Анатолий Рыбаков. Выстрел
страница №4
... отдых или нет? Королева! Он оденет ее, каккоролеву! Люда не подходит. Зачем ему девушка-аристократка, когда он
сам аристократ? Аристократу нужна артистка - это имеет вид, как
говорят в Одессе.
- Так как с вагонами?
- Оформить все браком я не могу.
- Половина браком, половина третьим сортом?
- Подумаем... И я не могу сделать все для деткомиссии. Слишком
часто.
- Сделайте часть для Минской швейной фабрики.
- Доверенность настоящая?
- Георгий Федорович, - внушительно проговорил Навроцкий, - мои
документы все настоящие. Липы не бывает. И деньги с Гознака, а не с
Марьиной рощи. Эта сторона дела пусть вас никогда не беспокоит. И
Зимина тоже пусть не беспокоит.
Красавцев молчал.
- Так как? Договорились?
- Если в понедельник Зимин вернет документы и не будет никаких
осложнений, я вам сделаю пару вагонов третьим сортом для Минской
швейной фабрики.
- Не пару, а пять.
- Почему именно пять?!
- Так рассчитано, Георгий Федорович. Нам надо расстаться на
серьезной операции, с приятными воспоминаниями друг о друге. Эта
операция даст вам возможность еще много раз посидеть в казино. А мне -
купить шале, небольшую дачу под Москвой. Понимаете, я люблю природу,
особенно в средней полосе России... Ведь Подмосковье - это тоже
средняя полоса России, не правда ли?
22
Витька не остался безучастным к появлению Миши Полякова в своем
доме - пожаловал, на испуг хотел взять. И к Белке приходил - тоже на
испуг хотел взять. Буфет обворовали. А ты докажи! Кто видел? Пирожные
на крыше ели, так их вон в булочной продают. Нет свидетелей. От кого
могут узнать?
Витька об этом не беспокоился. Он вообще редко беспокоился. Но
своими ребятами был недоволен.
Белку видели на улице с Шаринцом, а ей запрещено с ним водиться.
Шныра и Фургон взяли нагрузку в школе, кооператив какой-то,
проторговались, просят денег из крымских.
Чем бы стали они без него? Паштет - карманником, Белка -
форточницей, давно бы сидели в колонии. Шныру и Фургона завербовали бы
в пионеры, маршировали бы, дурачки, в красных галстуках. А он их в
Крым берет, людьми сделал.
Сидя во дворе, Витька лениво выслушал их объяснения.
- Нас с Фургоном поставили тетрадки продавать, карандаши и все
прочее, - рассказывал Шныра, - а потом из учкома проверили - три рубля
недостачи.
- Согласились зачем? Вам больше всех надо?
- Так ведь постановление учкома...
- Дурачки вы! - пренебрежительно сказал Витька. - Мишка нарочно
всучил вам кооператив, чтобы запутать. А как проторговались? Взяли
чего?
- Ничего не брали! Фургон перепутал. Линейки есть и по четыре
копейки, и по десять, и по пятнадцать, от длины зависит, а он все
говорил - четыре. Все перепутал.
- Зачем перепутал?
- Я вижу, написано: линейки деревянные - четыре копейки, я и говорю
- четыре копейки; все шумят, торопят, я и перепутал, - попытался
оправдаться Фургон.
- Выкручивайтесь, как хотите, - сказал Витька. - Не дам денег, они
на Крым. Влезли - вылезайте.
Витька повернулся к Белке, неожиданно спросил:
- О чем с Шаринцом говорила?
- Вовсе не говорила.
- У магазина с ним стояла?
- Я у витрины стояла, он подошел, я отошла.
- Врешь!
- Не вру.
- Шныра! Говорила она с Шаринцом?
- Говорила.
- Чего же врешь?
- Не говорила я, - упорствовала Белка. - Он подошел, я отошла.
- Я еще разберусь, - сказал Витька. - Шаринец-ширмач к нашим
деньгам подбирается. Кто ему про Крым натрепался?
Белка прижала руки к груди:
- Вот, христом-богом...
- Еще раз увижу с Шаринцом, никакой Христос не поможет! - пригрозил
Витька. - Ладно! В воскресенье поедем на Дорогомиловское кладбище
синичек ловить.
- Я не могу, - сказал Фургон, - в субботу мои уезжают на дачу,
велели в воскресенье дома сидеть.
- Без тебя обойдемся, - презрительно ответил Витька.
Витька не знал, что в субботу вечером Шныра и Паштет собираются с
Мишей Поляковым в цирк. Шныра и Паштет ему об этом не сказали: знали -
Витька запретит. А пойти в цирк им очень хотелось.
23
Невиданный воздушный аттракцион под куполом цирка без сетки!
Три-Буш-три!
Эллен и ее партнеры ловко взобрались по веревочной лестнице. Погас
свет. Прожекторы осветили в воздухе стройные фигуры, перелетающие от
одной трапеции к другой. Барабан выбивал мелкую дробь.
Они спускались по канатам, раскланивались, уходили, возвращались,
вызванные аплодисментами, снова уходили и опять возвращались,
задержанные жестом инспектора манежа. Все смотрели на Эллен,
освещенную прожекторами красавицу в трико с блестками.
К ее ногам упал букет цветов. Миша оглянулся. Букет кинул Валентин
Валентинович. И он сюда явился!
В антракте Миша, Шныра и Паштет прошли за кулисы. Их ожидала Эллен.
Она была в сером шерстяном костюме, туфлях на высоком каблуке и в
берете.
- Ты уходишь? - спросил Миша.
- Да, я уже выступила.
- Я провожу тебя.
- Зачем, ведь еще одно отделение. - Она кивнула на мальчиков,
рассматривающих зверей в клетках. - Кто это?
- Ребята с нашего двора. У них замечательные акробатические
способности. Может быть, вы их посмотрите?
- Беспризорные, безнадзорные, неустроенные, - засмеялась Эллен, -
ты все еще занимаешься этим?
- Приходится.
- А дальше?
- Собираюсь в Плехановский.
- Кого он готовит?
- Экономистов.
- Будешь все экономить, считать, жадничать, - снова засмеялась
Эллен. - Не скучно?
- Ты путаешь: экономист - это не экономика. И скучать я не буду,
скучать можно по человеку.
Миша покраснел. Признание, даже такое отдаленное, казалось ему
навязыванием себя.
- Это верно, - согласилась Эллен, - я очень соскучилась по тебе,
Генке, Славке.
- Мы тебя редко видим, - сказал Миша, обрадованный тем, что она не
заметила или сделала вид, что не заметила его признания.
- Я цирковая, гастролирую, - рассеянно проговорила Эллен,
оглядываясь, видимо, поджидая кого-то. - Как тебе понравился наш
номер?
- Понравился. Но я предпочитаю два-Буш-два.
- Почему? - В ее голосе прозвучало кокетство, несколько
снисходительное: для нее Миша был все еще мальчик, он чувствовал это.
- Мне это кое-что напоминает, - сказал Миша.
- Я не знала, что ты так привязан к воспоминаниям детства.
- К некоторым очень, - сказал он твердо.
- Приходится обновлять номер, иначе он надоест публике, - сказала
Эллен. - Ты бы мог смотреть все время одно и то же?
- Я бы мог.
- Если на арене будут твои знакомые, - засмеялась Эллен. - Но не у
всех зрителей знакомые актеры. Теперь у нас новый номер, и он
потребовал нового партнера, Сережу. И поскольку он присоединился к
нам, а не мы к нему, то он тоже стал Бушем.
- Самозванец! - засмеялся Миша.
Подошли Игорь и Сережа - стройный молодой человек с мужественным
лицом.
- Знакомьтесь: Миша, Сережа.
В Сережином рукопожатии Миша почувствовал полное к себе равнодушие.
В сопровождении униформиста появился Валентин Валентинович.
- К вам, - сказал униформист, обращаясь к Эллен.
- Я восхищен вашей замечательной работой, - сказал Валентин
Валентинович.
- Спасибо, - ответила Эллен, - и за цветы спасибо.
- Аплодисменты и цветы - единственное, чем зритель может выразить
свою благодарность, - продолжал Валентин Валентинович. - Кого я только
не видел... Немцев, итальянцев... Но никакого сравнения? Двойное
сальто на такой высоте - изумительно!
Игорь, игнорируя Навроцкого, спросил Мишу:
- Что же не привел Генку, Славку?
- Они не могут сегодня, в следующий раз придут.
- Давненько я их не видел.
Прозвучал настойчивый звонок, за ним другой.
- Идите, - сказала Эллен, - а то свои места упустите.
24
В то время как Миша и Валентин Валентинович были в цирке, Зимины
собирались на дачу.
Ольга Дмитриевна устроила большой беспорядок, Николай Львович
подозревал, что она всю неделю продолжала поиски портфеля: в доме все
было сдвинуто и передвинуто. Сейчас она пыталась справиться с пакетами
и пакетиками: у нее их всегда получалось очень много. Люда, отпуская
по этому поводу иронические замечания, собирала пакетики в большие
пакеты и узлы. Николаю Львовичу ее ирония казалась неуместной, но он
молчал. Люде явно не хотелось ехать. Почему? Неужели этот прохвост в
лакированных штиблетах играет в ее жизни большую роль, чем она
старается показать? Всю неделю она о нем ни слова, в доме он тоже не
появлялся. И о портфеле ни слова. Они ей, правда, ничего не сказали.
Но неужели она, в самом деле, ничего не знает?
- Как хотите, - сказала Ольга Дмитриевна, - а я еще возьму старое
пальто. Я его уже не ношу, а бабушке в нем будет удобно выходить в
сад. Как подумаю, что она там одна... Мы себе совершенно не
представляем ее жизни.
Николай Львович перебирал бумаги. Папку, полученную сегодня от
Красавцева, он оставил на столе, на видном месте, покосился на
Андрея.
- Из дома не выходи, почитай и ложись спать в Людиной комнате.
Дверь никому не открывай, скажи - нет дома.
- Хорошо, - буркнул Андрей.
По выражению его лица ничего нельзя было понять. И все же другого
выхода нет, надо проверить Андрея. Если не Андрей, в чем он уверен,
тогда он захватит преступников. План безошибочен: если взяли те
документы, должны прийти и за этими.
О своем плане он не сказал жене, не хотел ее волновать. И без того
он сказал ей много лишнего, создал в доме атмосферу недоверия,
подозревает Андрея, подозревает Люду. Как все это ужасно: он сам
разрушает самое дорогое в своей жизни - семью.
Каковы бы ни были отношения Люды с Навроцким, она не способна
притворяться и лгать. Нет, нет, нет! Именно поэтому он поступит так,
как решил. На карту поставлено не только его служебное положение, но
его незапятнанное имя, будущее его детей.
Когда поезд подходил к Лосиноостровской, Николай Львович вдруг
сказал жене:
- Совсем забыл! Директор просил срочно приготовить докладную
записку. Сейчас вернусь домой. Поезжайте без меня.
- Но, Коля... - только и смогла ответить пораженная Ольга
Дмитриевна.
- Пожалуйста, умоляю тебя!
Люда удивленно смотрела на них, не понимая, что происходит.
Поезд тормозил, подходя к платформе.
Николай Львович вынул папиросы, приготовил спички, встал и
направился к выходу.
В тамбуре он закурил. Когда поезд остановился, вышел на платформу,
смешавшись с толпой пассажиров, поднял воротник плаща, перешел на
другую платформу и через минуту-две сел в поезд, идущий в Москву.
Расписание он изучил точно.
В Москве, на Арбате, он сошел с трамвая на одну остановку раньше
своей; медленно пошел по противоположной стороне улицы, по-прежнему с
поднятым воротником; вошел в ворота своего дома, когда оттуда хлынула
толпа из кинотеатра "Арбатский Арс", - Николай Львович рассчитал свой
приезд так, чтобы попасть к концу сеанса.
Смешавшись с толпой, он пересек двор, бросил взгляд на окна своей
квартиры - они были темны. С заднего двора он быстро вошел в подъезд
черного хода, поднялся по лестнице и открыл дверь.
Не зажигая света, через кухню прошел в столовую. В тусклом свете,
доходившем из окон соседнего корпуса, увидел папку на столе, на
прежнем месте.
Николай Львович приоткрыл дверь в комнату Люды. Андрей спал.
Значит, Андрей ни при чем.
По-прежнему не зажигая света, Николай Львович снял пальто, повесил
на вешалку, посмотрел на часы: еще только половина десятого. Ну что ж!
Подождем!
25
Из цирка они доехали до Арбатской площади на "Аннушке", как
называли москвичи трамвай "А", и по Арбату пошли пешком.
Шныра и Паштет убежали вперед. Миша и Валентин Валентинович
медленно шли по улице.
От встречи с Эллен Миша ожидал другого. Чего именно - не знал. Шел
с надеждой. Какой - тоже не мог сказать.
Девочка, с которой он еще год назад был снисходителен, теперь была
снисходительна к нему - сознание, оскорбительное для молодого
человека, считающего себя мужчиной.
Уход в личное Миша всегда третировал как обкрадывание
общественного. Теперь этой формуле был нанесен удар: мысль об Эллен не
покидала его.
- Цирк - прекрасное зрелище, - говорил между тем Валентин
Валентинович, - но многое преувеличивает. Эффект достигается
манипуляциями, зритель принимает их за чистую монету. На манеже
мужчины кажутся Аполлонами, женщины - Афродитами, а за кулисами...
Такое разочарование... Я не говорю об Эллен Буш, она действительно
красавица, это делает честь вашему вкусу.
- Почему моему? - нахмурился Миша.
- Мне показалось, что у вас к ней особенное отношение...
Миша остановился, вызывающе спросил:
- Как вы смеете это говорить? Какое, собственно, вам дело?
Они стояли друг против друга.
Ладно, стерпим, возьмем себя в руки, он накажет Мишу, когда увезет
Эллен, вот тогда этот идейный мальчик попляшет. Сейчас не время.
- Прошу прощения, Миша, я вел себя как хам, признаю. Но злого
умысла не было, поверьте. Я преисполнен к вам самого лучшего, самого
доброго отношения. А за амикошонство, повторяю, простите.
Они пошли дальше.
Миша хмуро молчал.
- Вы сердитесь, - сказал Валентин Валентинович, - вы правы. В вашем
возрасте это трепетно, серьезно, а мы, старики, - скоты и циники. Мне
стыдно за себя, поверьте... Хотите поехать со мной на бега? -
неожиданно спросил он.
- Меня это не привлекает.
- Жаль. Лошади - моя страсть. В этом я кое-что понимаю. Игрок!
Да-да, играю в тотализатор. Это предосудительно, я знаю, за азартную
игру в тотализатор исключают из партии, но я беспартийный, более того,
я обыватель. Представьте себе! Обыватель тоже предосудительно, но у
каждого своя судьба. Вы комсомолец, человек идейный, а я рядовой
совслужащий, получаю небольшой оклад, крошечные проценты...
- Все люди живут на зарплату.
Валентин Валентинович покосился на Мишу. Мальчик поучает. Что ж,
продолжим комедию.
- Понимаете, Миша, люблю хорошо пожить. У меня примитивные
потребности. Хорошо жить - тоже примитивная потребность, не правда
ли?
Миша пожал плечами. Его вызывают на разговор, а он не хочет
разговора - этот человек ему чужд, что он будет ему доказывать?!
Не дождавшись ответа, Навроцкий продолжал:
- Да, люблю хорошо пожить. Вы спросите, как? Отвечаю: лошадки
выручают. Я не просто игрок, я счастливый игрок.
Его смех громко прозвучал в тишине ночной улицы.
- Да, Миша, я счастливый игрок, вот кто я такой. Я знаю, я вам не
нравлюсь, и вот смотрите: делаю все, чтобы понравиться еще меньше.
Дурацкий характер! Вместо того чтобы завоевать ваши симпатии, я
наоборот, углубляю ваши антипатии. Кстати, - неожиданно спросил он, -
почему я вам не нравлюсь?
Его болтовня раздражала Мишу, он чувствовал скрытое издевательство
и сухо ответил:
- Какая разница? Мне, например, безразлично, нравлюсь я вам или
нет.
- Вы не считаетесь с мнением других людей?
- Считаться с мнениями других вовсе не означает всем нравиться.
- И все же я вам не нравлюсь, признайтесь! - настаивал Навроцкий.
- Да, не нравитесь.
- За что именно, интересно узнать?
- Вы получили вагон мануфактуры. Помните, я помогал толкать этот
вагон?
- Конечно, помню.
- Зимин велел этот вагон задержать, но вагон отправили, а Зимину
сказали, что не успели задержать.
- Кто сказал?
- Кладовщик Панфилов.
- А я при чем?
- Вы вместе с Панфиловым и Красавцевым обманули Зимина.
- Ах, Миша, Миша, - улыбнулся Навроцкий, - и по таким вещам вы
судите о людях?! Хотите знать правду? Да, все сделали с моего ведома.
Больше того - по моему настоянию. Судите сами. С великими трудами
добыл я вагон мануфактуры, обил десятки порогов, вырвал сотни
резолюций. Наконец товар мне выдан, я его оплатил, получил
железнодорожный вагон, тоже, между прочим, не без труда,
телеграфировал в Батуми, что отгружаю товар. И вдруг, в последнюю
минуту, Зимин приказывает задержать вагон, по-видимому, для того,
чтобы передать его другому агенту, возможно, более настойчивому, более
предприимчивому или более знакомому. А я должен начинать все сначала,
опять ждать месяц или два. Какой же я после этого снабженец? Лопух,
дурак и бездарь!
Они шли мимо темных, но знакомых витрин. Миша молчал. В
рассуждениях Навроцкого была своя логика. Впрочем, логика была и в
рассуждениях Панфилова. Чужая логика.
Валентин Валентинович продолжал:
- Представьте: вы директор швейной фабрики, ждете вагон
мануфактуры, иначе фабрика не может работать. А ваш уполномоченный,
тюфяк, чурбан, проворонил этот вагон, уступил его неизвестно кому, и
фабрика должна остановиться. Будете вы держать такого
уполномоченного?
- Допустим, вы защищали интересы своего предприятия, - сказал Миша.
- А Красавцев? Панфилов?
Они стояли во дворе, в глубоком темном колодце, образованном
корпусами дома. Несколько окон еще светились.
Валентин Валентинович раздел руками:
- О Красавцеве я ничего не знаю.
Не хочет говорить о Красавцеве. А ведь встречался с ним в
ресторане. Все врет, все придумывает.
- А Панфилов? Почему Панфилов защищал интересы вашего предприятия,
а не выполнил приказ своего инженера? Вы с ним вступили в сделку, дали
взятку. Он взяточник, а вы взяткодатель.
Удар был точный. Прямолинейность этих мальчиков может быть опасной.
Обдумывая каждое слово, Валентин Валентинович сказал:
- Взятки я ему не давал. Просто Панфилов не хотел лишней волокиты и
был, между прочим, прав: задержка вызвала бы много осложнений -
простой вагона, штраф, неустойку и так далее и тому подобное... Но
предположим, чисто теоретически, что было по-другому: я что-то дал
Панфилову, пятерку, десятку; допустим, дал. Ну и что? Ведь мануфактуру
я получаю не для себя, а для государственного предприятия.
- Это вопрос не денежный, а моральный, - возразил Миша. - За
десятку человек продает честь и совесть.
- Да ничего я ему не давал! - закричал Навроцкий. - Вы
заблуждаетесь!
- Я ничего не утверждаю, - ответил Миша, - не видел и потому не
утверждаю. Вы у меня спросили: почему вы мне не нравитесь, я вам
ответил.
Валентин Валентинович задумчиво проговорил:
- Да, с такими принципами, с такой прямолинейностью вам будет
трудно жить, Миша...
В ночной тишине глухо, но близко и отчетливо раздался выстрел.
- Вы слышали? - Валентин Валентинович повернулся в ту сторону,
откуда послышался выстрел.
- Как будто выстрел, может быть, пугач?.. - сказал Миша.
- Нет, не пугач, - встревоженно произнес Валентин Валентинович, -
это не пугач!
Миша показал на подъезд Зиминых:
- Вроде бы оттуда.
- Посмотрим! - решительно проговорил Валентин Валентинович и
быстрым шагом направился к подъезду.
26
Они вошли в подъезд и услышали, как кто-то бежал по лестнице.
- Они побежали наверх, - сказал Миша и, перескакивая через две
ступеньки, кинулся вдогонку.
- Осторожно, Миша, они вооружены! - закричал Валентин Валентинович
и побежал за ним.
Они пробежали несколько этажей и остановились, прислушиваясь.
Топота уже не было слышно.
- Ушли на чердак, - сказал Миша.
И вдруг до них донесся крик:
- Папа, папа...
Они поднялись еще на этаж и увидели в дверях квартиры Андрея
Зимина, босого, в трусах и майке. Размазывая кулачками слезы по лицу,
он повторял:
- Папа, папа...
В коридоре на полу лежал Николай Львович.
- Зажгите свет! - крикнул Навроцкий.
Миша повернул выключатель.
Валентин Валентинович наклонился над Зиминым, увидел струйку крови
на куртке и на полу.
- Звоните соседям! Срочно врача, милицию!
Соседи уже толпились на площадке, заглядывали в квартиру,
полуодетые фигуры, испуганные, заспанные лица...
- Товарищи! - сказал Валентин Валентинович. - Есть ли поблизости
врач?
- Во втором подъезде. Илья Борисович, - ответила соседка.
- Сходите за ним, побыстрее, пожалуйста!
- Сейчас, пальто накину.
- Товарищи мужчины, бегите к дворнику! У кого есть телефон, звоните
в милицию!
Валентин Валентинович действовал быстро, решительно, все
подчинялись ему. Сверху и снизу, разбуженные шумом, подходили жильцы,
толпа заполнила площадку.
- Я услышал выстрел, разбудил Соню, говорю: слышишь, стреляют!
- Я дремала, но сквозь сон тоже слышала выстрел. Потом - топот ног
по лестнице.
- Они вверх побежали.
- Наоборот, вниз.
- Человека застрелили, в собственной квартире, какой ужас!.. Но
побежали наверх.
- Бандиты! Они вниз побежали. Зачем наверх? На крышу? На небо?
Валентин Валентинович сказал:
- Андрей, пойди оденься, простудишься!
Андрей шагнул в коридор, но испуганно отшатнулся, увидев
распростертое на полу тело отца.
- Пойдем, деточка...
Соседка увела Андрея к себе.
Появился врач, с нахмуренным лицом прошел в квартиру.
Валентин Валентинович стоял в дверях.
Врач склонился над Николаем Львовичем, потом поднялся:
- Он мертв.
- Боже мой! - всплеснула руками соседка.
Кто-то предложил:
- Может быть, положить его на диван?
Врач запретил:
- До милиции не трогайте!
Наступило тягостное ожидание.
Валентин Валентинович курил папиросу за папиросой.
Подходили еще люди, расспрашивали, им рассказывали про выстрел, про
топот ног...
Появились милиционеры, трое, они вошли в квартиру, осмотрели тело
Зимина, коридор, прошли в комнаты, переговорили с врачом, вышли на
площадку.
- Кто что видел или слыхал?
Миша показал на Валентина Валентиновича.
- Мы с товарищем Навроцким стояли во дворе, услышали выстрел... Мы
вбежали в подъезд, услышали топот ног наверху, побежали за ними, но не
догнали. Возможно, они спрятались на чердаке.
- Ты знаешь чердак?
- Знаю.
- Пошли!
Миша и два милиционера поднялись по лестнице и вошли на чердак.
Милиционеры вынули пистолеты, осветили чердак карманными фонарями.
Они осторожно двигались, перелезая через стропила и балки,
тщательно освещали углы. Чердак был пуст.
Так добрались они до Витькиной каморки. Миша потянул самодельную
дверь. Милиционер осветил чуланчик. На тюфяке сидел Витька, щурил
глаза, ослепленный светом фонарика.
- Ты чего здесь?
- Ничего, сплю.
- Вставай! - приказал милиционер.
Витька поднялся.
- Оружие!
- Какое оружие?
- Подними руки!
Витька поднял руки.
Один милиционер направил на Витьку свет фонарика, другой обыскал.
Оружия при Витьке не оказалось.
- Кто здесь еще есть? - спросил милиционер.
- Никого нет.
- Выйди!
Витька вышел из каморки, увидел Мишу, с удивлением посмотрел на
него.
- Ты?
- Кто-то вбежал на чердак. Ты не слышал, не видел? - спросил Миша.
- Никого я не видел! - огрызнулся Витька.
Милиционер вытащил из-под тюфяка жестяную коробку с бумажными,
серебряными и медными деньгами.
- Чьи деньги?
- Мои.
- Куда револьвер закинул?
- Не видал я никакого револьвера, чего пристали?!
- Не шуми, я тебе так пошумлю! - пригрозил милиционер. - Посмотри
за ним, - сказал он товарищу, - я тут поищу.
С Мишей он пошел до чердаку. Свет фонарика скользил по балкам и
стропилам. У одной балки милиционер задержался, наклонился, разрыл
кучу шлака, вытащил портфель, открыл, осветил фонариком.
Портфель был пуст, на внутреннем клапане серебрилась монограмма:
"Николаю Львовичу Зимину от коллектива фабрики"...
Они вернулись к каморке, милиционер показал Витьке портфель.
- Где взял портфель?
- Не видел я этого портфеля.
- Пошли!
Жильцы стояли на лестнице, внизу и вверху, свешивались через
перила, поминутно хлопала дверь подъезда, подходили еще люди.
Толпа расступилась, пропуская в квартиру милиционеров и Витьку.
Миша остался на площадке. Валентин Валентинович стоял в дверях.
Послышался шум машины, подъехавшей к подъезду.
Агенты угрозыска вошли в квартиру.
Они вышли оттуда с Витькой и поднялись на чердак.
Миша устал, хотелось спать, он присел на ступеньку лестницы,
прислонился к перилам.
В широких окнах брезжил ранний майский рассвет.
Валентин Валентинович стоял в дверях квартиры. И как ни устал Миша,
он не мог не заметить на лице Навроцкого выражения плохо скрываемой
тревоги, напряженности, готовности к любым неожиданностям.
Жильцы не уходили, подходили новые, подошли отец и мать Витьки.
Отец был трезв, суетлив, поворачивался во все стороны, слушал
разговоры, все время приговаривал: "Так ведь разобраться надо по
справедливости, а как же, иначе нельзя". Мать смотрела на всех
умоляющим, жалким и затравленным взглядом.
В квартире что-то происходило, осмотр или обыск. Тело Николая
Львовича перенесли в комнату.
Вернулись с чердака агенты угрозыска с Витькой. Мать метнулась к
нему, но Витька сурово проговорил:
- Чего кидаешься?
Можно было только подивиться его дерзкому хладнокровию.
- Отойдите, гражданка, - сказал агент.
- Это его мать, - объяснил кто-то из толпы.
- Незачем волноваться, - ответил агент, - все выяснят.
Они опять вошли в квартиру.
Миша сидел на лестнице. Валентин Валентинович стоял в дверях.
Настало утро, люди уходили на работу, другие толпились на лестнице,
во дворе, у подъезда.
Из квартиры вышли милиционеры, между ними шел Витька. Все хлынули
за ними. Спустились во двор и Миша с Валентином Валентиновичем.
- Проходите, граждане, проходите! - говорили милиционеры, раздвигая
толпу.
В воротах Витька оглянулся, разыскивая глазами мать, но, видно, не
нашел ее.
Его взгляд встретился с Мишиным взглядом.
27
Миша не мог забыть, как оглядывался Витька, разыскивая мать. Он
увидел Витьку таким, каким знал в детстве, тот Витька не мог убить. И
Витька, который искал глазами мать, тоже не мог и не убил Зимина.
Чистая психология, конечно, а все же не мог убить.
Как-то Миша зашел к Люде. Она читала, отложила книгу, когда Миша
вошел, посмотрела на Мишу глубоким, выжидательным, совсем новым
взглядом, потом вдруг улыбнулась:
- Садись!
У Миши сжалось сердце от этой улыбки. Странная девчонка, гордая. Он
вспомнил разговор с Николаем Львовичем. Николай Львович сказал тогда:
"Это делает ей честь". Она и сейчас держится так же, старается скрыть
свое горе, не навязывает его никому. А они пели про нее: "Я жеманство,
тру-ля-ля..."
- Где мама? - спросил Миша.
- Скоро придет.
- Как она?
- Мне кажется, она еще не понимает, что произошло, не верит, не
осознает. То вдруг становится такой, будто сама умерла. А иногда она
вдруг начинает лихорадочно обвинять Витьку Бурова, быстро, быстро, и
все про Витьку, все про него, как будто хочет и себя и меня убедить,
что именно он во всем виноват.
- Наверно, она так и думает, - заметил Миша.
- Да, убеждена в этом. Она всегда его побаивалась, хотя не всегда
сознавалась, храбрилась, а теперь утверждает, что еще до всего он
пытался на ее глазах влезть в окно.
Миша взглядом примерился к пожарной лестнице.
- Это довольно сложно.
- Я то же самое ей сказала, а она отвечает: "Сложно? Для него?"
- А что было в портфеле?
- Служебные бумаги, какие-то документы на брак.
- Зачем они Витьке?
- Возможно, он их просто выбросил. Мама утверждает, что ему был
нужен портфель. Ведь они собирались в Крым. Андрей замусолил том
энциклопедии на "К", Андрей ведь еще совсем дурачок. Он, например,
своим почерком, с ошибками через каждые два слова, изготовлял
"дАкумент". В "дАкументе" указывалось, что учитель Витя Буров едет со
своими больными чахоткой учениками в Крым.
- Для Крыма нужен не портфель, а чемодан. Но допустим. Скажи, если
не секрет, почему о пропаже портфеля твой отец не заявил в милицию?
- Роковая ошибка. Если бы заявил, то остался бы жив. Но
понимаешь... В тот вечер дома оставался один Андрей, папа опасался,
что подозрение падет на него. Кроме того, если Андрей как-то причастен
к пропаже, то папа надеялся, что со временем он сумеет вернуть
документы. Зачем они ребятам?
- Неужели Андрей причастен?
- Нет, ни в коем случае, этого не может быть. Я пытаюсь представить
себе ход папиных мыслей.
- Ну хорошо. Витька украл портфель, допустим, даже с помощью
Андрея. Но убийство...
- Я не верю, что Витька убил папу, не верю... - сказала Люда. Я
думаю, что нас хотели ограбить, проследили, как мы уехали на дачу,
забрались в квартиру, но папа неожиданно вернулся с дороги.
- Да? Почему?
- Вспомнил, что ему надо написать докладную записку. Конечно, это
очень странно, я до сих пор ломаю над этим голову.
- Действительно, странно, - сказал Миша.
- Вообще много непонятного... Например, о пропаже портфеля я узнала
после того, как убили папу.
- Тебе не говорили? Скрывали? Целую неделю?
- Да.
- Почему?
- Мама говорит: не хотели волновать меня... Я в это не слишком
верю.
- И Андрей тоже не знал?
- Андрей знал, они спрашивали у него, где портфель.
- Значит, только от тебя скрывали?
Люда пристально посмотрела на Мишу:
- Что ты хочешь этим сказать?
- Просто констатирую это обстоятельство.
Но для самого Миши это обстоятельство было ясным: Зимин не доверял
Люде из-за Навроцкого.
Может ли Миша сейчас доверять Люде? А если она передаст
Навроцкому?.. После того, что случилось, сомнительно. А впрочем...
Пусть думает в другой раз, с кем шататься по ресторанам!
- Я хочу, чтобы ты на всякий случай знала: в портфеле действительно
были документы на брак. Но этот брак был отпущен твоему знакомому,
Валентину Валентиновичу...
Миша подробно, обстоятельно рассказал Люде об эпизоде с вагоном.
- Кстати, - безжалостно заключил Миша, - когда вы с Юрой танцевали
в ресторане, Валентин Валентинович разговаривал с Красавцевым, а потом
Красавцев передал документы Николаю Львовичу в проходной, когда
Николай Львович шел домой. Николай Львович не хотел брать, Красавцев
навязал их ему.
Люда ошеломленно смотрела на Мишу.
- Но когда пропал портфель, Валентин Валентинович был с нами в
театре...
- Был... А когда убили Николая Львовича, был со мной в цирке... Я
его не обвиняю, я просто рассказываю тебе некоторые обстоятельства.
Люда широко раскрытыми глазами смотрела на Мишу. Потом закрыла лицо
руками.
- Ну, ты чего...
- Это я убила папу. - Она отняла руки, глаза ее были сухие и
красные. - Я привела этого человека в наш дом.
"Что-то не так получается у меня с этой семьей, - подумал Миша. -
То злюсь на них, то жалею".
- Я ведь не сказал ничего утвердительного, просто пытаюсь связать
между собой некоторые факты.
- Это я убила папу, - повторила Люда, - я привела этого человека в
дом. Папа говорил, что он ему не нравится, не хотел видеть его в нашем
доме. Теперь я понимаю почему: он знал, он предчувствовал... Боже
мой... Это я, я, я... Все я... Виновата одна я. Ведь когда он пришел к
нам перед театром, я сразу поняла, что он такое: все врет, ни одного
слова правды, я все почувствовала, но у меня не хватило духа
отказаться, не идти в театр, мне было стыдно перед папой, перед
мамой... Боже мой, боже мой, что я наделала...
Она раскачивалась, закрыв глаза. Миша впервые видел такое отчаяние,
не знал, что ему делать, как успокоить.
- Нет никаких доказательств, что это сделал Навроцкий, - сказал он.
- Ты напрасно себя казнишь. Наоборот, все доказательства в его пользу,
ты сама их приводила. Кроме того, убив твоего отца, они не взяли
документов - значит, дело не в документах и, следовательно, не в
Навроцком. Просто я так же, как и ты, не верю, что Витька убийца.
Она сидела молча, смотрела в одну точку, потом сказала:
- Я убью этого мерзавца.
- Перестань! - сказал Миша. - Не бросайся из одной крайности в
другую. Идет следствие, оно все выяснит. Единственное, что от тебя
требуется, - не выдавай Навроцкому своих подозрений. Обещаешь?
- Я с ним больше не вижусь, - ответила Люда.
28
Славкина квартира, раньше такая радостная, выглядела теперь скучной
и запущенной. Пыльные ковры на полу, подгоревший абажур над столом, на
диване в беспорядке маленькие подушки. И только рояль в углу такой же
чистый и блестящий, как и раньше, и тот же перед ним вращающийся
стул.
Дверь в спальню была открыта, там мелькнула фигура Константина
Алексеевича в заношенном халате. Небритый, осунувшийся, мешки под
глазами, он не вышел и не поздоровался.
Славка отнесся к этому спокойно, привык к странностям отца или не
хотел, обращая внимание, подчеркивать их.
- Я не допускаю мысли, что Витька убил Зимина, - сказал Миша. -
Обыскан весь чердак, перебрана каждая щепка - оружия нет. Проник в
квартиру? Как? В окно? На виду у всего дома? Через дверь? Ни ключей,
ни отмычек у Витьки не нашли. Дверь открыл Андрей? Андрей участвовал в
убийстве отца? И главное - мотивы преступления? Ограбление? Почему
унес только портфель? Документы? Зачем они Витьке?
- Я тоже не верю, что Витька убил Зимина, - сказал Славка.
- А я верю! - объявил Генка. - Кто такой Витька Буров? Начинающий
бандит, подчеркиваю - начинающий. Он первый раз забирается ночью в
чужую квартиру, волнуется, видит портфель, думает, в нем что-то
ценное, хватает, убегает. Проходит неделя, никто портфеля не ищет, все
тихо. Прекрасно! Витька идет опять, дорожка знакомая, но там
неожиданно хозяин... Витька со страху стреляет, ему уже не до барахла,
удирает, закидывает куда-то пистоль, забирается на чердак в свою
конуру и притворяется, что дрыхнет.
- Если бы у Витьки был револьвер, он обязательно показал бы его
ребятам, - возразил Славка.
- Может быть, и показал! А они скрывают. Главное - откуда на
чердаке взялся портфель?
- Да, - сказал Миша, - портфель - единственная улика против Витьки.
Но в портфеле были документы на брак; они нужны не Витьке, а
Красавцеву, Панфилову и Навроцкому.
- А может быть, по их поручению Витька и сделал это? - предположил
Генка.
- У него были плохие отношения с Навроцким, - возразил Миша.
- Для видимости можно и по мордасам лупить друг друга. Кто, если не
Витька? Навроцкий? Когда украли портфель, он был с Зиминым в театре,
когда убили Зимина - с тобой в цирке. Если он и взял портфель, если и
убил Зимина, то Витькиными руками, а сам устроил себе алиби: сначала
Художественный театр, потом цирк.
- Вы оба горячитесь, а зря, - сказал Славка. - Один твердит -
Витька, другой - Навроцкий. Ну, а сам Зимин? Почему он скрыл пропажу
портфеля с документами? Боялся, видите ли, подвести Андрея? Что
грозило малолетнему Андрею? Ровным счетом ничего. Больше того!
Несмотря на пропажу первых документов, Николай Львович взял домой
вторую пачку документов, отправил на дачу жену и дочь, а сам с дороги
неожиданно вернулся домой. Зачем? Вспомнил о докладной записке?
Ерунда! Николай Львович не тот человек, чтобы забыть о докладной
записке. Он вернулся не случайно, вернулся специально, намеренно,
поехал на дачу, чтобы убрать из дому Ольгу Дмитриевну и Люду, а сам
вернулся. Зачем? Почему?
- Что ты долдонишь: почему, почему? - заметил Генка. - Сам скажи -
почему?
- Можно предположить только одно, - сказал Славка. - Зимин должен
был встретиться с кем-то у себя дома. Встретились, повздорили, они его
убили. Но заметьте, документов не взяли. Значит, не в них дело.
- То есть Навроцкий ни при чем, это ты хочешь сказать? - спросил
Миша.
- Да, возможно, дело не в Навроцком, не в Витьке, а в ком-то
третьем. Зимина могли вовлечь в какую-то аферу, запутать. Он,
допустим, захотел выйти из игры, и его убили, опасаясь разоблачений.
- Зимин был нечестный человек?
- Честный. Может быть, даже сверхчестный. И в этом, может быть, все
дело: он в чем-то запутался или его запутали.
- Выходит, никому нельзя верить?
Славка качнул головой:
- Просто я больше вижу, больше слышу. Я уже говорил: изнанка жизни.
Вы ее не видите, я вижу. Сам подумай: зачем Навроцкому с Красавцевым
убивать Зимина? Из-за документов? Красавцев мог с этими документами
сделать на фабрике что угодно. Эти документы в его руках. Они отлично
понимают, что за убийство вышка! Нет, это не Навроцкий, не Красавцев,
это другие люди, которых, может быть, никто, кроме самого Зимина, не
знает. И именно потому, что никто, кроме Зимина не знает, они и пошли
на такое дело.
- Подведем итоги, - сказал Миша. - Генка считает убийцей Витьку
Бурова. Так, Генка?
- Да. Допускаю, что Витька был исполнителем, орудием в чьих-то
руках, возможно, в руках того же Навроцкого, того же Красавцева. Но
портфель украл он, убил Зимина он.
- Ясно! Теперь Славкина точка зрения: Зимин запутался в связях с
какими-то неизвестными нам дельцами, и его убили. Так, Славка?
- В общих чертах, так.
- И, наконец, мое мнение: Витька ни при чем. За этим делом стоит
Навроцкий. Итак, встает вопрос: что будем делать?
Славка удивился:
- Что мы можем делать? И почему мы должны что-то делать? Следствие
само разберется.
- Как мы можем вмешиваться? - добавил Генка. - И зачем? Витьку
выручать?
- Да, - сказал Миша, - надо выручать Витьку.
- Бог тебе в помощь. Я этого не собираюсь делать, - заявил Генка.
- Бог мне не помощник и не товарищ. Вы мои товарищи. От вас я жду
помощи.
- Что именно?
- Хотелось бы знать, что говорят об этом на фабрике. Твоя тетка,
наверно, в курсе.
- Это можно, - согласился Генка.
- А ты, Славка, поскольку ты так хорошо знаешь изнанку жизни...
- Твои насмешки меня не трогают.
- Тем лучше. Так вот. Навроцкий - частый посетитель "Эрмитажа". Не
мог бы ты узнать о нем поподробнее?
- Если что-нибудь узнаю, скажу.
- Прекрасно! От самого дела вы устраняетесь?
- Я не намерен тратить на это время, да у меня его и нет, - сказал
Славка.
- А у меня нет желания защищать Витьку Бурова, бандита! - объявил
Генка.
- Ну что ж, - сказал Миша, - значит, на этот раз я остался один.
29
Чем он располагает? Ничем, в сущности. История с вагоном? Маловато.
И все же среди бесчисленных лиц, мелькавших в ту ночь на лестнице,
пораженных, взволнованных, испуганных, лицо Навроцкого было
единственным, исполненным затаенной тревоги, внутреннего напряжения,
готовности к любой неожиданности. Воспоминание об этом лице укрепляло
Мишу в его уверенности больше, чем все другое. Опять психология? Ну и
пусть.
С чего начинать? Кого он знает из окружения Навроцкого? Только Юру.
Но Юра ничего не скажет, верный паж. Продался за ресторанную похлебку,
за бефстроганов и кофе со сливками. Не с него надо начинать.
Начинать надо с Андрея Зимина и Леньки Панфилова. Витьку они будут
защищать, выгораживать, и все же могут обнаружиться какие-то
подробности, что-то существенное в пользу Витьки. А все, что в пользу
Витьки, то против Навроцкого. И говорить больше не с кем, надо
говорить с ними.
Шныра и Фургон дежурили в бригаде распределения, и Миша отправился
на кухню.
Нагретым кухонным ножом Кит ловко разрезал круг масла на одинаковые
кубики. Виртуоз, ничего не скажешь! Человек, нашедший свое призвание.
Шныра и Фургон чистили картошку.
- Потоньше срезайте кожуру, который раз вам говорю! - выговаривал
им Кит.
- Картофельная каторга! - пробормотал Шныра с отвращением.
Миша попросил Кита отпустить Фургона.
- Так ведь ужин скоро накрывать, - ответил Кит недовольно.
- На несколько минут всего. Идем, Андрей!
Они вышли на школьный двор, уселись в тени высокого тополя.
- Андрей, как ты думаешь, Витька виноват в том, что случилось с
твоим отцом?
- Откуда я знаю? Я не видел, кто убил папу.
- А кто украл портфель?
- Я спал, когда его украли.
- И не слыхал, как кто-то забрался в квартиру и унес портфель?
- Не слыхал.
- А как портфель очутился на чердаке?
Вместо ответа Фургон пожал плечами, губы у него задрожали.
"Мучаю ребенка", - подумал Миша.
- Слушай, Андрей, - сказал Миша, - твоего отца убил негодяй,
мерзавец. Неужели ты будешь его защищать?
- Но ведь я ничего не знаю! Меня и следователь вызывал, и мама
спрашивала. А что я знаю? Я спал. Я не видел, кто стрелял.
- Но сам ты как думаешь: Витька виноват?
Андрей молчал.
- Что же ты молчишь? Ты его боишься? Кого ты боишься?
- Никого я не боюсь, - ответил Андрей, потупившись.
- Ну, так говори!
- Ничего я не знаю. И про Витьку не знаю: он украл или нет - не
знаю.
- А зачем ты с ним водился?
- Я не с ним, а со Шнырой, а уж потом вместе...
- Что вместе?
- Ну, были вместе.
- А револьвер ты видел у Витьки?
- Нет.
- Честное слово?
- Честное слово!
Миша смотрел на Фургона. Не может быть, чтобы врал, не похож на
лгуна, неуклюжий, добродушный мальчишка, ничего в нем нет воровского,
блатного, ничего хитрого, лукавого.
Все же Миша переспросил:
- Значит, у него не было револьвера?
- Я не знаю: был или не был. Только я не видел, он мне не
показывал.
- А ты говорил кому-нибудь, что твои уйдут в театр?
- Никому не говорил. Я сам не знал, что они пойдут. Меня позвали со
двора, сказали: уходим, оставайся дома, ложись спать. Я и лег.
- Хорошо. А во второй раз? Ты знал, что твои собираются на дачу?
- Знал.
- Говорил кому-нибудь?
- Чего?
- Что твои уезжают на дачу, говорил кому-нибудь?
- Нет...
Андрей вдруг осекся, растерянно посмотрел на Мишу...
От Миши это не ускользнуло.
- Сказал кому-нибудь, вспомни! Это очень важно.
Андрей снова потупился, потом тихо проговорил:
- Витьке сказал.
- Значит, Витька знал, что твои уезжают на дачу?
- Знал, - прошептал Андрей.
- Зачем ты ему сказал?
- Сказал...
- Он спрашивал тебя?
- Нет.
- Зачем же ты сказал?
- Витька нам говорит: поедем в воскресенье на Дорогомиловское
кладбище синичек ловить. А я ответил: не могу я, наши в субботу
уезжают на дачу и мне велели сидеть дома. Вот так он и узнал про
дачу.
- Кто при этом был?
- Ну, кто... Я, Шныра, Паштет, Белка.
Черт возьми, все сложнее, чем он думал!
- Слушай меня внимательно, Андрей! Ничего и никого не бойся. Скажи
мне правду, Витька брал портфель?
Андрей, потупившись, молчал.
- Из тебя все приходится вытаскивать клещами.
- Все говорят, что украл.
- И убил он?
- Все говорят, что убил.
- А ты, ты как думаешь?
- Я не верю, - прошептал Андрей.
Итак, Витька знал, что Зимины уезжают на дачу, и, конечно, видел,
как они уходили в театр. В обоих случаях ему было точно известно, что
никого, кроме Андрея, дома нет.
Серьезная улика. Многое меняет.
Неужели правы эти таинственные "все", а он не прав?
Может быть, неприязнь к Навроцкому мешает ему быть объективным? Он
настолько уверовал в его виновность, что не видит фактов, уличающих
Витьку, не хочет их видеть, игнорирует. И Фургон недоговаривает. Кого
он боится? Шныру? Паштета? Белку? Главный у них, после Витьки,
безусловно, Шныра, правая рука атамана. Андрей под его
покровительством, под его влиянием. Не его ли боится Андрей?
Миша проводил Фургона на кухню и позвал Шныру. Тот не стал ожидать
разрешения Кита, скинул фартук, с отвращением отбросил нож и вышел с
Мишей во двор.
В отличие от Фургона, Шныра категорически объявил:
- Никакого портфеля Витька не брал, а уж убивать... Никого не
убивал.
- Как это ты можешь утверждать? Ты все его дела знаешь?
- Знаю.
- Выгораживаешь Витьку.
- Не выгораживаю, а правду говорю.
- Ты же был со мной в цирке. Откуда ты знаешь, что в это время
делал Витька? Когда мы были в цирке, как раз и убили Зимина.
- Все равно Витька не убивал.
- А буфет в кино вы обворовали?
Шныра молчал.
- Молчишь?! Не хочешь правду говорить? Почему же я должен тебе
верить про Витьку, раз ты не хочешь говорить правду про буфет?
Не глядя на Мишу, Шныра сказал:
- Да, в буфете мы взяли.
Миша пристально смотрел на Шныру. Его признание говорит о многом.
Понимает, что сейчас не время лгать: решается судьба Витьки. Этому
парнишке можно верить. Миша поверил.
- Что взяли?
- Пирожные, конфеты, ситро, монпасье две банки.
- Вот видишь, - сказал Миша. - Раз Витька обокрал буфет...
- Не Витька, а мы все.
- Без Витьки вы бы этого не сделали. Не сделали бы, а?
Шныра пожал плечами, не знал, что ответить.
- Витька вас учил воровать, - продолжал Миша. - Он блатной и вас
хотел сделать блатняками.
- Витька не блатняк! Не водился с ними и нам не давал. Он, когда
узнал, что Белка водится с Шаринцом, сказал, что не возьмет ее в
Крым.
- Разве Белка водится с Шаринцом?
- Раньше водилась.
- А сейчас?
- Разговаривала. Витька спрашивает: говорила с Шаринцом? А она
отпирается - нет, не говорила. Врет! Витька ей сказал: будешь с
Шаринцом - не поедешь в Крым.
- А о чем Белка разговаривала с Шаринцом?
- Не знаю, стояла у витрины и разговаривала.
- Ну, и что Витька?
- Витька и говорит: не смей водиться с Шаринцом, он ширмач, к нашим
деньгам подбирается.
- К каким деньгам?
- А что мы на Крым собирали.
- Те, что в жестяной банке были, в чуланчике?
- Ага.
- Он хотел, чтобы Белка украла эти деньги?
- Не знаю как: чтобы украла или чтобы ему сказала, где их Витька
прячет. Только бы не узнал никогда. Витька их перепрятывал. Шаринец
сколько раз их искал - не нашел.
- Где искал, на чердаке?
- Ну да! Сколько раз на чердак лазил, да не нашел. Витька места
менял.
- Как же он залезал на чердак? Что-то не видел я, чтобы он
взбирался по пожарке.
- По пожарке он не лазил. Он через черный ход...
- Так ведь дверь Витька на задвижку закрывал.
- Витька закрывал наш черный ход, а Шаринец со своего хода лазил.
- Его подъезд на другом крыле.
- А он по крыше.
- А вы его видели на чердаке?
- Сколько раз.
Шаринец разговаривал с Белкой? Ну и что? Хочет отбить ее от
Витькиной компании, давняя история. Что еще? Шаринец связан с
уголовным миром? Но зачем ему документы? Впрочем, документы не были
нужны и Витьке - улики тут одинаковые. А вот чердак - это
существенное: Шаринец тоже мог спрятать портфель на чердаке. Шаринец,
если он убил Зимина, мог по крыше перелезть на свой черный ход - живет
он на восьмом этаже, - прямо в свою квартиру... Конечно, Шаринец -
карманный воришка, не более того, но почему на Витьку можно думать, а
на Шаринца нельзя? Уж он скорее поверит, что Шаринец это сделал.
- Слушай, - снова заговорил Миша, - ты помнишь, как Андрей сказал,
что его родные уезжают в воскресенье на дачу?
- Говорил. Мы за синичками собирались, он и сказал: не могу,
уезжают мои.
- А кто при этом был?
- Все мы были.
- И Белка?
- И Белка.
Миша пристально посмотрел на Шныру. Нужно ему довериться, другого
выхода нет.
- Скажи, могла Белка сказать Шаринцу, что Зимины уезжают в
воскресенье на дачу?
- Не знаю... Могла... Она все может. Неверная.
- Что значит неверная?
- Ненадежная.
- А мне ты веришь? - спросил Миша.
- А чего, почему ты спрашиваешь?
- Я, как и ты, убежден, что Витька не виноват, не крал портфеля и
не убивал Зимина. И постараюсь это доказать. Будешь помогать?
- Буду. Что я должен делать?
- Пока молчать.
- Ладно, - сказал Шныра.
30
На чердачных дверях висели замки: после всех событий управдом
закрыл чердак. Пришлось взобраться на крышу по пожарной лестнице.
На крыше Миша проделал путь, который мог бы проделать Шаринец после
убийства Зимина, если допустить, что именно он его убил, а потом
убегал по крыше к своему черному ходу. Путь его в этом случае проходил
по краю крыши, путь опасный, и переход на свое крыло тоже опасный, но
при известной ловкости и сноровке вполне возможный.
Затем через слуховое окно Миша спустился на чердак.
Витькиной каморки больше не существовало. Шаткое сооружение было
разрушено, на его месте валялись доски с ржавыми погнутыми гвоздями,
ободранные листы фанеры, рваный тюфяк.
Сейчас, когда он выл здесь один, Миша ощутил чердак таким, каким
ощущал его в детстве, - таинственным, загадочным, отделенным от
остального дома. Глухая тишина нарушалась далекими звуками улицы и
двора, воркованием голубей, царапанием их когтей по жести крыши, и как
будто летали невидимые птицы, их крылья трепетали в углах и щелях
чердака.
Он даже не услышал, а почувствовал кого-то за своей спиной и
оглянулся: возле слухового окна стоял Шаринец.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
- Ты чего здесь? - первым спросил Миша.
- А ты чего?
- Антенну проверяю, - сказал Миша.
Он был в ловушке: чердачные двери заперты, а на крышу Шаринец
загораживает дорогу. Справиться с Шаринцом ничего не стоит - хлюпик!
Но, может быть, он вооружен. Что у него: револьвер или нож?..
- Антенну? - повторил Шаринец, с трудом выговаривая это слово. -
Проволока, что ли? - Он кивнул в сторону крыши.
- Ага, она, - спокойно сказал Миша, подходя к окну и выглянув на
крышу. - Провисает, приходится подтягивать.
Теперь он стоял рядом с Шаринцом, готовый предупредить любое его
движение. Мысль его работала четко и ясно. Револьвер страшен на
расстоянии, а когда стоишь вплотную, он не успеет его выхватить.
Однако никаких враждебных намерений Шаринец не проявлял. Кивнул на
разрушенную Витькину каморку, злорадно усмехнулся:
- Теперь не вывернется, бандюга! С финкой на тебя кидался, помнишь?
- Помню, - ответил Миша и, подтянувшись, уселся в проеме окна. Одно
движение - и он на крыше. Главное - выбраться на крышу.
- Что же вы его не укоротили? - спросил Шаринец.
- Разве мы милиция? - ответил Миша, перебросил ноги на крышу, встал
и подошел к антенне.
Шаринец поднялся за ним.
- Мы не милиция, - повторил Миша, оттягивая шест.
Он чувствовал себя в безопасности, стоит на виду у окон соседнего
корпуса. Впрочем, по-видимому, у Шаринца нет враждебных намерений.
- Комсомольцы, штаб у вас, а вы просто так, мимо сада-огорода...
Проморгали!
- Да, - согласился Миша, переходя к другому шесту. - Теперь ребят
затаскают к следователю.
- А их за что? Убивал-то один Витька, его одного на чердаке нашли.
Фургон спал. А Шныра с Паштетом в цирке были. С тобой были. Ведь
были?
Хорошо, что Миша стоял спиной к Шаринцу и Шаринец не видел его
реакции: Шаринец отводит возможных Витькиных свидетелей, знает, где
они были.
- Да, - подтвердил Миша, - они были со мной в цирке, а все же одна
компания с Витькой... - Он повернулся, медленно пошел по крыше, трогая
антенну руками, и продолжал: - ...И Белка из той же компании. А где
была в тот вечер - неизвестно.
Шаринец исподлобья смотрел на него, Миша от...
