Анатолий Рыбаков. Выстрел
страница №5
...метил про себя и это:замечание о Белке обеспокоило Шаринца.
- Что ж, по-твоему: Белка была заодно с Витькой? - спросил Шаринец.
- Так ведь сам знаешь, из его компании.
- Убивала, выходит, заодно? Девчонка?
- Разве я говорю, что убивала? Я говорю: ребят по следователям
затаскают. А насчет Белки я вообще хотел с тобой поговорить.
- Чего говорить-то? - насторожился Шаринец.
Мише было важно не то, что говорит Шаринец, он не проговорится,
важно, как говорит.
- Ее могут взять на фабрику - не хочет. Что посоветуешь?
- А я при чем? Почему ты ко мне?
- Говорят, ты имеешь на нее влияние.
- Кто говорил? Ну! - грубо спросил Шаринец.
Миша усмехнулся:
- А ты чего на меня кричишь?! Думаешь, я глухой? Может быть, ты сам
глухой? Могу так рявкнуть, что у тебя барабанные перепонки лопнут.
Знаешь, что такое барабанные перепонки? - Миша протянул руку к уху
Шаринца. - Вот тут они у тебя, ты ими слушаешь, а лопнут, ничего не
будешь слышать, глухим навсегда останешься. Понял?
Шаринец мрачно молчал.
- Я тебе не мальчик, учти, - продолжал Миша, - не Шныра, не Паштет.
Мне говорили, что ты имеешь влияние на Белку. Кто говорил? Витька
Буров говорил, вот кто! Витька говорил, что Белка тебя слушает, вот я
и прошу: уговори ее пойти работать на фабрику, хорошее дело сделаешь.
Мишкино объяснение, по-видимому, удовлетворило Шаринца, и он
спокойно сказал:
- Не маленькая, сама все понимает об себе. И не знаюсь я с ней, она
с Витькой была. В Крым, дураки, собирались, на солнышке позагорать,
вот и загорает, бандюга!
В говорливости Шаринца Миша почувствовал возбужденность человека к
чему-то причастного, в обвинениях Витьки - фальшь, в злорадстве -
торжество мстителя. И его осведомленность, кто где был в ту ночь, и
его беспокойство о Белке...
На другой день, в школе, Миша отозвал Шныру в сторону.
- Можешь узнать: говорила Белка Шаринцу, что Зимины уезжают на
дачу?
- Если она Шаринца навела, разве она признается? - усомнился Шныра.
- Это верно. А могла она навести Шаринца?
- Не знаю. Только Витька ни при чем, это точно.
- Хочешь Витьку выручить?
- Спрашиваешь!
- Следи за Шаринцом и Белкой.
Шныра исподлобья посмотрел на него:
- Шаринец узнает - убьет.
- А ты так, чтобы не узнал. Белке ничего не говори. И Фургону.
- Я с Паштетом, - подумав, сказал Шныра.
- Не продаст?
- Он верный, любит Витьку.
31
Валентин Валентинович не играл в карты. Есть карточные игры, в
которых требуется умение, но надо ломать голову, а свою голову
Валентин Валентинович берег для кое-чего более существенного.
Но местонахождение игорного притона, где играл Красавцев, было ему
известно.
Два раза коротко он позвонил в дверь.
Настороженный женский голос спросил:
- Кто там?
- От Антониды Аристарховны, - паролем ответил Навроцкий.
Дверь открыла дебелая накрашенная женщина - хозяйка заведения.
За ярко освещенным столом сидели игроки.
В углу, на маленьком столике, стояли вина и закуски. Туда и подсел
Валентин Валентинович, дожидаясь конца игры.
Ждать пришлось долго, но он никуда не спешил. От него не ускользнул
настороженный взгляд Красавцева; тем спокойнее и невозмутимее выглядел
он сам, респектабельный молодой человек в черных лакированных ботинках
с гетрами на блестящих пуговицах.
Наконец Красавцев подошел к столику, налил рюмку водки, стоя выпил,
вполголоса спросил:
- Зачем вы здесь?
- Повидаться с вами, - весело ответил Валентин Валентинович.
- Присядете?
- Нам незачем видеться, - ответил Красавцев, однако сел.
- Мне трудно жить, не видя вас.
Валентин Валентинович покачивал ногой в лакированном ботинке.
- Ваши шутки неуместны.
- Шутки уместны в любых обстоятельствах, дорогой Георгий Федорович,
тем более уместны они в обстоятельствах комических.
- О какой комедии вы говорите?
- Сидите с убийцей Зимина, спокойно пьете водку и закусываете
селедочкой с луком.
- А что прикажете делать? Закричать: держите его!
- Идея! Это будет забавно.
Красавцев вытер губы салфеткой.
- Что вы хотите мне сказать?
- Вы должны твердо уяснить: никакого, повторяю, никакого отношения
к происшествию я не имею. Будь я хоть мало-мальски причастен, меня
давным-давно не было бы в Москве, вообще не существовало бы никакого
Валентина Валентиновича Навроцкого. Неужели вы этого не понимаете?
Чушь! Ерунда! Какие основания у вас связывать меня с этим делом?
- Вы настаивали, чтобы я передал документы Зимину.
- Документы лежат на столе, никто их не тронул.
- Вторые документы. А первые?
- Они пропали с портфелем и, вероятно, из-за портфеля. Зимин стал
бы нашим человеком, поверьте! Но впутался негодяй, мальчишка, бандит,
какой-то Альфонс Доде, черт бы его побрал, все испортил. Я не знаю
деталей; не хочу знать, меня это не касается. Я чист! А поскольку чист
я, чисты и вы. Стыдно паниковать, Красавцев!
- Не стыдите меня, пожалуйста! - вспылил Красавцев. - Много на себя
берете. Я не утверждаю, что вы имеете отношение к происшествию, как вы
изволили выразиться. Но оно имеет отношение к нам. Пока все не
закончится, не уляжется, я ничего не могу делать и не буду делать. И
вам не советую появляться на фабрике. Исчезните на время.
- Исчезнуть? Мне? Когда я ни сном ни духом! Красавцев, будьте
мужчиной, не теряйте головы! Все должно продолжаться, как было.
- Что именно?
- Пять вагонов.
- Вы с ума спятили?
- Извините, это вы деморализованы убийством Зимина, все это видят,
между прочим.
- Все равно придется переждать, - уже спокойнее ответил Красавцев.
- Назначен новый инженер, надо к нему присмотреться.
- Наоборот, - возразил Валентин Валентинович, - сразу ограничьте
его: твое дело - производство, мое - сбыт.
- Ваше указание, товарищ Навроцкий, будет выполнено, как только вы
станете директором фабрики.
Валентин Валентинович встал, холодно сказал:
- Я дал вам несколько дружеских советов, на мой взгляд, полезных.
Главное, будьте спокойны, как спокоен я. Никаких, ни малейших
оснований для беспокойства нет по одной простой причине: ни я, ни вы
не имеем никакого отношения к этому делу. Я жду ответа. И не
задерживайте. Иначе нужные мне пять вагонов я получу в другом месте.
Честь имею.
32
Все так же двигались толпы в тесных рядах Смоленского рынка, между
ларьками, палатками, открытыми прилавками, коробами с фруктами и
овощами, мясными тушами, подвешенными на крюках, растекались по
Арбату, по Смоленскому и Новинскому бульварам, по бесчисленным
переулкам, спускавшимся к Москве-реке, кривым, запутанным, пыльным и
грязным.
В переулках тоже торговали дозволенным и запрещенным, гнилым и
целым, собственным и краденым, прячась от милиции и фининспектора в
глухих проходных дворах, возле ветхих домиков, вросших в землю и
подпертых бревнами, в бывших ночлежках, где ютились беспризорники,
старьевщики, фальшивые слепцы, в извозчичьих трактирах, чайных и
пивных. Одна из них, "Гротеск", соседствовала со складом пустых
бутылок.
Благопристойная на вид, с вывеской, где красовалась пивная кружка с
громадным клубком белой пены, она, однако, пользовалась дурной славой
даже среди постоянных обитателей Смоленского рынка. Здесь собирались
воры, жулики, их подруги, скупщики краденого. Порядочные коммерсанты
заходили сюда только днем.
Валентин Валентинович вошел в "Гротеск" тоже днем, побыл там
некоторое время, вышел и смешался с рыночной толпой, не обратив
внимания на двух мальчиков, сидевших на краю тротуара.
Этими мальчиками были Шныра и Паштет. Они видели, как Навроцкий
вошел в "Гротеск" и как вышел оттуда.
Сообщение об этом было для Миши неожиданным. Шныра и Паштет следили
за Шаринцом - постоянным посетителем "Гротеска". Туда же, оказывается,
заходит и Навроцкий.
Пивная на открытом месте, Навроцкий мог зайти выпить кружку пива. И
все же это первое, что удалось узнать Шныре и Паштету, причем сразу, с
ходу.
Второе, не менее важное сообщение Миша получил на следующий день...
Паштет шел за Белкой.
На Смоленском рынке, у галантерейного ларька, ее ожидал Шаринец.
Паштет зашел за ларек и прислушался к их разговору.
- К тебе Мишка приходил? - спросил Шаринец.
- Ну, приходил.
- Почему мне не сказала?
- А ты мне кто: дедушка, бабушка?
- Схлопочешь!
- Сам схлопочешь!
- Ты что Мишке говорила?
- Ничего.
- А он тебе чего?
- На фабрику, говорит, иди.
- А ты что?
- "Что, что"... Ничего!
- Еще с Мишкой увижу - убью!
- Дурак!
- Навешаю!
- Боюсь я тебя очень! - презрительно ответила Белка и пошла прочь.
Паштет смог выйти из-за палатки только вслед за Шаринцом.
Против "Гротеска" сидели на тротуаре Шныра и Белка.
Шныра пересчитывал бутылки. Белка, подперев подбородок кулаком,
мрачно молчала.
Шаринец подошел к ним.
Подошел и Паштет, уселся рядом со Шнырой.
Шаринец ткнул ногой в корзинку с бутылками.
- Дерьмом занимаетесь, копейки считаете?
- Ты! Осторожнее! - крикнул Шныра. - Разобьешь!
- Как ваш Альфонс? - насмешливо спросил Шаринец, косясь на Белку.
Ребята молчали.
- Говорил: не водитесь. Влип! Попались бы с ним заодно, попарились
бы.
Они по-прежнему молчали.
- И с бутылками кончайте! Барахлитесь на помойке! Хотите заработать
- дам дело. Настоящее. Соображайте!
Шаринец вошел в "Гротеск".
- Пойди, Белка, сдай бутылки! - сказал Шныра.
- Не пойду.
- Почему?
- Не хочу.
- Чего же ты хочешь?
- Ничего не хочу! Умереть хочу! Надоели все!
- Да, скучно без Витьки, - сказал Паштет.
- Шаринец радуется, что Витьку посадили, гад! - добавил Шныра.
- Из-за него Витька и сидит, - сказала вдруг Белка.
- Почему из-за него? - в один голос спросили Шныра и Паштет.
Белка всхлипнула, вскочила, крикнула:
- А ну вас всех!
И побежала по переулку.
Из "Гротеска" вышли Шаринец и еще какой-то человек и скрылись за
углом. Шныра и Паштет пошли за ними.
33
"Из-за него Витька и сидит..." Белка зря не скажет.
Допрос, который учинил ей Шаринец, не случаен. Забеспокоился после
разговора на чердаке. Значит, не зря, тогда на чердаке, Шаринец
показался ему таким подозрительным. Не случайно и появление Навроцкого
в "Гротеске".
Следователь Свиридов, давний знакомый Миши, вызывал его. Миша
рассказал тогда о вагоне, о Навроцком и Красавцеве, рассказал все, что
знал и что предполагал. Свиридов своего отношения не высказал.
"Посмотрим, поглядим".
Но теперь у Миши не только предположения. Шаринец! Новый персонаж,
еще неизвестный следствию.
Миша тут же позвонил Свиридову. Того не было на месте. Миша звонил
еще, но застал его только на следующий день к вечеру. Свиридов
попросил немедленно приехать. Миша поехал, хотя на этот вечер
договорился встретиться с Эллен Буш после ее выступления. Обидно! Но
ничего не поделаешь.
Миша рассказал Свиридову все подробно, начиная с разговора с
Фургоном и кончая тем, что крикнула Белка возле "Гротеска".
- Ты поздно пришел! - сказал Свиридов.
- Поздно?
- Попов Владимир Степанович, он же Шаринец, - убит.
Миша ошеломленно смотрел на Свиридова.
- Когда твои ребята видели его в последний раз?
- Позавчера, часов в пять, наверно. Он вышел с кем-то из
"Гротеска".
- В тот вечер его и убили. В лесу, недалеко от платформы
"Девятнадцатая верста" Брянской железной дороги. Труп найден вчера.
- Навроцкий! Валентин Валентинович! - убежденно сказал Миша.
- В ту ночь Навроцкий мирно спал дома. Кроме того, Шаринец убит из
револьвера, вот пуля... - Свиридов вынул из ящика стола маленькую
приплюснутую свинцовую пульку - того же калибра, что и пуля, которой
убит Зимин. Этого револьвера у Навроцкого не было и нет. Вероятнее
всего, Шаринца убил человек, который вышел с ним из пивной "Гротеск".
- Поговорите со Шнырой и Паштетом, ведь они видели этого человека.
- Ты думаешь, они узнают? Они его запомнили?
- Конечно! Они шли за ними до трамвайной остановки. Шаринец и этот
человек сели в трамвай, на "четверку", и как раз в сторону Брянского
вокзала.
- Вот видишь! Значит, не Навроцкий, а, скорее всего, именно этот
человек убил Шаринца. Но звать сюда ребят я не буду. Приблизительное
описание ничего не даст, неточное - собьет со следа. Тебе тоже не
следует с ними об этом говорить.
- Они все равно узнают, что Шаринец убит.
- Пусть. Только не от тебя.
- Почему?
- Видишь, что делается, - убивают.
- Могут и меня? - усмехнулся Миша.
- Могут и тебя. За этим стоят люди пострашнее Навроцкого.
- А Навроцкий?
- Убивал не он.
- Выходит, убил Витька Буров?
- Я этого не сказал.
- Витька ни при чем, - убежденно сказал Миша, - теперь это
абсолютно ясно. Витька в тюрьме, никакого отношения к убийству Шаринца
он не имеет. На Шаринце они засыпались... - Он с торжеством повторил:
- Они попались на Шаринце: устранили сообщника.
- Еще не видно связи между обоими убийствами, - возразил Свиридов,
- кроме предположения, что они убиты из одного нагана.
- Этого мало?
- Мало, пока это предположение; много, когда будет установленным
фактом.
- Но ведь Белка сама сказала, что из-за Шаринца посадили Витьку, -
настаивал Миша.
- Кто это подтверждает?
- Как кто? Шныра и Паштет.
- Не хотят ли они выручить своего предводителя и друга?
- Почему вы им не верите? Спросите Белку.
- Она скажет правду?
- В Белке я не уверен...
- Вот видишь!
- Но ведь Шаринца убили не случайно.
- Безусловно! Вопрос в том, в чьих интересах.
- Навроцкого с Красавцевым! - упорствовал Миша.
- Доказательства?
- Они заинтересованы в документах, похищенных у Зимина.
- Документы найдены.
- Да? Где?
- Подкинуты в почтовый ящик Зиминых. Кто подкинул? Опять Навроцкий?
- Не знаю, - растерянно ответил Миша.
- А не могли это сделать твои мальчики?
- Сомневаюсь.
- Подумай! Буров выкинул документы из портфеля; они где-то
валялись; мальчишки положили их в почтовый ящик.
- Я верю этим ребятам, - сказал Миша.
- Я тоже хотел бы верить, - вздохнул Свиридов, - только одной веры
маловато.
34
Свиридов осторожничает. Но ведь не случайно сказал: "У Навроцкого
такого револьвера не было и нет", и еще "В ту ночь Навроцкий мирно
спал в своей постели"... Проверяет Навроцкого, но вида не показывает.
Даже не захотел говорить со Шнырой и Паштетом, видевшими вероятного
убийцу Шаринца.
Опасается, таится, осторожничает, сбивает со следа.
Обидно немного; можно бы рассчитывать на большее доверие.
Свиридов ни в чем не поколебал его, ни в чем не разубедил.
На минуту закралась мысль, что Шныра мог подбросить документы в
ящик Зиминых по поручению своего отца, кладовщика Панфилова. И все же
нет! Шныра - хмурый, замкнутый парнишка, но на подлость не способен.
А ведь кто-то положил документы в ящик Зиминых. Скорее всего, сам
Навроцкий - вот, пожалуйста; по-вашему, я заинтересован в документах,
ан нет, вот они, не из-за документов все произошло, значит, я не при
чем.
И кто-то видел же его, видел, как он входил в подъезд, младшие
классы уже на каникулах, ребята целый день околачиваются во дворе, -
так и прошел Навроцкий незамеченным?
В одном подъезде с Зиминым жил Саша Панкратов. Встретив его во
дворе, Миша спросил:
- Ты помнишь человека, который вмешался тогда, когда Витька
бросился на меня с финкой? Он крикнул сверху, что все видел.
- Конечно, помню.
- Ты не видел: входил он вчера-позавчера в ваш подъезд?
- Нет, - ответил Саша.
- А Юра не входил?
- Не знаю. Я их видел возле школы, - сказал Саша.
- Когда?
- Недели две назад.
- Их все видели, - пожал плечами Миша.
- Все не могли видеть, это было во время урока, - сказал Саша.
- Нет, на большой перемене.
- В этот день я был дежурным, - возразил Саша. - Утром, во время
лабораторных, Юра вышел на улицу. Я спросил: "Ты куда?" Он ответил:
"Передать ключи отцу". А то был не отец, а этот Тип Иванович.
- Ты не помнишь точно, когда это было?
- Можно посмотреть по журналу дежурств.
- И Юра передал ему ключи?
- Юрка протянул руку, может быть, они просто поздоровались.
- А ты бы сказал: "Рукопожатия отменяются", - пошутил Миша. -
Слушай! Это было не в тот день, когда на учкоме, помнишь, Генка
разбирал стихи Зои?
- Точно! - подтвердил Саша.
Миша вспомнил, как растерялся Юра, когда Генка позвал его на учком,
как нервничал на заседании, вспомнил приход Навроцкого, как быстро
пошел ему навстречу Юра, как потом оставил их вдвоем с Людой, а сам
вошел в школу. И ведь никогда, ни до, ни после этого, Валентин
Валентинович в школу не приходил.
И самое главное: Юра соврал! Соврал! И кому? Пионеру Саше
Панкратову! Будь у него совесть чиста, он не то чтобы оправдываться,
объясняться, он бы с ним разговаривать не стал, дал бы щелбана и
спокойно вышел бы на улицу. А он соврал! Не хотел, чтобы видели, как
он выходит на улицу, как встречается с Навроцким, и потому,
наткнувшись неожиданно на дежурного, растерялся, хоть этим дежурным
был всего-навсего пионер Саша Панкратов.
Почему хотел скрыть свидание с Навроцким? Ведь на большой перемене
он открыто, на глазах у всех с ним встретился. На большой перемене
свидание может быть случайным, мало ли кто проходит в это время мимо
школы, а во время уроков это свидание заранее условленное, срочное,
тайное. Именно поэтому Юра оробел и растерялся перед пионером Сашей
Панкратовым, соврал, что идет к отцу.
И ключи какие-то приплел... Почему именно ключи?
Безусловно, Юра не участвовал в убийстве Зимина, но отношения с
Навроцким существуют, близкие отношения. Тогда, на фабрике, он
наверняка слышал, что сказал Красавцев Панфилову, слышал, но покрывал
Навроцкого.
Стояли жаркие июньские дни. В школе шли консультации, сдача
несданного, все на ходу; учителя, такие вчера строгие, взыскательные,
обстоятельные, теперь торопились; младшие классы уже на каникулах,
аудитории пустовали, через день-два будут выдавать свидетельства об
окончании школы.
Кончаются занятия, кончается школа...
На последнем бюро обсуждали, кого рекомендовать в председатели
учкома на будущий год. Миша предложил Сашу Панкратова. Только-только
передали в комсомол? Ну и что? Толковый парень, смелый,
принципиальный. С ним согласились, - хорошая кандидатура. И другие
ребята ничего: Нина Иванова, Максим Костин... И всегда кажется, что
тот, кто придет после тебя, будет хуже, но ведь и те ребята, которых
сменил он, Миша, тоже считали его маленьким, боялись, что дальше будет
не так. Не так, конечно, по-другому, а ничего, работал.
Миша остановил Юру и Люду на лестнице. Не хотелось бы при Люде, но
другого выхода нет.
- Юра, помнишь историю с вагоном для Навроцкого, ты мне ответил
тогда, что не прислушиваешься к чужим разговорам, помнишь?
- Я действительно не прислушиваюсь к чужим разговорам.
- Потом я довольно громко сказал Панфилову об этом вагоне, ты тоже
не слышал?
- Не помню... Может быть, и слышал, но не существенно, не засоряю
память.
- Прекрасно! - продолжал Миша. - После случая с вагоном ты, Юра,
утром, во время лабораторных, выходил на улицу.
- На улицу? Во время занятий? Может быть... Не помню.
- Ах, так... Этим ты тоже не хочешь засорять мозги... Напомню. В
этот день дежурил Саша Панкратов. Ты ему сказал, что должен передать
ключи от квартиры своему отцу.
- А... Да... Что-то припоминаю.
- И ты передал папе ключи?
- По-видимому.
- Ты не передал отцу ключи, в этот день твой отец с девяти до часу
вел прием в больнице на Басманной и никуда не отлучался.
- Откуда ты знаешь, что не отлучался?
- А я специально ездил в больницу, проверял это обстоятельство.
Юра насмешливо сказал:
- Я думал, что времена кортика и бронзовой птицы давно прошли.
Оказывается, ты все еще играешь в эти игры. Ну что ж! Да, я виделся в
тот день с Валентином Валентиновичем. Больше того, я дружу с ним, ты
это точно подметил. Дружу и горжусь этой дружбой, представь себе!
Бываю с ним на ипподроме, на бегах, даже играю в тотализатор.
- И выигрываешь?
- Случается.
- Поздравляю.
- Спасибо. Но это мое личное дело, ни перед кем я не обязан
отчитываться. Что касается Саши Панкратова, то ему померещилось. Ни об
отце, ни о ключах я не говорил. У него богатая фантазия, у Саши
Панкратова.
- Ну что ж, - сказал Миша, - не лучше ли по-другому?
- Что ты имеешь в виду?
- "Часть прав своих в пучину я бросаю и тем корабль свой спасаю..."
- Не дави на психику! За девять лет мне все это достаточно надоело!
- К тому же, оказывается, ты еще и истерик! - заключил Миша. -
Извини, Люда, задержал вас. Счастливо!
35
На улице Юра сказал Люде:
- Школа окончена, а Миша по-прежнему воображает себя начальником.
Смешно на него смотреть.
Люда молча шла рядом с ним. В руках у нее был черный клеенчатый
портфель, тот самый, из которого он вытащил ключи.
Юра покосился на него и продолжал:
- Я разговаривал с Валентином Валентиновичем... Что было с
вагоном... Я понимаю, во что Миша ввинчивается... Но какая
бестактность - говорить об этом при тебе.
- Действительно, какая невоспитанность!
Что-то странное прозвучало в ее голосе. Люда смотрела прямо перед
собой. Обычное ее серьезное, нежное лицо с тонкими стрелочками бровей,
каштановые кудряшки, зеленоватые глаза.
Они шли мимо кондитерской на углу.
- Зайдем в "Чрево"... - предложила Люда.
- С удовольствием! - ответил Юра, но в душе немало подивился;
только что убили отца, а ей хочется пирожного.
Кондитерская была крошечная, как и все подобные частные заведения,
налог с которых зависел от их размера. Когда-то, в пятом или шестом
классе. Кит съел здесь на спор четырнадцать пирожных, а пятнадцатого
съесть не смог и, согласно уговору, должен был сам заплатить. Если бы
съел пятнадцать, то платил бы Юра - спор был с ним.
Денег у Кита не оказалось, хозяин не выпускал его из кондитерской
весь день, пока ребята собирали деньги и выручили Кита. С тех пор
кондитерская эта называлась "Чрево Кита" или просто "Чрево"... Люда
села за столик. Юра отправился к стойке.
- Тебе каких?
- Одну картошку и один эклер.
- Себе я возьму картошку и наполеон.
Он вернулся с пирожными на тарелке и бутылкой лимонада.
- Вкусная картошка, - похвалила Люда.
- Здесь всегда все свежее.
Люда доела картошку, вытерла губы платочком и будничным голосом,
будто они продолжают разговор о пирожных, произнесла:
- Теперь, Юра, расскажи мне все.
- Что именно?
Он действительно не сразу сообразил, о чем она спрашивает.
- Расскажи мне то, чего ты не захотел рассказать Мише.
- Я тебя не понимаю, - растерянно пробормотал он.
- Прекрасно понимаешь. Или я неясно выражаюсь?
Она смотрела на него своими зелеными глазами, и он вдруг ощутил
страх перед ее твердым, холодным, выжидающим взглядом... Неужели знает
о ключах? Откуда? Валентин разоткровенничался? Не может быть!
- Повторяю тебе: я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.
- Я спрашиваю про историю с вагоном.
Слава богу...
- Люда, и ты о том же... Господи, обыкновенная фабричная история:
дают вагон, не дают вагон, грузят, разгружают, отпускают, отменяют,
один успел отправить, другой не успел, Валентин Валентинович успел,
Мише Полякову это не нравится, что тут поделаешь?.. Ей-богу, не ломай
над этим голову, это так несущественно. Хочешь еще пирожного?
- Спасибо, у меня есть. Значит, об этом ты не хочешь говорить.
- Нет, почему, если тебе угодно...
- Ты не хочешь говорить, - повторила Люда четким голосом, каким
обычно отвечала уроки, - ты не хочешь говорить, и я не настаиваю.
Второй вопрос: зачем во время лабораторных к тебе приходил Навроцкий?
Она сказала не Валентин Валентинович, а Навроцкий.
И как смотрит! Никогда не видел ее такой. Черт возьми, знает она о
ключах или нет?
- Люда, а почему ты меня допрашиваешь?
- Я тебя не допрашиваю. Допрашивать тебя будут в другом месте. Я с
тобой беседую всего лишь. Миша, по-твоему, продолжает свои игры.
Возможно. Но для меня игры кончены: у меня убили отца.
Черт возьми, как она смотрит! Сумасшедшая, честное слово!
- Не меня ли ты подозреваешь в этом?
- Юра, в последний раз: зачем ты выходил к Навроцкому?
Опять она говорит - Навроцкий!
Юра отодвинул тарелку, лимонад, поставил локти на стол.
- Ты чудачка! Хорошо! Я не хотел, не имел права говорить, я связан
честным словом. Но поскольку ты придаешь этому такое значение, я
скажу: Валентин Валентинович говорил со мной о наборе.
- О каком наборе?
- Косметическом, который он принес твоей маме.
- Он не преподносил маме никакого набора.
- Как это?!
- Он не преподносил маме никакого набора.
- Да ты что?! Он его подарил, причем довольно оригинальным
способом.
- Подарил... Оригинальным способом... Набор... Как ты думаешь,
могла моя мама взять от него какой-то подарок? С чего ты взял? Он сам
это сказал?
Юра ошеломленно смотрел на нее.
- Я у тебя спрашиваю: он тебе сам это сказал?
- Видишь ли... - Юра лихорадочно обдумывал, что ему сказать; он все
начинал понимать, начинал догадываться. - Ты меня вынуждаешь говорить
такие вещи. Он не сказал, что подарил, он сказал, что хочет подарить,
и хотел это сделать через меня...
Люда молча слушала.
- Ну вот, - продолжал Юра, - я, естественно, отказался все же,
признайся, несколько щекотливое предложение... Тогда он сказал, что
сделает это сам. Вот и все.
- А что за оригинальный способ?
- Ну, он так сказал... "Это будет оригинально" - вот так он
сказал...
- Нет, я слышала слово "способ"...
- Возможно, я оговорился... Ты ведь знаешь, он любит такие
"изящные" обороты...
- Твои объяснения меня не удовлетворяют, ты не договариваешь.
- Ну, знаешь... Я тебе все сказал, даже больше, чем следовало.
36
С неумолимой ясностью Юра вдруг осознал не совсем еще понятную, но
безусловную связь между ключами и тем, что произошло в семье Зиминых.
Как бы далеко ни отстояло одно от другого, какова бы ни была истинная
роль Валентина, все равно он, Юра, соучастник чего-то страшного,
ужасного, может быть, именно он открыл убийцам дверь.
Страх перед возмездием охватил его. И страх перед Валентином
Валентиновичем: этот человек не остановится ни перед чем, убьет его
так же, как убил Зимина.
Ни о чем не спрашивать, не выяснять, не рассказывать, не ходить к
Валентину, отойти в сторону, порвать, отговориться тем, что готовится
в институт... Мысль! Уехал на дачу готовиться к экзаменам. Валентин не
посмеет явиться на дачу, незнаком с его родителями. Так постепенно все
забудется. Нет, не забудется. Витька арестован, идет следствие. Миша
Поляков что-то подозревает, и Люда тоже подозревает. Доберутся до
Валентина, доберутся и до него.
А может быть, он все выдумывает, может быть, ничего нет. Валентин -
убийца! Невозможно!.. Невозможно!.. Спешат прохожие, громыхают
трамваи, дребезжат пролетки, все как всегда. Он причастен к убийству?!
Не может быть! К Валентину немедленно, не откладывая, он все объяснит,
расскажет, успокоит...
С замирающим сердцем нажал он кнопку звонка. Там, за дверью, его
судьба.
В сетке, туго стягивающей влажные блестящие волосы, Валентин
Валентинович был похож на молодого человека с рекламы туалетной воды
"Вежеталь". Скользнул взглядом по Юре.
- Чем ты взволнован?
- Почему?.. Шел из школы, зашел...
Окно открыто. При открытом окне Валентин ничего с ним не сделает.
Шум двора прибавил Юре смелости.
- Миша Поляков пристает ко мне с вагоном, помните, что тогда
отправили.
- Он и ко мне с этим привязывался, - ответил Валентин Валентинович
небрежно. - Ну и что?
- Я просто так рассказываю...
- Ах, так? Ну, рассказывай!
- Вот и все!
- Может быть, не все?
Даже не предложил сесть. Развалился в кресле, покачивает ногой,
легонько трогает сетку на голове.
- Видите ли, - неуверенно начал Юра, - у нас такой порядок: во
время занятий нельзя выходить из школы.
- Такой порядок во всех школах.
- В других школах есть гардеробщицы, они запирают дверь, а у нас
самообслуживание, ключ в дверях, ставка на сознательность.
Валентин Валентинович покачивал ногой, трогал повязку на голове.
- Когда я выносил ключи, - продолжал Юра, - меня заметил дежурный
по школе и доложил Мише Полякову.
- Почему именно ему?
- Он председатель учкома.
- И ему докладывается каждый такой случай?
- Когда как...
- Дежурный видел тебя, но разве он знает меня?
- Да, он живет в нашем доме и знает вас.
- Как его имя?
- Саша... Саша Панкратов.
- И видел, что ты передал мне ключи?
- Нет, он не видел.
- Что же тебя беспокоит? Мы с тобой не скрываем нашего знакомства.
Выходил во время уроков... Тебя за это накажут?
- Просто я хотел вам сказать: Миша Поляков выискивает факты против
вас.
- Зачем?
- Мне кажется... Он даже так говорит... Вагон он связывает с
документами, которые похитили у Зимина.
Валентин Валентинович поднял красивые, тонко очерченные брови.
- Большой криминалист! А с убийством Зимина он этого не связывает?
- Не знаю.
- А ты?
- Что я?
- Ты связываешь вагон, то есть, будем прямо говорить, меня, с
кражей документов и с убийством?
- Что вы, Валентин Валентинович, как вы можете даже спрашивать про
это?
- Слава богу!
Валентин Валентинович подошел к зеркалу, осторожно, обеими руками
снял сетку с головы, расчесал волосы, чуть-чуть подбил, чтобы не
выглядели прилизанными, положил повязку на туалетный столик, не
оборачиваясь, бросил:
- Чего стоишь? Садись.
Юра сел на диван.
Валентин Валентинович повернул голову в одну сторону, в другую,
любуясь прической, потом подошел к окну и закрыл его.
Юра обомлел. Этого он боялся больше всего. Но ни подняться, ни
двинуться с места не мог.
Валентин Валентинович снова уселся в кресло, подтянул брюки,
закурил папиросу, выпустил длинную струю дыма.
- Ну, рассказывай!
- Что?
- Что тебя привело ко мне?
- Видите ли, - робко проговорил Юра, вцепившись в диван и пытаясь
таким образом унять или хотя бы скрыть дрожь пальцев, - Люда мне
сказала, что косметический набор вы ее маме не дарили.
- Ну и что?
- Ведь для этого вы взяли ключи.
- Да, для этого я взял ключи. Но когда я тебе говорил, что вошел в
квартиру и положил набор? Говорил я тебе это?
- Нет, не говорили.
- Так вот... Я не заходил в квартиру. Не решился. А тебе не сказал,
не хотел выглядеть перед тобой трусом. Походил, походил вокруг дома и
не зашел. И слава богу. Наше с тобой счастье! Как бы мы выглядели
теперь, после всего, что произошло? Моя глупая затея - а я теперь
вижу, что она глупая, - кончилась ничем. Все пустяки, и история с
ключами пустяки. Зимина убили через две недели после того, как ты дал
мне ключи. И ключи были у меня ровно полтора часа - так ведь?
- Да, так.
- Успокоился ты на этот счет?
- А я и не беспокоился.
Может быть, Юру и не удовлетворили объяснения Валентина
Валентиновича, что-то странное в этой истории... Но его успокоил вид
Валентина Валентиновича, его безмятежность, то, как аккуратно делал он
прическу, снимал сетку с головы. Человек, над которым тяготеет
подозрение в убийстве, не может так тщательно укладывать волосы.
- Прекрасно! - Валентин Валентинович переложил ногу на ногу. - А
теперь мне интересно знать, как у тебя с Людой возник разговор о
косметическом наборе?
К этому вопросу Юра был готов, ожидал его. И хорошо понимал: ни под
каким видом не должен признаваться, что речь шла о ключах; этого
Валентин ему не простит, о ключах никакого разговора не было.
- Видите ли, Миша Поляков спрашивал, зачем я выходил к вам во время
уроков. Спрашивал при Люде. Я, естественно, отказался отвечать: какое
его дело! Вообще, он все время говорил о вас. Потом мы с Людой вышли
на улицу и продолжили разговор.
Валентин Валентинович пристально смотрел на Юру.
- Ты ей что-нибудь сказал о ключах?
- Что вы! - воскликнул Юра с негодованием, совершенно искренним
потому, что говорил правду. - Ни о каких ключах я ей не говорил, о
ключах даже речи не было.
- А Мише или еще кому-нибудь ты говорил о ключах?
- Никому.
- Ты правду говоришь?
- Абсолютную.
То, что он сказал Саше Панкратову насчет каких-то ключей для папы,
не имеет ровно никакого значения. Не надо еще больше запутывать.
- Твой Миша ревнует меня к своей циркачке, - сказал Валентин
Валентинович, - вот источник его недружелюбия. Допросы его не стоят
выеденного яйца. Для нас с тобой это была шутка, к тому же
неосуществленная. Но после трагической гибели Николая Львовича,
естественно, ни один следователь не может, не имеет права равнодушно
отнестись к тому, что ты взял из портфеля ключи от квартиры. И этот
факт, если им заинтересуются, может толкнуть следствие на ложный путь.
Этого не следует допускать. Если ты проболтался о ключах - нас ждут
осложнения, мы должны быть к ним готовы. Поэтому будь со мной
откровенен, это очень важно, предупреждаю тебя. Скажи честно: ты
говорил кому-нибудь о ключах?
Все ясно! Врет! Ни одного слова правды. И Юра твердо ответил:
- Ни-ко-му!
- Хорошо! И никому об этом ни слова. В наше время шутить не любят и
шуток не понимают. Наша шутка с ключами может обернуться катастрофой.
Для нас обоих. Ты меня понял?
- Прекрасно.
- Кстати, кончил ты уже школу или нет?
- Вроде бы кончил.
- В мое время окончание гимназии было событием. Что-то дарили.
Например, путешествие в Италию или Египет.
- Я предпочел бы в Индию, страну чудес, - рассмеялся Юра.
37
"Нас ждут осложнения" - вот главное, что сказал Валентин. Все
остальное - ложь; сетка на голове - мишура, притворство.
Возможно, Валентин не убийца, даже вероятно не убийца, но аферист -
наверняка. И попадется. Юра не намерен гибнуть вместе с ним. Нет,
дорогой Валентин Валентинович, это вас ждут осложнения, а не меня. Я
готов разделить с вами компанию в ресторане, пить за ваше здоровье,
вместе с вами выигрывать на бегах, но разделять с вами скамью
подсудимых я не намерен. У меня, знаете ли, впереди жизнь, об этом вам
следовало бы подумать, когда вы втянули меня в сомнительную махинацию
с ключами. Сюрприз, шутка - как мило, как очаровательно. Дурачок
развесил уши... Ошибаетесь, не такой уж дурачок! Этот дурачок не будет
ждать, когда его привлекут как соучастника, он предпочитает быть
свидетелем.
Но спокойно, без горячки! Не говорить о ключах. Зачем? Никто не
видел, как он их брал. Валентин никогда не признается, что
воспользовался ключами, вообще будет все отрицать, документов не крал
- был с Зимиными в театре, не убивал - был с Мишей в цирке.
Значит, остается афера на фабрике. Об этом он честно расскажет.
Поздновато, конечно. Ничего!
Кому рассказать? Следователю? Страшно туда идти. Один раз придешь -
потом затаскают. И следствие идет об убийстве инженера Зимина; если
Юра придет туда, то он как бы соединит аферу с убийством, то есть
обвинит Валентина в убийстве. Этого делать не следует. Надо об афере
рассказать Мише Полякову. Он еще председатель учкома и занимается этим
делом, интересуется. И пусть Миша сам думает, что делать с его
признанием. Если доберутся до Валентина, а через Валентина до него, то
пожалуйста, - он сам все рассказал в школе, в учкоме, товарищу Эм
Полякову.
Но товарищ Эм Поляков не поверит в его искренность, будет чего-то
выуживать, выспрашивать...
Пойти к Генке? Еще хуже! Из этой троицы только Славка единственный
интеллигентный, порядочный человек. Он не учится в школе, но все равно
состоит в школьной ячейке, ходит на комсомольские собрания. В случае
чего, Славка подтвердит, что он никого не покрывал и ничего не скрыл.
А если и отказался отвечать Мише, то только потому, что Миша грубо и
пристрастно допрашивал его, а ведь он, Юра, не подследственный.
Рассказать Славке - значит рассказать Мише Полякову. Мише все это и
предназначено.
Придя к Славке, Юра рассказал об отправке того вагона, рассказал
точно так, как оно было на самом деле.
- Ничего нового, - ответил Славка, - это подтверждает и сам
Навроцкий.
- Да? Кому же он это подтверждает?
- Мише Полякову.
...Странно! Они ведут такие разговоры.
- И чем Навроцкий это объясняет? - спросил Юра.
- Тем, что не хотел упустить свою партию товара.
- Я тоже сначала так подумал, - усмехнулся Юра, - но фокус в том,
что это был товар первого сорта, а его оформили как брак.
- Эта афера тоже всем ясна. Вопрос в том, насколько она связана с
убийством. Могли они убить, как ты считаешь?
Юра пожал плечами:
- Валентин Валентинович был с Мишей в цирке. Убить Зимина? Смешно!
Он дружил и дружит с его семьей. Он не грабитель, не убийца, просто
делец.
- А вот некоторые считают, что он причастен.
- Эти "некоторые" - Поляков, - усмехнулся Юра. - А вот Навроцкий
считает, что Миша ревнует его к Эллен.
- Он тебе это говорил?
Юра смешался: что-то сболтнул лишнее.
- В общем, я так понял...
- Юра, зачем ты пришел ко мне?
- Шел и зашел...
- Я что-то не помню, когда ты последний раз заходил. Я вообще не
помню, заходил ли ты ко мне когда-нибудь. Говори прямо: что-нибудь
угрожает Мише?
- Что ты?! - растерянно пробормотал Юра, пораженный тем, что Славка
заговорил об опасности. Опасность ощущает и он, опасность грозит всем.
- Я просто хотел рассказать тебе то, что рассказал, - сказал Юра. - Ты
удивляешься, почему именно тебе? Миша разговаривает со мной, как
прокурор, а я этого не люблю, потому и рассказал тебе, его другу.
- Ничего нового я от тебя не узнал, - жестко проговорил Славка.
- Других новостей у меня нет, - ответил Юра.
38
Свидетельства об окончании школы выдавала секретарь, печать ставила
завуч, пожимала руку, поздравляла. Буднично и просто. Договорились о
выпускном вечере. Юру это не интересовало - обойдется без выпускного
вечера с жидким чаем, дешевыми конфетами, громкими разговорами. Вечный
барабанный бой! Сегодня он уезжает на дачу. Все, что надо, он сказал
Славке, он теперь в порядке; если понадобится - пусть ищут. И Валентин
пусть ищет, только вряд ли найдет... Всеобщий привет!
Но как только Юра вернулся из школы, Валентин позвонил и попросил
зайти. Видел из окна, как Юра пришел. Следит, не отпускает. Опять этот
мрак...
Валентин Валентинович встретил его как именинника.
- Поздравляю!
С чувством пожал руку, жестом пригласил сесть.
- У меня для тебя подарок.
Он протянул руку к конверту на столике, открыл, вынул
железнодорожный билет.
- Билет до Одессы, там сядешь на пароход до Батума, вот билет на
пароход... Морская прогулка с заходом в Севастополь, Ялту,
Новороссийск, Туапсе и Сухум. Этим же пароходом вернешься в Одессу, а
оттуда в Москву. Здесь... - он приоткрыл конверт, - деньги на
путешествие. Ну как, заменит пока Индию? Ехать сегодня. Поезд отходит
с Брянского вокзала в девять часов вечера. Ты успеешь собраться?
Все ясно, ловушка! В Одессе или в Батуме его убьют, у Валентина
всюду люди, выбросят из поезда, скинут с парохода. Но не получится,
милый Валентин Валентинович, не выйдет ваш номер на этот раз.
- Не могу. Завтра выпускной вечер.
- Какие сантименты, кому это нужно? Променять такую поездку на
выпускной вечер?
- Что я скажу дома?
- У вас в школе каждый год экскурсии.
- Мама поедет меня провожать, а на вокзале никого нет.
- Уговоришь не провожать - ты не маленький, скажешь, что никого не
провожают.
Как у него все просто получается. Неужели он глуп? Нет, хуже, он
примитивен, ординарно примитивен. Все его аферы и махинации
примитивны, он запутался в них, он барахтается.
- Мне надо поступать в вуз.
- Прекрасно. Поездка займет двенадцать дней. Загорелый, пропитанный
морским воздухом, просоленный морской водой, сильный, красивый, ты
успешно сдашь экзамены.
- Мне неудобно принимать от вас такой подарок.
- Ерунда! Я в выигрыше, и мне приятно преподнести тебе небольшой
сюрприз.
Юру передернуло. С косметическим набором тоже был "сюрприз", чем он
кончился?! Так же Валентин надеется закончить и этот "сюрприз". Не
удастся!
- Билеты, как ты понимаешь, я приобрел не сегодня, - продолжал
Валентин Валентинович, - о сложностях умалчиваю, чтобы не набивать
себе цену. Я понимаю: тебе впервые предстоит такое большое и
самостоятельное путешествие. Но, дорогой мой, "не пора ли мужчиною
стать"? - Он поднялся. - Жду тебя на вокзале в половине девятого, там
я вручу тебе билет и деньги, поскольку ты едешь со своим классом, то
ясно, что у тебя их на руках быть не должно. Можно, конечно, и не
делать из этого секрета, но не следует забывать, что я скромный агент,
откуда у меня деньги на такие подарки?.. Итак, напоминаю: в половине
девятого на Брянском вокзале.
Люда и Ольга Дмитриевна знают адрес и телефон следователя, но
признаться им о ключах - выше его сил. Остается один путь, все тот же,
через Славку с Мишей, через Мишу со следователем. И пусть с него
возьмут подписку о невыезде. Одесса, Сухум, Батум - чудесно! А вот не
могу, не имею права. Витька Буров чего-то на меня наплел, чепуху
какую-то, сидит в тюрьме, делать ему нечего, вот и выдумывает,
следователь этой чепухе не верит, а взял подписку о невыезде. Спасибо
за билет, за заботы, за "сюрприз", но обстоятельства сильнее нас.
Если Валентина посадят, он в безопасности. Если Валентин ни при
чем, никого не убивал, то и его он тоже не убьет, опять он вне
опасности.
Благородно или неблагородно он поступает? Риторический вопрос.
Благородно - понятие условное. А красть ключи - благородно? Говорить о
сувенире, когда никакого сувенира не преподносил, - благородно?
Получать первый сорт под видом брака - благородно? Посылать его в
Батум на смерть - благородно? Помолчим лучше о благородстве!
39
Славка не хотел ввязываться. К таким делам он теперь равнодушен.
Романтика кончилась. Не была ли эта романтика всего лишь детством,
милым, увлекательным, мечтательным? Кто-то украл вагон? Вагоны крадут
десятками и сотнями. Кто-то взяточник? Все взяточники. Кто-то
запутался в афере? Ну и что?! Миша хороший парень, но ом отстал,
застрял в том самом милом, увлекательном, мечтательном детстве. Он не
так прямолинеен, как Генка, но оба они живут в прошлом: время
изменилось, они - нет.
Однако приход Юры заставал его задуматься. Юра дрожит от страха,
это ясно! Угроза нависла над Мишей - вот что понял Славка. Миша в
опасности, ввязался в дело, где убивают, хочет выручить Витьку Бурова,
своего злейшего врага, потому что, по его, Мишиному, убеждению, Витька
невиновен.
Миша всегда ввязывался и будет ввязываться в такие истории, вечно
будет искать справедливости. Он не знает страха - поразительный
человек! Ему нужно открытое небо, а не крыша над головой. Суровый,
непреклонный Миша Поляков; защищает Витьку, а он, добрый, мягкий,
отзывчивый Славка, не защищает, устранился, умыл руки. Это очень
хорошо и удобно: переживать собственную скорбь и устраняться от чужих
несчастий.
Почему? Что с ним случилось?
Ушла мать? У Генки мать умерла, он много лет живет у тетки, Миша
Поляков всю жизнь прожил без отца.
Вынужден зарабатывать? Разве мало ребят работает на производстве?
Раньше он жил гораздо лучше своих товарищей, они жили бедно, голодно,
но не ныли, не жаловались, не падали духом.
Почему Юра пришел к нему, а не к Мише? Потому что подонку Юре он
ближе, чем Миша. Печально, но факт. Они оба видят только одну сторону
жизни. Разница в том, что Юра ее принимает, а он, Славка, нет.
Результатом этих размышлений была встреча, на этот раз у Миши.
Славка и Генка просто пришли к нему. Никакого объяснения не
потребовалось. Они были и остались друзьями, ничто не могло их
разъединить. Они снова вместе, снова занимаются одним делом - этого
достаточно.
- Юрка зря не появится, - сказал Миша, - только беспокоится он за
себя.
- Может быть, его Навроцкий подослал, - сказал Генка.
- Он на грани откровенности, - сказал Славка.
- Но как заставить его говорить?
- Сказать Свиридову, - предложил Генка, - пусть вызовет.
- Я пробовал давать Свиридову советы, - сказал Миша, - он меня
быстро наладил... Нужно, чтобы Юра сам пришел к нему.
- Разве его уговоришь?
Раздался звонок, кто-то вошел в квартиру, постучал в Мишину
комнату.
- Войдите! - крикнул Миша.
Открылась дверь, и на пороге появился Юра, оглядел всех.
- Привет!
- Привет!
- Все в сборе, - сказал Юра, - вот и прекрасно. Я давно ждал
случая, когда вы будете вместе. У меня есть кое-что вам рассказать.
40
После показаний Юры, следователь Свиридов, расхаживая по кабинету,
говорил Мише:
- В чем была неясность? Шаринец - мелкий карманный воришка, и
связан он с карманниками высшего класса - маравихерами. Воры
придерживаются своей специальности, совершенствуются, достигают
виртуозности. Было сомнительно, что профессиональные маравихеры
пытались ограбить квартиру, - у них не бывает даже отмычек. Юра выкрал
ключи - все встает на свое место. Ключи были вручены Шаринцу...
- Они были у Навроцкого час-полтора, не больше, - заметил Миша.
- Вполне достаточно, чтобы в любой слесарной мастерской изготовили
такие же. Итак, Навроцкий вручил ключи Шаринцу. Но в чем была его
задача, пока неясно. Выкрасть документы? Они Навроцкому не нужны -
товар отправлен и проверить ничего нельзя. Убить Зимина? Совсем
нелепо, бессмысленно. Ладно! Разыщи своих мальчишек и тащи их ко мне.
И побыстрее!
Через час Миша был у Свиридова со Шнырой и Паштетом.
Свиридов указал Паштету на стул у стены.
- Посиди в сторонке, а ты, Леня Панфилов, сядь возле меня и
отвечай.
Свиридов разложил на столе фотографии.
- Ты бы узнал человека, с которым Шаринец вышел из пивной?
- Узнал бы, пожалуй...
- Есть он здесь?
Шныра просмотрел фотографии, указал пальцем на одну:
- Думаю, этот.
- Точно?
Шныра еще раз просмотрел фотографии.
- Думаю, он.
- Еще кого-нибудь из этих ты видел?
- Нет.
- Посмотри как следует, подумай, вспомни!
Шныра еще раз посмотрел фотографии.
- Нет.
- Сядь на место Паштета, а ты, Паштет, сядь сюда.
Шныра и Паштет поменялись местами. Свиридов смешал фотографии,
разложил их в другом порядке.
- Покажи, с кем Шаринец вышел из "Гротеска".
Паштет показал на того же, на кого показывал и Шныра.
- Кого еще из этих людей ты видел?
Паштет показал еще на пожилого человека, несколько обрюзглого, с
тяжелым взглядом.
- Вот этого.
- Когда? Вчера? Позавчера?
- Раньше.
- Где?
- Во дворе, где пустые бутылки принимают.
- Он бутылки сдавал?
- Нет, проходил через двор. Пивная рядом со складом, в заборе
проход... Я его раза два видел.
Свиридов подозвал Шныру, показал фотографию.
- А ты его видел?
- Нет, не помню.
- Он видел, а ты не видел?
- Шныра старика заговаривал, - объяснил Паштет, - а я в очереди
стоял, по сторонам смотрел, вот и видел.
- Ладно! - Свиридов собрал со стола фотографии, положил в ящик. -
Обождите в коридоре, ребята, а ты, Миша, задержись.
Шныра и Паштет вышли.
- Я верю этим ребятам, - сказал Свиридов, - и все же просьба:
сегодня они ни с кем не входят в контакт, никому не рассказывают, что
были у меня и опознали этих людей.
- Будете брать? - догадался Миша.
- Возможно. Займи ребят чем-нибудь, держи их при себе, не спускай с
них глаз.
- Я предпочел бы участвовать в другом деле.
- Это исключено. Может не обойтись без стрельбы.
- Тем более хотелось бы.
- Я не успею оформить твое участие. Зато обещаю, что ты будешь
присутствовать на их допросе, большего не могу.
41
Прямо от Свиридова Миша увел Шныру и Паштета в цирк.
Трибуны были пусты, на манеже тренировались артисты.
- Посмотрите, вам будет интересно, - сказала Эллен.
Она усадила в первом ряду Шныру и Паштета, а сама с Мишей села
поодаль.
- Ты не узнала насчет ребят? - спросил Миша.
- Я говорила... Но поздно. В цирке начинают с трех-четырех лет.
- Не все вырастают в цирковой семье.
- Наша работа сложнее, чем ты себе это представляешь...
- Почему... Я представляю...
- Тебе хочется пристроить их к делу, так ведь? - продолжала Эллен.
- Но в цирке нужны известные способности, даже одаренность или
тренировка с раннего детства.
- Все понял! - сказал Миша. - И больше не настаиваю.
Они сидели на пустых трибунах, смотрели на тренирующихся артистов.
- Скоро мы уезжаем на гастроли, - сказала Эллен.
- Куда?
- В Мурманск.
- Лучше бы на юг.
- Нет, там сейчас хорошо, весна... Я люблю весну. Иногда мне
хочется уехать туда, где весна начинается еще в феврале, куда-нибудь в
Туркестан или Закавказье. А потом вместе с весной двигаться на север,
переезжать из города в город... Мы, цирковые, вечные скитальцы.
- Ты хочешь сказать, что я тебя могу видеть раз в три года?
- Я не это имела в виду, - уклончиво, как показалось Мише, ответила
Эллен. - Но моя жизнь - это ездить, работать и улыбаться.
- Действительно, почему ты все время улыбаешься? В театре актеры
тоже раскланиваются, но не улыбаются.
- Нелепо было бы улыбаться Гамлету или королю Лиру, - возразила
Эллен, - а мы веселим зрителя. Даже если я чуть не разбилась, я должна
улыбаться: все хорошо, прекрасно, весело и удачно. Вот мы и
улыбаемся... Слушай, этот дяденька, который тогда бросил мне букет, а
потом явился за кулисы с комплиментами... Ты знаком с ним?
- Да, а что?
- Артист погорелого театра! Передай ему, чтобы он больше не посылал
мне цветов.
- С удовольствием, - согласился Миша, хотя совсем не представлял
себе, как он это скажет Навроцкому.
- Ты останешься на представление? - спросила Эллен и встала. -
Сегодня будут Бим-Бом, Виталий Лазаренко, останешься?.. Хорошо,
посиди, я схожу за контрамарками.
42
В то время когда Миша со Шнырой и Паштетом досматривали в цирке
представление, Смоленский рынок был погружен в темноту.
Темно было и в прилегающих переулках, здесь рано ложились спать,
рано вставали - рынок начинался с рассветом. Только тускло светились
завешенные окна "Гротеска", и, когда открывалась дверь, доносился
оттуда приглушенный шум голосов, стук пивных кружек, женский смех,
обрывки песен.
Свиридов велел своим людям подходить ...
