают пленные.
Получит обреченный пайку, положит ее около глаз - полежу, полюбуюсь - да так
и останется лежать навеки. В "Долине смерти" создали немцы непревзойденную
систему поддержания людей в полумертвом состоянии. Пленных можно было уже не
охранять - дальше одного километра от лагеря никто бы не ушел за целый
день...
Растерялись, помутнели Ванюшкины глаза-васильки.
- Мы тоже умрем? - просто спросил он Сергея.
- Нет.
- А как же? Мне уже трудно залезать на нары... а только пятый день
тут...
В этот день Сергей подошел к седоголовому иссохшему старику с
сохранившимися знаками отличия полковника. Он сидел и что-то писал на
обложке книги, каким-то чудом попавшей в лагерь. На приветствие Сергея
полковник молча чуть наклонил голову.
- Товарищ полковник, мы знаем все, что погибнем... Вы, наверное, умрете
завтра, если не дать вам сейчас кусок хлеба... Я умру через месяц. Я буду
дольше всех жить тут, потому что только пять дней тому назад пришел сюда...
Старик спокойно и равнодушно -глядел на Сергея.
- Нас шестьсот человек, - продолжал тот. - И если мы со всех сторон
полезем на проволоку, то... человек сто останется, может быть, в живых...
- Нет. Я думал... Идите.
- Но почему же нет?
- В одну минуту... четыре пулемета выбрасывают... четыре тысячи
восемьсот пуль... Восемь пуль на каждого... Всего нужно перелезть тридцать
метров проволоки... Каждый метр - три ступеньки... В минуту - шесть
ступенек... значит - пятнадцать минут... Следовательно, сто двадцать пуль...
на каждого. Идите...
Как-то вечером, перед тем как должны были закрыть на замок бараки,
Ванюшка подсел к Сергею радостный и возбужденный.
- Мы теперь живем, - зашептал он, - вот, глядите! - И опасливо, чтоб не
заметили другие, вытащил из кармана пучок ботвы сахарной свеклы. -
Ассенизатор мой земляк оказался... возит бочки за лагерь. Каждый день он
будет давать нам по столько!..
По ночам Сергей и Ванюшка спали по очереди. Один должен был сидеть у
окна и следить за светом. Бывало, что фонари гасли на несколько минут, и
этого было достаточно, чтобы выскочить в незарешеченное окно барака и
броситься на проволоку. Шли дни. Силы таяли с каждым часом. В минуты
отчаяния грезилась смерть...
...Шуршат гонимые ветром скрюченные листья тополей. Сучат в небо
черными ветвями мрачные дерева, словно посылая кому-то неведомому
молчаливое, но грозное проклятье. Мерзнет в первых числах сентября
бескровное тело, нижет его иголками прохлада вечеров. Редко выползают из
бараков обреченные. Сидят они на нарах, не проронив ни звука. Люди молчат и
не двигаются. Они экономят силы!
- Ты хочешь умереть, лежа на нарах? - спросил Сергей Ванюшку.
- Как все, - тихо ответил тот.
- Но можно иначе... Хочешь?
- Да.
- Завтра, когда придет немец конвоировать ассенизаторов, мы убьем его в
уборной. Я переоденусь и выведу вас...
- Но лицо у тебя... и борода.
- Все равно ведь!..
На второй день утром, положив увесистые камни в карманы брюк, Сергей и
Ванюшка сидели в уборной. Прошел томительный час рокового ожидания. Два.
- Все бараки, за исключением пятого, - строиться! - прокричал
полицейский.
Обхватив друг друга за шею, начали выходить люди из бараков. Строились
все вместе на широкой поляне, окруженной бараками и тополями. Пришли немцы с
пачкой именных карточек. Вызываемый ими пленный выходил из строя и
становился в сторону.
- Капитан Андреев!
- Я.
- Подполковник Полуянов!
- Умер вчера.
- Старший лейтенант Михайлюк!
- В пятом... умирает.
- Лейтенант Костров!
- Я.
- Воентехник Рябцев!
- Я, - отозвался Ванюшка...
- Умер.
- В пятом.
- Умер.
- Умер...
А под вечер двести командиров грузились в вагоны, чтобы ехать в
Германию...
Сергей и Ванюшка заняли место у окна, забитого сеткой из колючей
проволоки. Вокруг лежали и сидели беспомощные люди, ничем на свете не
интересовавшиеся. Да, им было теперь все равно, решительно все! Но - хлеба,
ради бога, один кусок хлеба! Начальник конвоя, гауптфельдфебель, внушительно
говорил что-то пленному, вызвавшемуся перевести его слова всем.
- ...и будь в вагоне хоть маленькая дырка, проковырянная гвоздем, - все
из вагона будут расстреляны.
Под локтем у переводчика торчала буханка хлеба. Говоря, он не
переставал гладить ее рукой, и Сергей был уверен, что многое он еще хотел бы
прибавить от себя, желая заработать вторую буханку...
Заскрежетав, закрылись двери. Темнота наполнила вагон. Лишь луна,
любопытствуя, заглядывала в окно, и, наколовшись на колючую решетку, лучи ее
испуганно разбегались по противоположной стене вагона.
- У нас должны быть два котелка, нож и одна обмотка, - под скрип
двинувшегося поезда шепнул Сергей Ванюшке. - Больше в мешке ничего не должно
быть!
- Понятно! - ответил тот.
Скрипели, покачивались вагоны, аукал паровоз, испуганно вбегая в лесок,
пересекая проселочную дорогу. Сняв тяжелые колодки с ног, Сергей надел их на
руки и, ступив к окну, начал изо всех сил колотить ими по сетке. Ванюшка
торопливо просовывал руки в лямки вещевого мешка.
- Гра-аждане, да што же это вы заду-умали? - послышался вдруг слабый
стон. - Нельзя этого делать, расстреляют всех...
В вагоне поднялся испуганный шепот: угрозы, просьбы, одобрения.
- Хоть один останется в живых!
- Давай, давай, товарищ!
Вдруг к Сергею прыгнул кто-то из угла и, цепко ухватив за запястье
правой руки, начал ее выворачивать, силясь отнять колодку. Давно знакомый
Сергею холодок отчаянной злобы или безрассудной решимости залил его тело. Во
рту стало сухо и горько. Мотнул головой - и помутневшие глаза встретились с
бледным, где-то уже виденным лицом.
- А-а, дрянь! - короткий удар колодкой в голову отбросил на прежнее
место нелепо дернувшееся тело переводчика. Тяжело дыша, Сергей заговорил
прерывистым голосом:
- Кто помешает - убью!.. Открою дверь - уйдете все... кто хочет и
может!
Колотили колодки дребезжащую сетку. Рвалась кожа на пальцах, и темные
струйки крови теплыми червячками ползли по ладоням.
- Обмотку дай! - бросил Сергей Ванюшке.
За петлю над окном быстро привязал обмотку. Потянул, испытывая
прочность. Проталкивая в узкую дыру Ванюшку, Сергей шептал:
- Одной рукой держись... Открывай вагон...
Раскачивается крохотное тело повисшего на обмотке Ивана. Лапает ржавый
шкворень двери обессиленная рука.
- Никак! - слышится его голос, срываемый встречным ветром. - Тяжело...
упаду сейчас!..
- Отталкивайся ногами! Сильней, ну! - кричит ему Сергей.
Мелькнул сереньким комочком Иван по стенке вагона, черным языком
чудовища затрепетала выпущенная им обмотка. С угрожающим шипеньем бегут
назад мимо поезда телеграфные столбы, мелькают торчащие у концов шпал
обеленные камни.
"Погиб или нет?" - думает Сергей, вбирая в вагон обмотку и подтягиваясь
на ней. Царапает спину острая железная рамка окна, с трудом пролезает в него
долговязое тело Сергея.
- Давай, давай, парень, не задерживай! - слышит он голоса из вагона и
чувствует, как несколько рук уперлись ему в спину.
- Даю, ребята! - кричит Сергей, вываливаясь из вагона и повисая на
обмотке.
Упругим резиновым животом навалился ветер на Сергея. Отталкивает его от
двери, баюкает-качает по стене. Пальцы ног впиваются в ребристую обшивку
досок, мертвой хваткой вросла рука в обмотку, другая судорожно рвет запор
двери. Удивленно пялится видавший виды месяц на змеей извивающийся несущийся
состав. До подробностей освещает он старенькие, собранные со всего света
вагоны. Спят, наверное, конвоиры, едущие в отдельном вагоне. Не видят они
того, что видит месяц... Торопят Сергея люди, столпившиеся у окна вагона,
кричат:
- Не надо! В окно вылезем!..
Цапнул Сергей второй рукой обмотку, лягнул пружинистыми ногами бок
вагона и, взмахнув руками, закувыркался под откос...
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Сергей долго лежал не шевелясь. Он не ощущал присутствия своего тела.
Кромешная темнота и тишь сжали его со всех сторон. Попробовал открыть глаза
- войлок потемок не исчез. До слуха не доносился ни малейший шорох и звук.
"Может быть, это жизнь мертвого?"
Резко дернулся всем телом. В левом боку ежиком зашевелилась острая
боль. Глаза и уши по-прежнему ничего не ощущали. Потянул руку к лицу -
скребанул ею сыпучее, корявистое.
"В земле я... зарыт!.."
Сидя выковыривал песок из ушей, носа, рта. Глаза еле различали молочный
разлив лунного света. На оголенный от кожи лоб прилип песок, кровь запеклась
в ресницах, мешая открыть глаза. И вдруг вскочил на ноги, охнул от боли в
боку.
"Да ведь прыгнул из вагона!.. Пленный я!.."
Лег на песок и пополз в зелень обочины дороги. Пальцы рук ломали что-то
сочное и знакомо пахнущее.
"А-а, ботва сахарной свеклы!"
Набивая ею рот, полз дальше к гряде чернеющих сосен и кустарника.
Сердце колотило по костям груди, то ли торопя, то ли просясь на отдых.
Нырнул в развесистый ивовый куст и несколько минут лежал, только дыша. Тело
израсходовало все силы. Наступила депрессия.
Через несколько минут Сергей решительно поднялся на ноги и,
потянувшись, беспомощно опустился на колени. Знакомая боль в боку зажала
дыхание, отняла всю волю.
"Я должен идти... где-то Ванюшка?.."
Медленно переставляя ноги по одеялу опавших листьев и засыхающей травы,
пошел Сергей по опушке рощицы вдоль железной дороги к "Долине смерти". Через
двадцать, тридцать шагов ложился на живот, выползал к откосу и глядел на
полосы блестящих рельсов в надежде увидать темнеющий бугорок Ивана.
Казалось, прошло уже несколько часов. Около трех километров прошел-прополз
Сергей. Ведь договорились: ранее прыгнувший Ванюшка пойдет вслед за поездом
по левой стороне дороги; Сергей же - ему навстречу.
"Где же Иван? Может быть, зацепился мешком за вагон... но тогда будут
пятна крови на шпалах и песке..."
Выполз Сергей на полотно дороги и, медленно переставляя колени и локти,
до рези в глазах вглядывался в запесчаненные спины шпал.
"Где же Иван?!"
Вновь вернулся в кустарник и тигриной поступью двинулся вперед. Тихо
вокруг. Где-то далеко лишь лаяла собака, в злобе сбиваясь на визг, да в
лунной полутьме трепыхались звуки незнакомой гортанной песни.
"Где же Иван?.."
Осыпает ночь пеплом легкой изморози придорожные огороды. Сверкают при
лунном свете плешивые головы кочанов капусты, увесистые шиши кажут из-под
листьев ботвы перезрелые бураки. И на синем разливе брюквенного засева
увидел Сергей копошащееся мутное пятно.
"А хороша, должно быть, свинина?.. И брюква тоже..." Сергей решительно
направился из кустов и, прыгнув через слежку изгороди огорода, увидел
сидящего Ивана.
Не переставая жевать брюкву, тот вдруг заплакал, ткнувшись головой под
мышку Сергея.
- Я... я не слабенький, Сергей... Это я... ну потому что... Ты же
знаешь!..
- Ничего! От радости плакать можно... И больше одной брюквы есть еще
нельзя, товарищ воентехник! - успокоение произнес Сергей.
...Шли вот уже несколько часов. Далеко обходили отдельные, разбросанные
друг от друга домики, озираясь, проходили поляны, опасливо раздвигая кусты,
пробирались лесом. Нужно было в первую очередь дальше уйти от железной
дороги, а там сориентировать свой путь на восток.
Уже близилась ночь к рассвету, когда Сергей и Ванюшка вошли в стройный
сосновый и березовый лес. Метрах в ста от опушки спала погруженная в
мертвенную мглу усадьба. Колодезный журавель, вытягивая шею в небо,
казалось, вот-вот крикнет песню утра. Было решено попросить в этом доме
хлеба. Близившийся день загонял беглецов до ночи в густые кусты. Надо было
не только экономить силы, но усиленно растить их. Где-то за сотни верст,
отгороженная кручами сосен и широкими топями непроходимых прибалтийских
болот, раскинулась их большая Родина...
Спит усадьба. Лениво жуют жвачку десяток коров, лежащих во дворе.
Гроздьями свисают с сосен сидящие на нижних ветвях индюшки. Медленно
крадутся две неравномерные тени к дому. В откинутых руках белеют голыши.
Знают Сергей и Ванюшка: в доме может жить полицейский, занимающийся
убийством советских военнопленных. При попытке задержать их - защищаться до
смерти. Вот и нужны голыши... А тут еще усадьба помещика! О, знают бежавшие
пленные, что тут нужны увесистые голыши!..
Тихо. Горят отсветом месяца подслеповатые окна дома. Блестит у колодца
пятиведерный бидон. В нем оставляется на ночь молоко, чтоб не прокисло в
тепле. Подпирают северную стену дома связанные в пучки головки созревшего
мака, звенят они при прикосновении, вызывая поток слюны.
- Сорвать бы головочку, а? - шепчет Ванюшка.
- Попросим. Не дадут - тогда!.. Самое крайнее окно полуотворено.
Колыхается на нем серая дерюжка-занавеска.
- Тук-тук-тук! Тихо.
- Тук-тук-тук-тук!
- Кае тен? {Кто там? (лит.)} - доносится голос женщины на непонятном
языке.
- Будьте любезны, - стараясь еще более онежить и без того тоненький
голос, негромко говорит Ванюшка, - вы понимаете по-русски?
В комнате завозились, скрипнула половица.
- Кае ира? {Кто это?}
- По-русски, по-русски понимаете?
- Немного.
Дерюжка откинулась, и в окне показалось лицо молодой девушки.
- ...Как... что... вы? - испуганным шепотом спросила она, прикрывая
грудь ладонями.
- Дайте, пожалуйста, нам хлеба... немного.
- Вы... пленчики? Только тише... хозяин там, - указала она рукой
куда-то в темноту и вновь положила руку на грудь.
- Да.
- Как же вам... Я не хозяйка. Работаю у них...
- Как жаль!
- Обождите, - оживилась девушка, - видите там... ну, я не знаю, как
по-русски... вон она!..
- Кадка?! - подсказал Сергей.
- Да-да, она. Там сыр. Весь только возьмите. А ее... каткю...
опрокиньте - и в сторону...
- Есть!
Приоткрыв крышку кадки, Сергей увидел большую холщевую сумку. В ней
лежали лепешки домашнего сыра, туго завернутые в отдельные белые тряпки. Не
понимая, зачем это нужно девушке, он пнул ногой перевернутую набок кадку.
Шурша и вихляясь, покатилась она по двору и остановилась у колодца.
- Спасибо, милая девушка! Дай бог тебе советского жениха! -
обрадованный тяжелой сумкой, пошутил Сергей.
Лес был большой, девственный. Сухой валежник орехами щелкает под
ступнями босых ног, колючий кустарник загораживает проходы между стройных
сосновых кряжей. Перед утром поблек месяц. Стало темней. Но с востока уже
загораживалось небо дымчатым платком наступающего дня. Беглецы расположились
в густом крушиновом кусте. Царствовали вокруг тишина и безмолвие, нарушаемые
изредка щебетаньем торопящихся к отлету птиц. Съев по одной лепешке сыра,
Сергей и Ванюшка принялись обсуждать свой путь.
- Надо идти по ночам. Будет еще долго светить луна. Это плохо. Но луна
наш проводник. Она должна быть все время справа, - говорил Сергей.
Самое страшное в лесу - встретить человека. Охотились эсэсовцы на
беглецов, терпеливо выслеживали их. Получали бандиты по сто марок за буйную
голову бежавшего. Там, где подали беглецу стакан воды, вешали поголовно всю
семью и все сжигали дотла.
...Как только сумрак ночи повис над лесом, осторожно вышли из чащи
Сергей и Ванюшка и, мысленно прочертив прямую, двинулись в путь. Вторая ночь
надежд и свободы! Ведь другими кажутся это бездонное черное небо и голубой
пламень тлеющих в нем звезд! Совсем иначе, чем в лагере, гладит сырой
сентябрьский ветер сухие, горящие от возбуждения щеки и непокрытую голову,
полную вшей. Не чувствует озноба сотни раз избитое, истерзанное тело при
переходе вброд илистой реки... Без гримасы в лице вырывают пальцы рук из
босой ступни вершковый осколок бутылки... Уютной и мягкой кажется постель из
мокрых ольховых листьев в затхлом, тинистом болоте.
К полуночи Сергей и Ванюшка вышли из гряды леса. Путь пересекала
шоссейная дорога, за которой расстилалось поле с темнеющими на нем точками
домов. Под ногами шуршало жнивье, нелепые тени двигались неотступно с левой
стороны. Не любил Сергей собак и по-собачьи злился на них. Услышит шаги
лохматка, вылезет из конуры и заведет со скуки волынку-хныканье на долгие
часы. Километра три пройдут беглецы, а жестянкой дребезжащий брех все
катится за ними. Поле вскоре кончилось. Ноги стали чокать по водянистому
лугу. Где-то впереди всхрапывали испуганные приближением людей лошади,
отчетливо звякали вязавшие их цепи. Затем показались силуэты двух пасущихся
коней, и послышалось короткое "тппрру". Ноги сами вросли в землю, но лишь на
секунду.
- Останавливаться не надо, - прошептал Сергей. - Это крестьянин пасет
лошадей...
Из-за крупа ближней лошади боязливо вышел человек в белых портках и
рубахе. Видно было, что он только что покинул дом.
- Здравствуй, хозяин! - приветствовали его беглецы.
- Аш не супранту русишкай. Мано жмона шек тэк... {Я не понимаю
по-русски. Моя жена немного говорит (лит.).}
Ни Сергей, ни Ванюшка не понимали, что говорит литовец. Но когда,
осмелев, тот взял за локоть Ванюшку и повернул его к дому, поняли, что он
приглашает их к себе.
- А ты, дядя, не полицейский? - серьезно спросил Сергей.
- О, Езус Мария, не, не! - поняв, замотал головой крестьянин. - На
эйнаме! - настаивал он.
- Можно пойти, - сказал, подумав, Сергей. - Ведь в доме не знают, что
он встретил нас... не ждут, следовательно. Захожу первым я, потом хозяин, и
сзади - ты. В случае чего - вот! - мигнул на карманы с голышами...
Щелкнув задвижкой, хозяин пропустил Сергея. Стукнувшись лбом о косяк,
тот вошел в темную, пахнущую табаком избу. Хозяин долго чиркал зажигалкой.
Метнувшись, свет озарил его обитель, сплошь увешанную листьями самосада. В
углу стояла грубо сколоченная из досок кровать; подвешенная на веревке,
болталась зыбка, и, повернувшись спиной к вошедшим, застегивала кофточку
женщина.
- Тут, знаешь ли, свои, - буркнул Сергей, и Ванюшка вынул руку из
кармана.
- Русские товарищи? - улыбнулась женщина.
- Вы нас извините, пожалуйста, - любезно проговорил Сергей и вдруг на
минуту увидел свое отражение в висящем старом зеркальце. Но это же был не
он, не Сергей! Коричневый от засохшей грязи и крови лоб, чугунного цвета
пятна под глазами и на щеках, всклокоченная, давным-давно не бритая борода и
спутанные волосы на голове с прилипшими к ним листьями крушины.
"Как же они не боятся меня? - взглянул он на хозяина. - Это же не
лицо!.."
- Иезас не понимает по-русски, - кивнула женщина в сторону мужа. - Да
вы садитесь, - продолжала она, - тут никто не видит...
В сумку из-под сыра была всунута коврига хлеба, два куска сала, пучок
самосаду и спички. Женщина вышла проводить беглецов, указала, где живут
полицейские и как обойти их, где нужно перейти речушку, которая течет вон
там, кивнула она. Женщина сокрушенно качала головой, глядя на босые ноги
несчастных. Сердечно простившись с гостеприимными хозяевами бедной избы,
Сергей и Ванюшка растаяли во мраке...
После этого три ночи не заходили в дома. На четвертую, пересекая лесную
лужайку, увидели пасущуюся корову, привязанную за веревку, и под животом у
нее крохотного теленка.
- Тпружиня, тпружиня! - негромко позвал Ванюшка.
Корова ответила доверчивым мычанием.
- Ручная! Подоим немного, - обрадовался Иван.
Сергей с котелком в руках начал подкрадываться к вымени. Ванюшка
опасливо заходил спереди. Вымя было влажное и горячее: видать, теленок
только что сосал молоко. Сергей потянул издали сосок, и упругая струйка
цвикнула к его ногам. В ту же минуту корова решительно отодвинулась, не
переставая мычать.
- Дай ей хлеба! - предложил Сергей. Жуя хлеб из рук Ванюшки, корова
позволяла Сергею манипулировать у вымени.
- Скорей, хлеб конч... - и, поднятый за штаны на рога, Ванюшка отлетел
в сторону. Задетый копытом, жалобно звякнул котелок, перевернувшись вверх
дном. Плюнув на требухастый живот коровы, Сергей поспешил к Ивану...
...Дни конца сентября стояли погожие, солнечные.
Светлые тихие ночи позволяли беглецам проходить по двадцать - двадцать
пять километров. Где-то позади остался крупный литовский город Шяуляй.
Лежали на пути Паневежис, Даугавпилс, а затем - родная земля.
От Паневежиса почти до Даугавпилса тянется густой дремучий лес с
труднопроходимыми болотами и топями. В последних числах сентября беглецы
вступили в него и уже решались идти днем. Иногда в лесу встречались
дровосеки. Они угощали путников самосадом, охотно рассказывали новости
войны.
Утренние заморозки давали себя чувствовать раздетым, почти голым
беглецам. Ложилась изморозь лишь под самое утро, когда первый луч солнца
скользил по верхушкам сосен. Тогда коченели ноги, и переставлять их было
невмочь. В одно из таких утр Сергей и Ванюшка забрались в сарай, стоявший на
опушке леса. Мягкая овсяная солома угрела озябшие их тела, и вскоре они
спали сном мучеников и праведников. Но там, где они улеглись, были гнезда
кур. Выстроились хохлатки в ряд у подножья вороха соломы и подняли
испуганный гвалт! Хозяйка вышла поглядеть причину курьего переполоха.
Подставив лестницу, полезла на скирду. Увидев же двух спящих дикого вида
людей, она в ужасе скатилась вниз, причитая и охая. Проснувшись, Сергей
расталкивал Ванюшку, готовясь к поспешному отступлению. Но в это время из
дома вышел еще бодрый старик и смело направился к сараю. Кашлянув раза два
на всякий случаи, он в нерешительности начал взбираться на солому. Сергей с
виноватой улыбкой поднялся ему навстречу.
- Извини, отец... Холодно, зашли вот.
- Невелика беда, служивые! - чисто по-русски ответил дед. - Зашли б в
дом: я да бабка... Лесник я.
Выпили у лесника кувшин парного молока, дал дед Ванюшке деревянные
башмаки и долго печалился тем, что нет у ребят берданки.
- Без оружия вам не под стать. Берданка - милое дело!.. Вы ить на
Двинск {Двинск - название города Даугавпилса до 1917 года (прим, ред.).}
держите путь? А там эсэсовцев до черта в лесу... Ловят вашего брата, вон оно
как!
Научил тогда лесничий беглецов нескольким литовским словам:
"пожалуйста, дайте покушать", "где живет старшина и полиция?", "спички",
"хлеб", "река", "дорога".
...Пообвыклись беглецы в лесной обстановке, от благополучных встреч с
населением притупилось чувство опасности и настороженности. По ночам стали
смелей стучаться в окна, с трудом произнося "прашау, докить вальгить".
Отдыхали два-три часа в сутки, зарывшись в мох и сухую листву.
- Сегодня мне исполнилось девятнадцать лет, - вздохнул Ванюшка, когда
они вздумали отдохнуть у огромного ветвистого дуба.
- Поздравляю! - пожал ему руку Сергей. - В ноябре мне исполнится
двадцать три... К тому времени мы будем у своих!..
- А знаешь, давай устроим праздник!
- Как же?
- Разведаем с опушки леса отдельный домик, "спикирую" я в него, попрошу
картошки... Наварим мы ее с грибами и вместо двух часов отдохнем... три.
Невозможно было омрачить голубень Ванюшкиных глаз-васильков отказом
"устроить праздник".
- Давай, - решил Сергей.
Через минуту меж кустов мелькали выцветшие штаны именинника, пошедшего
в "пике". Сергей остался собирать грибы и разведывать канавку с водой.
Проходили часы. Синел жестяной котелок, подвешенный на палочке над
горкой сухого хвороста. Дрожала в нем желтая болотная вода, волнуемая
тонувшими в ней комарами. Ждал Сергей Ванюшку...
Спокойным и тихим становится большой лес перед наступлением вечера.
Веет он тогда торжественной грустью и непонятной жутью безмолвия, стынет в
нем зеленый полумрак и дремлет тайна. Лишь изредка до слуха доносится
сердитое хрюканье диких кабанов да треск валежника, рожденный промчавшимся
лосем...
"Нет, не мог заблудиться Ванюшка!"
Был у них им только знакомый условленный свист. Тихо в лесу. В темноте
Сергей побрел в ту сторону, куда ушел Ванюшка. Минут через пятнадцать ходьбы
показалась небольша...