Юрий Поляков. Парижская любовь Кости Гуманкова
страница №5
... происшествие, а ПипаСуринамская рассказала, как однажды во время гарнизонного спортивного
праздника она играла в волейбол и у нее отскочила пуговица лифчика... Что
тут началось! Кошмар! Начсанчасти приказал на ужин всему личному составу
дать двойную порцию брома!
А товарищ Буров, уверенный, что на него никто не обращает внимания,
вытер носовым платком лоб и шею, поправил галстук, и помотав головой, то ли
приводя себя в чувство, то ли отгоняя сомнения, встал и двинулся к двери.
— Иди! — приказал мне шепотом Спецкор. — Я его задержу!
— Давай набьем ему морду! — предложил я, ощутив готовность к активным
действиям.
— Иди, тебе сказали! Это твой последний шанс, лопух!
В коридоре с разбегу я наскочил на обвешанного коробками и свертками
Диаматыча.
— Простите за опоздание! — отрапортовал он.
— Прощаю! — крикнул я на ходу.
Дверь в номер Аллы была чуть приоткрыта...
XVIII.
Проснулся я от странного звука: словно кто-то рвал бумагу. Открыл,
глаза — в номере никого не было.
Спецкор отсутствовал, но на столе, посреди мусора, оставшегося от
вчерашнего веселья, лежал сверток с дубленкой, купленной Аллой. Впрочем,
нет, он не лежал, а покачивался и пульсировал, будто внутри сидел огромный
цыпленок, старающийся выбраться наружу из огромного перетянутого шпагатом
бумажного яйца. Обертка в нескольких местах уже лопнула, и с громким треском
(он-то и разбудил меня) появлялись все новые надрывы. Вдруг веревки
окончательно разорвались, листы бумаги опали, и дубленка, свернутая в
замысловатый замшевый эмбрион, медленно начала расправляться, а потом так же
медленно поползла в мою сторону, не задевая почему-то бутылок и бокалов,
загромождавших стол.
"Боже, какой дурацкий сон!" — подумал я, перевернулся на другой бок и
накрылся одеялом с головой: сразу стало тепло и спокойно.
Но я рано обрадовался — одеяло было содрано, и дубленка медленно
навалилась на меня своим душным меховым нутром. То, что я принимал за
толстые складки, оказалось тугими страшными мускулами, а мягкие, пушистые
манжеты из ламы вдруг сжали мое горло с удушающей силой, словно это были
тиски, на которые зачем-то надели пахнущие нафталином меховые чехлы. И я
понял тогда, что вся моя глупая жизнь — прошлая, настоящая и будущая — не
стоит одного-единственного свободного глотка воздуха. Манжеты немного
ослабили нажим, видимо, чтобы удобнее перехватить мое горло.
— А-а...-- захрипел я.
И тут из нежного меха, как из кошачьей лапы, выдвинулись и впились в
мое горло острые холодные когти, я даже ощутил, как они сомкнулись там,
внутри моей гортани — сомкнулись с хрустом...
"Боже, какой дурацкий сон!" — подумал я, очнувшись. В горле першило --
шампанское вчера было холодное. Глаза резало от похмельного непросыпа, а в
том месте, где у непьющих находится желчный пузырь, у меня сидел тупой
деревянный гвоздь. Во рту была гадкая скрежещущая сухость. Но тело, тело мое
переполнялось томительно-счастливой ломотой.
Проснулся я в номере Аллы. Сама она лежала на соседней кровати, и в
промежутке между подушкой и одеялом виднелись ее золотистые пряди, наверное,
все-таки подкрашенные, потому что у корней волосы были темные. Выходило, что
сам я расположился в Пейзанкиной койке, и действительно от наволочки
доносился запах ее незатейливых духов, типа "Быть может...". Меня чуть
замутило...
В окне светлело утро и, судя по неуловимым солнечным приметам, не такое
уж раннее. Я пошарил на полу рядом с кроватью: почему-то запомнилось, что
часы были последним из всего, что я сорвал с себя вчера вечером. На
циферблате значилось: 9.18...
— Дубленка! — похолодел я и понял вещий смысл страшного сна.
Зубная паста показалась мне унизительно-мятной, а вода ядовито-мокрой.
От рубашки несло кислым табачищем, а пиджак и брюки (одевался я почему-то
именно в таком порядке) пестрели пятнами и подтеками. "Погуляли!" — думал
я, причесываясь перед зеркалом и разглядывая бледнолицее, воспаленноглазое
существо, лишь отдаленно напоминающее программиста ВЦ "Алгоритм" Константина
Гуманкова. Горько разочарованный и своей наружности, я тихо, чтобы не
разбудить Аллу, направился к двери.
— Костя, подожди!
Я оглянулся: она сидела в кровати, трогательно придерживая одеяло у
груди. И хотя, конечно, после-праздничное утро не украшало ее, я тем не
менее вместо обычного постфактумного унылого раздражения почувствовал
радость и нежность.
— Подожди! — повторила она, по-детски кулачками протирая глаза.-- Я с
тобой! Я сейчас встану...
— Не нужно, спи! — ответил я, хотя мне томительно хотелось увидеть,
как она поднимется и встанет передо мной, потому что ночью, обладая ее
наготой, я так и не увидел этой наготы.
— Не нужно...-- повторил я.
— Хорошо,-- сказала она.-- Только не перепутай: станция Каде...
— Не перепутаю...
— Возвращайся скорее...
— Да!
— Ты еще не разучился? — улыбнулась она, имея, конечно, в виду то,
как вчера, смеясь и дурачась, учила меня целоваться, а потом вдруг
заплакала...
— Нет...
— Тебе было хорошо?
— Да...
Да, мне было хорошо, очень хорошо, хорошо, как никогда раньше, и по
коридору я шел, словно окутанный нежным коконом из ее запаха, слов,
поцелуев, вздохов, движений, прикосновений, недомолвок... Я даже не шел, а
парил внутри этого сводящего с ума кокона.
На коврике возле номера Пипы Суринамской дремал Гегемон Толя.
Развязанный галстук лежал рядом с ним, как ручная кобра.
— Сколько времени? — спросил он, открывая глаза на мои шаги.
— Время детское,-- посоветовал я,-- Спи!
— Да вроде выспался...
— Не пустила? — посочувствовал я.
— Не-е...
— Чем мотивировала?
— Сказала, по калибру не подхожу,-- не очень огорченно признался
Гегемон Толя.
Мой легкий невидимый кокон, легко прыгая со ступеньки на ступеньку,
влек меня вниз, в холл и дальше-- к стеклянным дверям.
— Мсье Хуманкофф!
Я заставил мой кокон-самолет сделать изящный вираж и увидел, как
улыбчивый клерк, выйдя из-за конторки, протягивает мне листочек бумаги с
какими-то отпечатанными принтером цифрами. Моего троглодитского знания
иностранных языков все-таки хватило, чтобы понять: в руках у меня счет за
вчерашнее шампанское. А колонка цифр, как подсказал мне мой задрожавший
внутренний голос, складывается из непосредственной стоимости "Вдовы Клико",
услуг вызванного в номер элегантного официанта, ночной наценки и так
далее... Я знал вчера, на что шел, и был готов ко всему, кроме итоговой
суммы — 298 франков... Мой сладостный кокон внезапно растаял, словно
произошла разгерметизация-скафандра, и я оцепенел в ледяном космосе
безжалостной действительности. А клерк смотрел на меня с таким доверчивым
добродушием, что я молча вынул три заветные "делакруа" и протянул их по
возможности небрежно. Клерк поблагодарил, вернулся за конторку, прострекотал
на компьютере и отдал мне сдачу — две никелированные монетки с женской
фигуркой, разбрасывающей цветы свободы... ."Свобода приходит нагая..."
Медленно шагая по улице, я думал о том, что если мстительная супруга
моя Вера Геннадиевна узнает, как пошло пропил я ее дубленку, она просто
медленно сживет меня со свету, но даже если она не узнает этого, то все
равно возвращение с пустыми руками повлечет за собой длительную полосу
внутрисемейного террора. Ну и пусть! Уйду в подполье, почаще и подольше буду
стоять в "Рыгалето", в крайнем случае поживу у кого-нибудь из холостых
сослуживцев. Или уйду совсем! Нет, серьезно — уйду и все!
— Свобода приходит нагая,-- сказал я довольно громко.
Француз, аккуратной шваброчкой мывший тротуар возле своего магазинчика,
посмотрел на меня с удивлением. "А почему, собственно, свобода — это
женщина, разбрасывающая цветы? Свобода — это мужчина со шваброй в руке!" --
подумал я и почувствовал, как вокруг меня снова начинает сгущаться мой
нежный кокон.
В супермаркете, том самом, куда нас возили в первый день, было
малолюдно. Я решительно приблизился к прилавку с бижутерией и, ткнув пальцем
в заколку-махаон, сказал продавщице только одно слово:
— Это!
XIX.
Когда я воротился в отель, все уже знали о постигшем меня финансовом
крушении.
— Мужики, надо сброситься! — призвал Гегемон Толя и отдал мне десять
франков, полученные вчера от Поэта-метеориста (на них я в баре купил
жевательную резинку для Вики).
Но денег больше ни у кого не было, если не считать горстки сантимов,
оставшихся у товарища Бурова в общественно-представительской кассе.
— Возьми с собой пустые бутылки из-под "Клико",-- посоветовал
Спецкор.-- Предъявишь жене в качестве финансового отчета о проделанной
работе!
— Пошел ты...-- поблагодарил я его за мудрый совет.
Приполз виноватый Поэт-метеорист — любитель шампанского.
— Прости, Костик! — взмолился он.-- Хочешь, я тебе Машкину
карденятину отдам?
— Не хочу.
— Тогда поправься! — предложил он и вынул из кармана куртки стакан
для полоскания зубов, почти до краев наполненный красным вином.
Следом вломилась Пипа Суринамская, она принесла мне две пары женских
трусиков:
— Жене отдашь! Скажешь, купил!
— Спасибо, но...
— Не бойся, они безразмерные...
Торгонавт подарил мне пару новых кожаных перчаток чешского производства
и убеждал при этом, будто их тоже можно при желании выдать за купленные в
Париже, мол, импорт! Друг Народов вручил мне большой фотоальбом "Париж-84",
который ему, оказывается, подарили в коммунистической мэрии.
— Мне-то ни к чему,-- пояснил замрукспецтургруппы.
Заглянул с соболезнованиями Диаматыч, но в глазах его светилось
восхищение моими конспиративными способностями и уверенность, что валюту я
выложил, разумеется, казенную.
...От наших вещей, сваленных посреди холла, веяло чем-то
таборно-эвакуационным. Кстати, неожиданно по объему багажа Пипа Суринамская
была оттеснена на второе место, а первое занял Торгонавт, все таскавший и
таскавший из своего номера бесчисленные сумки и коробки. Попрощались с мадам
Лану, подарив ей на память какую-то цыганскую — всю в розах — шаль и
плюшевого медвежонка.
Когда уже автобус вез нас в аэропорт, Алла сжала мою руку и тихо
сказала:
— Костя, это очень плохо!
— А может быть, наоборот, хорошо? — пожал плечами я.
В аэропорту было все так же, как в день нашего прилета: разноцветные,
разноязыкие люди, тележки, груженные чемоданами и яркими дорожными сумками,
стройные и плавные стюардессы, уверенно шагающие сквозь толпу суетящегося
перелетного люда. Мы зарегистрировали билеты, и наш багаж канул в чрево
аэропорта. Друг Народов пересчитал делегацию по головам, доложил еще не
оправившемуся после вчерашнего товарищу Бурову, и тот строго, но с трудом
приказал:
— Никуда не отлучаться. Скоро пойдем на паспортный контроль!
— А в сортир? — возмутился Поэт-метеорист.
— Побереги для советской власти! — посоветовал я.
— Никаких прав человека! — заругался Поэт-метеорист так громко, что
на него стали оборачиваться.
— Давай я с ним схожу,-- предложил Друг Народов.-- А то опозорит всю
группу прямо здесь...
— Ладно,-- смилостивился товарищ Буров.
Мы ждали. Мимо неторопливо и самоуверенно прошли два полицейских с
короткими двуручными автоматами. Потом девушка в темно-синей форме прокатила
мимо нас инвалидную коляску с пожилой женщиной, евшей мороженое. Какой-то
мужичок, судя по шляпе и плащу, наш соотечественник, протащил коробку с
видеомагнитофоном, и вся группа, кроме товарища Бурова, одновременно
завистливо вздохнула. Вернулся Поэт-метеорист. На его лице было написано
такое счастье, какого не может дать удовлетворение даже самой настоятельной
физиологической потребности.
— Хлебнул-таки! — догадалась Пейзанка.
— А то!
— А где конвойный! — спросил Спецкор.
— Пропил! — засмеялся Поэт-лауреат.
— А серьезно?
— Не знаю... Он сказал, что у него большие планы, и заперся в кабинке.
— Нашел время...-- пробурчал товарищ Буров. На огромном электронном
табло напротив номера нашего рейса запрыгали два зеленых огонька. Затем
слово "Москва" я разобрал в гулкой тарабарщине радиодиктора, объявлявшего о
посадке в самолеты.
— Пошли на паспортный контроль! — распорядился товарищ Буров.
— А этот? — спросил Спецкор.
— Куда он денется?
Пограничник заглянул в мой молоткастый и серпастый, поставил штамп и
сказал: "Привьет!" Постепенно вся группа прошла контроль и столпилась в
ожидании товарища Бурова и Спецкора, которые не торопились покидать
зарубежье.
— А может быть, все-таки заблудился? — жалобно предполагал совершенно
скисший рукспецтургруппы.
— Вряд ли...-- с необычной серьезностью отвечал Спецкор.-- Опытная
тварь...
— Но почему? Он же мог и раньше?
— В половине случаев уходят именно в последний момент... Психология...
И расчет: труднее задержать...
— Вот сука! — налился кровью товарищ Буров.
— Лучше подумайте, как по начальству докладывать будем! Если тихо ушел
— хрен с ним, а если начнет, сволочь, заявления делать?
— Но ведь проверяли же! И у вас тоже проверяли!..
— Совершенно точно можно проверить на триппер, а на это совершенно
точно не проверишь! Ладно, я остаюсь, может, еще удастся что-нибудь
сделать...
Поймав на себе мой изумленный взгляд, Спецкор пожал плечами, что,
видимо, означало: "Вот такие, сосед, у нас с тобой дела!"
Из-за отсутствия двух зарегистрированных пассажиров наш рейс задержали,
и сквозь иллюминатор я видел, как на тележке повезли клетчатый чемодан Друга
Народов, большую спортивную сумку и лыжи Спецкора.
Когда мы, наконец, взлетели и погасло табло "пристегните ремни", я
достал бумажный пакетик с заколкой и протянул Алле.
— Зачем? — спросила она.
— Знаешь, в племени чу-му-мри засушенных махаонов дарят, когда
признаются в любви и предлагают поселиться в одном бунгало...
— Ты смеешься?
— Нет, я серьезно...
— Ты смеешься: нет такого племени — чу-му-мри...
— Есть. Я покажу энциклопедию...
— Ладно,-- кивнула Алла.-- Допустим, есть... Допустим, мы будем жить в
одном бунгало... Как ты себе это представляешь?
— Очень просто. Я буду охотиться на львов. Твой сын будет мне
помогать, и мы подружимся. Я заработаю кучу ракушек с дырками — это у них
деньги такие. Куплю тебе платье из павлиньих перьев. Потом родится девочка,
такая же красивая и нежная, как ты... Мы будем качать ее в люльке,
вырезанной из панциря гигантской черепахи...
— А жираф будет бродить возле озера? — улыбнулась Алла.
— Будет!
— Изысканный?
— Изощренный!
— Костя, ты прелесть! А если к нам в бунгало придет обиженный сильный
человек и захочет увести меня с собой?
— По закону племени чу-му-мри я проткну его отравленным дротиком.
— А если придет плачущая женщина с девочкой, очень похожей на тебя?
— Плачущая?
— Да, плачущая женщина!
— Я постараюсь им все объяснить... По крайней мере девочке, похожей на
меня...
— Это трудно!
— Не трудней, чем охотиться на львов...
— Труднее! — тихо сказала Алла и закрыла глаза.-- Хочу спать...
Я выглянул в иллюминатор: внизу расстилалась облачная равнина, похожая
на снежное поле. Казалось, вот-вот появится цепочка лыжников. И она
появилась — три черные точки, двигавшиеся одна за другой...
— Истребители! Во-он! Смотрите! — радостно закричала Пейзанка.--
Значит, он не врал!
— Такие люди не врут! — громко отметился Диаматыч и мигнул мне, давая
понять, что я поступил совершенно правильно, оставив своего подчиненного для
розыска соскочившего Друга Народов.
...Первое, что я увидел, выйдя из самолета,-- дежурная улыбка
аэрофлотовской девицы и настороженный взгляд прапорщика с рацией. Потом
мальчишка-пограничник в будочке долго листал мой паспорт, внимательно
вглядывался в мое лицо и несколько раз спрашивал меня, откуда я прилетел.
Это такая у них инструкция, если вместо коренного советского гражданина
спецслужбы попытаются втюхать шпиона, говорящего по-русски с чудовищным
акцентом. Но все обошлось благополучно — и на родину меня пустили...
Потом мы терпеливо ждали, когда появится наш багаж. И это, наконец,
случилось. У Пипиного чемодана-динозавра отломился замок, и наружу вылезла
разноцветная тряпочная требуха. Гегемон Толя вздохнул и взвалил лопнувшее
чудовище на себя... Я взял два чемодана — свой и Аллы. Она шла рядом и
несла сверток с дубленкой.
Таможенный досмотр прошли беспрепятственно все, кроме Торгонавта,
катившего впереди себя перегруженную до неприличия тележку... Поддельный
перстень был разгадан, и нашего спутника под белы рученьки увели для
составления протокола. Он горячился, объяснял, что обменялся с одним крупным
французским политическим деятелем, участником Сопротивления исключительно в
целях укрепления дружбы между народами, но все было напрасно...
— Кто руководитель группы? — строго спросил таможенник.
— Я...-- неуверенно ответил товарищ Буров.
— Безобразие!
В Шереметьевском аэропорту специализированную туристическую группу
встречали... К товарищу Бурову подошел некто в номенклатурном финском пальто
и, холодно поприветствовав, увел нашего убитого горем руководителя к
поджидавшей черной "Волге". У самой двери, словно уводимый на казнь, он
оглянулся, как бы желая крикнуть: "Люди, я любил вас! Будьте бдительны за
границей!"
Пипу Суринамскую ожидал генерал в сопровождении все тех же адъютанта и
шофера. И по тому, с каким курсантским нетерпением он оглядывал всю свою
вернувшуюся боевую подругу, я вдруг понял: они, что там ни говори,
счастливая пара...
— Ну, как ты тут без меня? — нежно спросила Пипа.
— Как штык! — ответил генерал.
Они уехали, увозя с собой чемодан-динозавр и сроднившегося с ним
Гегемона Толю. Диаматыч в ожидании дальнейших инструкций шел со мной рядом
до тех пор, пока я не шепнул ему, что временно он нам не нужен, его задача
натурализоваться и ждать связного.
Аллу поджидал Пековский с клумбоподобным букетом белых роз. Рядом с ним
стоял остролицый щуплый мальчик, который, едва завидев Аллу, бросился ей на
шею с криком "мама".
Пековский внимательно оглядел нас и все понял. Он церемонно поцеловал
Аллу в щеку, дружески хлопнул меня по плечу и безжалостно выдавил из моей
руки ее чемодан.
— Разуй глаза! — жестоко улыбнулся он.
Невдалеке, теребя в руках сумочку, стояла соскучившаяся супруга моя
Вера Геннадиевна. За дни разлуки она довольно удачно высветлила и остригла
волосы. Но особенно удивил меня ее взгляд, полный трепетного ожидания и
счастливой надежды. Взгляд этот завороженно метался в магическом
треугольнике, вершинами которого были:
{} я с чемоданом,
{}Пековский с мальчиком,
{}Алла со свертком.
— А Константин Григорьевич меня опекал! — вдруг голосом капризной
девочки сообщила Алла.-- Он настоящий товарищ!
— Это я понял! — кивнул Пековский и одарил меня таким выражением
лица, которое означало: теперь он не придет даже на мои похороны.
— А какую замечательную дубленку Костя купил жене! — продолжала Алла
все тем же кукольным голосом.-- Костя, не забудьте дубленку!
Пековский взял сверток и нацепил его на пуговицу моего плаща. Взгляд
Веры Геннадиевны внезапно остановился и зафиксировался на свертке.
— Я помогала выбирать! — с глупой гордостью объявила Алла.-- Я тоже
хотела купить...
— Ну, и купила бы! — сказал Пековский.
— Да ну! Я все деньги на шампанское потратила!..
— Вот умница! — засмеялся Пековский и обнял Аллу.
Мальчик смотрел на них с недетским удовлетворением, точно до последней
минуты боялся, что мама оттолкнет этого сильного белого человека, с которым
он подружился и который учит его охотиться на львов...
XX.
Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать о Париже и моей
парижской любви... С тех пор прошло несколько лет. Началось, идет и, видимо,
уже никогда не кончится то, что мы самонадеянно именуем Перестройкой.
Конечно, специально я не интересовался дальнейшими судьбами членов нашей
спецтургруппы, но так или иначе хоть что-нибудь знаю про каждого...
Во время последнего военного парада генерал Суринамский стоял на
Мавзолее, из чего я сделал вывод, что у них с Пипой все хорошо и даже
отлично.
Забавная, но в духе времени, история приключилась с Гегемоном Толей: он
все-таки урыл того, кого собирался. Им оказался председатель завкома, часто
выезжавший за границу, а по возвращении стращавший рабочий класс ужасами
дикого Запада. Толя зашел к нему в кабинет якобы по личному вопросу и молча
дал в глаз. Разумеется, Гегемона строго наказали, сняли с Доски почета, чуть
не засудили, а немного позже, когда начались забастовки, Толю как борца с
режимом избрали председателем стачечного комитета, еще кем-то и еще
кем-то... Короче, теперь на Урале он большой человек вроде Валенсы в
Польше...
Поэт-метеорист и Пейзанка, поженившись, уехали жить в колхозную
местность, где Сварщикову пришлось серьезно поработать над собой, чтобы не
ударить лицом в грязь перед Машенькиной родней — отцом, старшим братом и
крестным. Недавно я услышал, что Поэт-метеорист стал последователем Уолта
Уитмена в смысле сочетания творческого и фермерского труда.
Торгонавт выпутался-таки из истории с перстнем, хотя ему пришлось одеть
в новые перчатки всю шереметьевскую таможню. Говорят, сейчас он председатель
кооператива, продающего за рубеж молодой московский авангард.
Друг Народов, как и боялись, вскоре после своего исчезновения объявился
на радио "Свобода" и выступил с жуткими разоблачениями. Конечно, все, о чем
он рассказывал, мы отлично знали и сами, но услышать это из-за бугра да еще
от знакомого человека было приятно. А недавно уже в качестве заезжего
фирмача он выступал по нашему телевидению и небрежно советовал нам, как
выкарабкаться из кризиса. За годы, проведенные в бегах, он посолиднел, явно
себя зауважал и вставил ровные, белые зубы.
Спецкора я однажды встретил на улице, он сделал вид, что абсолютно не
знает меня и никогда не спал со мной в одной кровати. Но я не обиделся:
такая у него работа.
А вот о Диаматыче я слышу постоянно: он теперь знаменитый публицист и
депутат. В своей нашумевшей статье "Сумерки вождей" он, между прочим,
утверждает, что если бы в застенках НКВД все твердо говорили "нет", то
сталинизм рухнул бы сам собой... Интересно, ждет он моего связного или уже
перестал?
Товарища Бурова за всю эту историю поперли с партийной работы. Он
страшно переживал, запил, разошелся с женой и даже однажды забрел к нам в
"Рыгалето". Мы с ним выпили пивка с водочкой, вспомнили Париж, наше
соперничество из-за Аллы, погоревали над его загубленной карьерой... Но
жизнь непредсказуема: недавно товарища Бурова признали жертвой застоя,
честным аппаратчиком, пострадавшим от партократии, и назначили на хорошую
должность в Моссовет.
Пековский стал директором нашего "Алгоритма". Его выбрали на
альтернативной основе, предпочтя правдолюбцу Букину. Почему? Ну, во-первых,
ему пошло на пользу то великодушество, с которым он помогал мне поехать в
Париж. Во-вторых, Пека вовремя развелся с дочкой бывшего зампреда и даже
выступил на собрании с разоблачениями этой коррумпированной семейки.
В-третьих, нашим вычислительным дамам нравятся дорогие одеколоны Пековского.
Алла вышла за него замуж и родила девочку, такую же, говорят, красивую
и нежную, как она сама. И еще, говорят, Пековский часто со смехом
рассказывает, как его жена, будучи в Париже, вместо того чтобы купить
дубленку, все деньги потратила на "Вдову Клико". Кстати, Алла ушла со
службы, воспитывает детей, и я даже не знаю, как она теперь выглядит. Только
однажды мне удалось рассмотреть сквозь затемненные стекла черной
директорской "Волги" какой-то смутный женский силуэт. Но вполне возможно,
это была и не Алла, а очередная одинокая дама, пользующаяся бескорыстной
гормональной поддержкой Пековского.
А я по-прежнему работаю в "Алгоритме", в той же должности, но с
надбавкой. Поначалу мне, правда, передавали предложения директора, чтобы я
поискал себе новое место. Но рядом с "Рыгалето" программистских контор
больше нет, а менять привычки и привязанности почти в сорокалетнем возрасте
нелепо.
Постепенно Пека смирился с моим присутствием и даже стал поручать мне
ответственные задачи. Сейчас, например, мастерю систему, которая будет
просчитывать коэффициент устойчивости правительства. Условное название --
"Хас-Булат".
После моего возвращения из Парижа Вера Геннадиевна стала относиться ко
мне бережливее и даже решила, что в случае чего можно завести и второго
ребенка. А вот долгожданную дубленку носить она не захотела, сказала, что
жмет в проймах, и продала своей сплетнице-подружке. Что еще? Вике постоянно
звонят разные сопливые ухажеры, к телефону не пробьешься, из-за этого она в
постоянных контрах с матерью, и та в отместку не разрешает ей пользоваться
своей косметикой. Тараканов я все-таки повывел: подобрал замечательную
отраву из восьми ингредиентов. Наша квартира теперь, наверное, в их
тараканьей картине мира называется "Страна погибших братьев" или еще
как-нибудь в этом роде. Кстати, недавно я прочитал, что парижские отели
страдают от невиданного нашествия "прусаков". Может, организовать СП и
заработать валюту? По этому поводу надо выпить еще! Моя кружка вмещает две
порции. А ваша?..
