Юрий Поляков. Парижская любовь Кости Гуманкова
страница №2
...ено, естественно, крестиком.— Это магазин,-- объяснила жена.-- Хозяин — мсье Плюш. Он говорит
по-русски. Передашь ему привет от Мананы... У него можно купить дубленку за
триста франков,
— У меня есть плащ.
— Дубленка нужна мне, 300 франков — очень дешево. Потому что с
брачком. Но ты его даже не заметишь. Это у нас, если брак, то рукав оторван
или воротник, а у них: шовчик где-нибудь косит или фактура кусков немножко
не совпадает. Только не перепутай размер. Вот я тебе все написала — рост,
грудь, талия, бедра... На всякий случай...
— А если я не найду этот магазин?
— Найдешь. Все находят.
— А если времени не будет?
— Не волнуйся — я узнала. На Лувр — туда поведут обязательно --
дается два часа. Час тебе на музей. Потом побежишь в магазин. Туда-обратно
— полчаса. В магазине полчаса. Хватит за глаза — очередей у них нет.
Возвращаешься с дубленкой и ждешь группу на выходе. Отработано... Все так
делают...
— А если...
— Тогда лучше не возвращайся! — всерьез предупредила непреклонная
супруга моя Вера Геннадиевна, а потом рассмеялась и поцеловала меня в нос...
В шесть часов утра мы стояли на безлюдной темной улице и ловили такси.
С вечера обещали заморозки, и выбоины в асфальте были затянуты белым
струйчатым ледком, лопавшимся под ногой с каким-то барабанным звуком. Ветер
шевелил кучи опавших листьев и продувал даже мой утепленный плащ, в котором
я хожу всю зиму.
Такси не было. Вообще. Только черные московские "Волги" мчались
куда-то, высокомерно не обращая внимания на протянутую руку Веры
Геннадиевны.
— Надо было заказать по телефону,-- посетовал я.
— Пробовала. Глухо,-- ответила она. Хорошенькое дельце: быть
единодушно избранным коллективом, победить в безмолвной схватке с
космонавтом Войцеховским и не попасть в Париж из-за такси! Вот уж
действительно страна вечнозеленых помидоров!
Судьба приходит к нам в разных обличьях. Это может быть письмо,
телефонный звонок, стук в дверь. Ко мне в то знобящее утро судьба приехала в
виде большой помойной машины. Честное слово! Огромный грузовик с оранжевым
резервуаром вместо кузова выскочил неизвестно откуда и остановился возле
нас. Сверху из кабины свесился водитель и спросил:
— Куда?
— В Шереметьево-2,-- вяло ответили мы.
— Садись, поехали!
Одной рукой цепляясь за поручень, а другой влача за собой чемодан,
забыв даже попрощаться с женой, я полез наверх, в пахнущую помойкой и
бензином кабину. Усевшись и устроив между ногами чемодан, я глянул вниз:
осиротевшая супруга моя Вера Геннадиевна махала мне рукой, а я, сжав кулак,
ответил ей приветствием испанских республиканцев: "Они не пройдут! Но
пассаран!"
В пути выяснилось, что рядом с аэропортом расположена большая городская
свалка — туда и ехал мусоровоз.
— Куда летим? — спросил водитель. --
— В Париж,-- смущенно ответил я.
— А-а-а,-- протянул он, точно я сказал: "В Пермь".-- Говорят, там
винище дешевое.
— Посмотрим...
— А чего смотреть — ты попей! Хоть память останется...
Никогда прежде я не ездил в кабине такого грузовика. С верхотуры
казалось, что попадавшиеся навстречу легковушки проскакивают чуть ли не у
нас между колес. Когда мы проезжали пост ГАИ на Окружной, водитель
по-приятельски помахал постовому, а тот отдал честь, словно бронированному
правительственному лимузину.
— Друг? — спросил я.
— Нет. Иногда домой подбрасываю...
Возле Шереметьева навстречу нам попалась темно-кофейная "трешка"
Пековского: обознаться было невозможно из-за уникальной наклейки на лобовом
стекле и клептоманского количества дополнительных фар и прочих бирюлек на
бампере. "Жене, конечно, наврал, что повез к самолету периферийного
заказчика! — подумал я.-- А может, теперь, после низложения тестя, он ей
вообще не докладывается? Но светиться в аэропорту, хитроныра, все равно не
стал..."
Мы затормозили в том месте, где от шоссе ответвляется эстакада, ведущая
прямо к стеклянным самораскрывающимся дверям аэропорта: дальше на мусоровозе
было нельзя. Я расплатился, пообещал пропустить сквозь печень максимальное
количество французских винопродуктов и спрыгнул на землю, слегка подвернув
ногу.
Когда через пять минут, прихрамывая и перекладывая чемодан из руки в
руку, я появился под табло в зале вылетов, то увидел монументального
товарища Бурова в официально темно-синем плаще и мятущегося возле него Друга
Народов, одетого в длиннополое кожаное пальто.
— Почему опаздываете? — сурово спросил рукспецтургруппы.
— Понимаете, такси...
— Это ваши трудности! — перебил меня Друг Народов.-- Срочно
заполняйте таможенную декларацию.
— А где? — не понял я.
— Это там,-- махнул рукой замрукспецтургруппы, брезгливо принюхиваясь
ко мне.
Размышляя о том, как, должно быть, страдают от своей профессиональной
пахучести водители мусоровозов, я двинулся в указанном направлении. Кстати,
потом выяснилось, что наши предусмотрительные руководители назначили сбор
группы на час раньше, чем нужно. На всякий случай...
VI.
Следуя указанию, я подошел к круглому, как у нас в "Рыгалето", столику,
где уже расположились Алла с Филиала и Торгонавт. Всем своим видом я
старался продемонстрировать, что оформить декларацию для меня такое же
привычное дело, как, например, заполнить приходно-расходный ордерок в
сберегательной кассе, куда по указанию накопительной супруги моей Веры
Геннадиевны вкладываются все мои явные премии. Удивительно, как глубоко
сидят в нас подростковые комплексы: гораздо проще опозориться, отдавив
девчонке ноги, чем честно признаться, что вальса-то ты как раз танцевать и
не умеешь.
Чтобы, не привлекая к себе внимания, сообразить, откуда они добыли
чистые бланки, я принялся оглядываться с видом пресыщенного экскурсанта.
— Вот, пожалуйста! — Алла с Филиала протянула мне листочек.-- Я на
всякий случай взяла лишний...
— Благодарствуйте! — вместо человеческого "спасибо" отчебучил я.
— Извольте! — в тон мне ответила она и сделала еле заметный книксен.
Достав ручку, я лихо вписал в соответствующие графы свои Ф. И. О. --
Гуманков Константин Григорьевич, а ниже свое гражданство — СССР. Но зато в
следующем пункте столкнулся с непреодолимыми трудностями: "Из какой страны
прибыл?" Дальше опять было понятно: "В какую страну следует?" В Париж, с
вашего позволения. Потом шли дотошные вопросы про оружие и боеприпасы,
наркотики и приспособления для их употребления, предметы старины и
искусства, советские рубли и чеки, золото-бриллианты и зарубежную валюту,
изделия из драгоценных камней и металлов, а также лом из этих изделий... Все
это более-менее ясно, если не считать оставшихся у меня после расчета с
мусорщиком тридцати четырех рублей с мелочью. Но иррациональный вопрос: "Из
какой страны прибыл?"... А если я никогда, даже в материнской утробе, не
покидал пределы Отечества? Тогда что? Я осторожно посмотрел на Торгонавта,
который, почесывая лысину, напряженно вглядывался в декларацию, словно это
был кроссворд из "Вечерки".
— Как вы думаете,-- уловив мой взгляд, спросил он,-- золотые зубы
вписывать?
— Не надо. Вы же не в Бухснвальд едете! У моего друга платиновый
клапан в сердце — он и то никогда не вписывает! — Но это сказал не я, а
появившийся Спецкор. Одет он был точно так же, как в день, когда я увидел
его впервые, только, кроме фотокоровского короба, имелась еще большущая
спортивная сумка.
— Я так и думал! — облегченно вздохнул Торгонавт.
— А вот перстенек запишите. За контрабанду могут в Бастилию посадить!
— Бастилию сломали... — грустно отозвался Торгонавт и покосился на
свой массивный золотой перстень с печаткой в виде Медного всадника.
— Какие еще трудности? — в основном к Алле с Филиала обратился
жизнерадостный Спецкор.-- Заполняю декларации. Оказываю другие мелкие
услуги. Плата по таксе. Такса-- пять франков...
— А в рублях берете? — спросил я.
— По-соседски... На чем застряли?-- Он пробежал глазами мой бланк и
достал ручку.-- Типичный случай... Запомните: прибыли вы из СССР.
— Странно...
— Ничего странного. На обратном пути напишете: "Прибыл из Франции".
Если, конечно, вернетесь... И не ищите логики в выездных документах. Это
сюр! А сколько у вас рубликов с собой?
— Тридцать четыре... с мелочью...
— Больше тридцати нельзя. Строго карается. Пишем — ровно тридцать.
— А если проверят? — ненавидя себя за трусость, тем более в
присутствии Аллы с Филиала, проговорил я.
— Нужно уметь рисковать! — подмигнул Спецкор.-- Оружие спрятали
надежно?
— Мое оружие — советский образ жизни!
— Неплохо, сосед! Декларацию сами подпишете или тоже доверите мне?
Я подписался под десятком "нет" и спросил:
— А почему вы называете меня соседом?
— Потому что в отеле мы будем с вами жить в одном номере.
— Откуда вы знаете?
— Пресса знает все. Списки проживания составлены и утверждены в
Москве, а я подполз и разведал.
— А я с кем буду жить в одном номере? — спросила Алла с Филиала.
— Обычно такие очаровательные женщины живут вместе с руководителем...
— Вот как? — произнесла она с таким холодным недоумением, словно
понятия не имела не то что о Пековском — вообще о принципиальных
физиологических различиях между мужчиной и женщиной.
— Виноват! — покраснел Спецкор.-- Не рассчитал-с! Просто не знаю, с
кем... Не интересовался. Но если предположить, что наша генералиссимусша
будет жить, естественно, одна, то вам остается во-он та юная женщина,
которая еще есть в русских селеньях...
И Спецкор показал на румяную плотную девушку, одетую в ярко-синюю
куртку-аляску и белые кроссовки, вроде тех, что в магазинах потребкооперации
продают колхозникам в обмен на определенное количество сданных
мясопродуктов. Рядом с ней стоял болотного цвета чемодан, надписанный совсем
как для выезда в пионерский лагерь: "Паршина Маша. К-з. "Калужская заря".
Это была Пейзанка, значившаяся в моем блокноте под номером девять.
— Я очень рада! — призналась мне Алла с Филиала.-- Очень приятная
девушка, правда? Вы знаете, я боялась, что меня поселят...
И тут легка на помине появилась Пипа Суринамская. Точнее, сначала в зал
вбежал прапорщик, огляделся и, зачем-то придерживая отъехавшую стеклянную
дверь, крикнул:
— Здесь, товарищ генерал!
Тогда состоялся торжественный вход царственной Пипы Суринамской в
сопровождении полного генерала, на красном лице которого были написаны все
тяготы и излишества беспорочной многолетней службы. Следом за ними
перекособочившийся сержант, очевидно, водитель, впер гигантский чемоданище,
имеющий к обычным чемоданам такое же отношение, как динозавр к сереньким
садовым ящеркам.
— Здорово, хлопцы! — поприветствовал генерал хриплым басом и,
небрежно отдав честь, поздоровался за руку с вытянувшимися во фрунт Буровым
и Другом Народов.-- Как настроение?
— В Париж торопимся! — тонко намекнул на непунктуальность вновь
прибывших Друг Народов.
— Ничего — теперь уже скоро,-- утешил генерал Суринамский.-- Три часа
— и там. Десантируетесь прямо в Париже... А мне на танке три недели ехать!
Полководческая шутка вызвала дружный и старательный смех.
— Ну, мамуля, давай прощаться! — поскучнев, сказал генерал и
придвинул к себе Пипу для прощального поцелуя.-- Отдыхай. Осваивай
достопримечательности. На Эйфелеву башню не лазь — хлипковата для тебя. В
магазинах с ума не сходи — у нас в Военторге все есть. Ну и за дисциплинкой
в подразделении приглядывай! — Обернувшись, он пояснил: — Я, когда в
командировку убывал, часть всегда на супругу оставлял. И полный порядок!
Пока генерал Суринамский со свитой покидал зал вылета аэропорта
Шереметьево-2, товарищ Буров стоял навытяжку и преданно улыбался, но как
только стеклянные двери сомкнулись, он повернулся в нашу сторону, нахмурился
и приказал Другу Народов:
— Список!
Провели перекличку. Все были на месте, кроме Поэта-метеориста, но и его
вскоре обнаружили: он стоял и зачарованно смотрел на фоторекламу холодного
баночного пива "Гиннес".
— Без моего разрешения не отлучаться! — строго предупредил
рукспецтургруппы.-- Накажу! Сейчас проходим таможенный досмотр!
Вялый таможенник в форме, похожей на железнодорожную, глянул на нас,
как китобой на кильку:
— Откуда?
— Спецтургруппа,-- гордо сообщил Друг Народов.
— Разрешение на валюту!
— Пожалуйста.
— Проходите,-- дозволил таможенник и брезгливо проштамповал наши
декларации, удостоив вниманием одного лишь Торгонавта.-- Перстень записали?
— Обижаете! — ответил тот.
Честно говоря, до последнего момента я боялся: а вдруг таможенник
прикажет: "Всем вывернуть карманы!" И выяснится, что вместо положенных
тридцати рублей я везу тридцать четыре с копейками...
При регистрации билетов и багажа случился казус с Пипиным
чемоданом-динозавром, тащить который, между прочим, товарищ Буров молчаливым
кивком приказал Гегемону Толе. Так вот, чемодан никак не лез в отверстие,
куда на транспортерной ленте уезжал весь остальной багаж. В конце концов его
утолкали на специальной тележке, а Гегемону Толе была доверена Пипина
дорожная сумка, тоже довольно вместительная.
Паспортный контроль прошли быстро, правда, и тут не обошлось без
волнений. Сержант, сидящий в застекленной будочке, принял мой паспорт и стал
его внимательно рассматривать. Я постарался воспроизвести на своем лице
выражение сосредоточенного испуга, зафиксированное на фотографии. "А
вдруг,-- с ужасом думал я,-- произошла непоправимая ошибка: подписи важной
нет или печати? Говорят, так иногда случается! Тем более что покуда все шло
подозрительно гладко... А вдруг моя беда в этих проклятых тридцати четырех
рублях с копейками?! Кто знает, какая у них тут техника? Может, уже и
кошельки научились просвечивать? А таможенник специально меня пропустил,
чтобы потом..."
— Куда летите? — спросил сержант.
— Что? — растерялся я.
— Куда летите?
— В Париж...
— Зачем? — не отставал он.
Вопрос был на засыпку, и я в ответ только пискнул.
— Спецтургруппа! — солидно объяснил за меня Друг Народов.
— Проходите! — помиловал сержант и просунул мои документы в щель
между краем стекла и полированной полочкой. Раздался щелчок, и, толкнув
маленький никелированный шлагбаум, я оказался на свободе.
— Счастлив приветствовать вас за рубежом! — встретил меня Спецкор.--
Ностальгия еще не началась?
— Вроде нет...-- ответил я.
Ответил бездарно. И, сравнив себя с языкастым Спецкором, я вдруг ощутил
всю степень своего одеревенения. А ведь были времена, когда я мог отшутиться
так, что все, включая и Аллу с Филиала, просто покатились бы со смеху. Я был
искрометен и непредсказуем. Но потом... Потом, раскуражившись в какой-нибудь
теплой компании, я вдруг натыкался на неподвижный взгляд неулыбчивой супруги
моей Веры Геннадиевны — так жена обычно взглядывает на недееспособного
мужа, пустившегося в разглагольствования о секретах плотской любви. "Зачем
ты перед ними паясничал? — упрекала она меня уже дома.-- Ты разве клоун?" И
мне начинало казаться, будто я и впрямь вел себя нелепо и постыдно, точно
седой массовик-затейник на подростковой дискотеке. Очевидно, жена меня
постоянно сравнивала с кем-то другим — молчаливым, величественным и
серьезным, а теща однажды проговорилась-таки про соискателя Игоря Марковича,
по пустякам не балаболившего и обладавшего руками, произраставшими оттуда,
откуда они и должны расти у настоящего мужчины. Вместо того чтобы послать их
вместе с Игорем Марковичем туда, откуда не должны расти руки у настоящего
мужчины, я, наивняк, решил соответствовать! Вот и досоответствовался... Одна
радость-- Вика. Очень смешливая девчонка! Вот недавно...
— Список!
Товарищ Буров, замыкавший наш организованный переход государственной
границы, поправляя ондатровую шапку, пытливо осматривал вверенную ему
спецтургруппу.
— Все на месте, кроме поэта,-- на глаз определил Друг Народов.
— Где он? — осерчал рукспецтургруппы.
— Сказал, в туалет пошел,-- доложил Диаматыч.
— Вы плохо знаете психологию творческих работников! — покачал головой
Спецкор.-- Наверху бар, где наливают за рубли.
— Ну да? — изумился Гегемон Толя.
— Привести! — рявкнул товарищ Буров.
— Я сбегаю,-- вызвался Друг Народов.
— А я помогу,-- прибавил Спецкор.-- Одному не донести...
Вернулись они через десять минут, неся на себе, как раненого командира,
тяжело пьяного Поэта-метеориста, который мотал головой из стороны в сторону
и с завываниями бормотал какие-то стихи. Мне удалось разобрать лишь строчку:
"Мы всю жизнь летаем над помойкой..."
— Я вас выведу из состава группы и оставлю в Москве!..-- угрожающе
начал товарищ Буров.
— Не надо пугать человека родиной,-- заступился Спецкор.-- Он
исправится...
Мне казалось, теперь нас загрузят в автобусы и, как в Домодедове,
повезут к самолету, но я ошибся: прямо вовнутрь ИЛа вел телескопический трап
— огромное полое щупальце, присосавшееся к округлому самолетному боку.
Рядом с овальным входом на борт стояли улыбающаяся стюардесса и хмурый
прапорщик с рацией.
Я с детства люблю сидеть у окошка и тут тоже не смог отказать себе в
этом удовольствии. Рядом со мной устроилась Алла с Филиала, а еще ближе к
проходу — Диаматыч. Впереди нас определили тело Поэта-метеориста, которое
охранял Спецкор, тут же начавший заливать Пейзанке, будто любой наш самолет,
следующий за границу, сопровождают два истребителя, но из иллюминаторов их
не видно, потому что один летит сверху, а второй снизу, под фюзеляжем.
— Не боитесь летать? — спросил я свою соседку, щелкая пристежным
ремнем.
— Нет,-- ответила она, что-то озабоченно выискивая в своей сумочке.
— Может быть, хотите к окну? — самоотверженно предложил я.
— Нет, спасибо, я боюсь высоты... Стюардесса походкой, напоминающей
манекенщицу и моряка одновременно, прошла вдоль рядов, проверяя, кто как
пристегнулся.
— Ему плохо? — спросила она, остановившись возле расспавшегося
Поэта-метеориста.
— Ему хорошо! — успокоил Спецкор.
Самолет, беспомощно потряхивая длинным крылом, пополз к взлетной
полосе. Радиоголос сначала по-русски, а потом по-французски поприветствовал
нас на борту авиалайнера "Ильюшин-62". И я вспомнил, что на внутренних
линиях говорят почему-то просто-- "ИЛ-62"... Потом стюардесса показывала,
как в случае чего нужно пользоваться оранжевым спасательным жилетом, хотя,
конечно, отличные летные качества лайнера гарантируют полную безопасность.
— В каждом жилете в непромокаемом пакетике по сто долларов,-- объявил
Спецкор.-- На случай непредвиденных расходов...
— Уй, ты! — восхитилась Пейзанка.
...Наконец мы вырулили на взлетную полосу, несколько мгновений
простояли неподвижно и вдруг рванули вперед так, что задребезжали откидные
столики и с треском стали открываться крышки багажных антресолей.
— Истребители взлетают вместе с нами? — спросила доверчивая Пейзанка.
— Нет, с Шереметьево-1,-- объяснил Спецкор. Дребезжание прекратилось.
— Летим! — вздохнул Торгонавт и вытер лицо шейным платком.
— Взлет — это лишь повод для посадки! — успокоил его Спецкор.
Я глянул в иллюминатор: внизу виднелись лес из крошечных декоративных
деревьев (как на японской выставке растений), поселки из кукольных домиков и
малюсенькие автомобильчики, наподобие тех, что начала недавно
коллекционировать Вика, окончательно забросив собирание кошачьих фотографий.
Решив поделиться своими наблюдениями, я повернулся к Алле с Филиала: в ее
глазах было отчаяние.
— Я забыла фотографию! — пожаловалась она.
— Чью? — спросил я, Подразумевая, конечно, Пековского.
— Моего сына...
VII.
— Странно! — пожала плечами Алла с Филиала.
— Что странно? — уточнил я.
— Все... Странно, что только сейчас вспомнила про сына... Обычно я
думаю о нем всегда. Странно, что я забыла фотографию... Странно, что через
три часа мы будем в Париже...
— И, наверное, странно, что вместо Пековского лечу я?
— Нет, не странно, он предупреждал, что со мной рядом будет его
детский друг — чуткий и отзывчивый товарищ... Он, наверное, просил вас меня
опекать?
— Беречь. Говорил, что вы робкая и легкоранимая...
— И поэтому вы рядом со мной?
— Исключительно поэтому...
— А вы не очень-то любите своего детского друга!..
— Вам показалось...
Я отвернулся к иллюминатору: земля внизу была похожа на бурый местами
вытершийся вельвет. Сказать, что я не люблю Пековского,-- ничего не сказать.
Это трудно объяснить. В классе пятом у нас, дворовых пацанов, повернулись
мозги на рыцарях — "Александр Невский", "Айвенго", "Крестоносцы" и так
далее. Латы мы вырезали из жестяных банок, в которых на соседний завод
"Пищеконцентрат" привозили китайский яичный порошок, щиты делали из
распиленных вдоль фанерных бочонков, мечи — из алюминиевых обрезков,
валявшихся около товарной станции, располагавшейся недалеко от нашего двора.
Я сам разработал оригинальную конструкцию арбалета, и, если удавалось
достать хорошей бинтовой резины, он стрелял почти на пятнадцать метров.
Сложнее всего обстояли дела со шлемами, выбирать не приходилось, и в дело
шли облагороженные кастрюли, миски, большие жестянки из-под половой
краски... А Пека поглядывал на наши экипировочные мучения с усмешечкой и
называл нас "кастрюленосцами". Когда же, наконец, все было готово и мы
разделились на Алую и Белую розы, чтобы сразиться за трон — колченогое
кресло, установленное на крыше гаража,-- во двор вышел Пековский. Он был
облачен в настоящие, отливавшие серебром рыцарские доспехи, на голове --
шлем с решетчатым забралом и алыми перьями, в руках — настоящий арбалет,
заряжавшийся, как и нарисовано в учебнике, с помощью свисавшего маленького
стремени. Нет, конечно же, все это было не настоящее, а игрушечное,
привезенное из-за границы Пекиным дядей специально к началу большой
рыцарской войны в нашем дворе. И в своих дурацких латах из-под китайского
яичного порошка я почувствовал себя таким ничтожеством, клоуном, болваном,
что и сейчас, тридцать лет спустя, мне становится паршиво от одного этого
воспоминания. Не вынимая меча из ножен, Пека занял трон, стоявший на крыше
гаража.
Стюардессы обносили на выбор: минеральной водой, лимонадом и вином. Все
взяли вино. Потом в проходе показался большой железный ящик на колесах, в
котором, как противни в духовке, сидели подносы с едой.
— Давайте выпьем за Париж! — предложила Алла с Филиала, поднимая
пластмассовый стаканчик.
— Давайте,-- согласился я и, чокаясь, немного вдавил свой стаканчик в
ее.
— Знаете,-- продолжала она,-- для русских Париж всегда был местом
особенным. От хандры ехали в Париж... От несчастной любви — в Париж...
Сумасшедшие деньги прокучивать — в Париж... От революции — в Париж... А
когда мы вернемся, мы создадим тайное общество побывавших в Париже!
Договорились?!
— Договорились.
— А вы не хотите выпить за Париж? — спросила она, повернувшись к
Диаматычу.
— В вашей интерпретации нет,-- ответил он и внимательно посмотрел на
нас.
— А мне ваша интертрепация нравится! — вмешался Спецкор и просунул
свой стаканчик в щель между спинками кресел, чтобы чокнуться.
Я огляделся. Товарищ Буров и Друг Народов приканчивали бутылку коньяка.
Пипа наворачивала, так энергично орудуя локтями, что сидевший рядом с ней
Гегемон Толя не мог благополучно донести кусок до рта. Торгонавт со знанием
дела оглядывал плевочек черной икры на пластмассовой тарелочке, словно хотел
вычислить, с какой продбазы снабжается Аэрофлот. Спецкор осторожно и
заботливо, точно лекарство, вливал сухое вино в беспомощного
Поэта-метеориста. Пейзанка всем предлагала домашнего сала, которое, по ее
словам, месяц назад еще хрюкало. Диаматыч питался медленно и осторожно, как
бы опасаясь отравленных кусков. Алла с Филиала ела красиво. А люди, умеющие
красиво есть, большая редкость, так же как блондинки с черными глазами.
Кстати, я все-таки рассмотрел ее глаза: они были темно-темно-карими.
— Алла,-- спросил я с набитым ртом.-- А вы раньше знали о моем
существовании? До поездки...
— Конечно... Мы даже с вами встречались. Просто у вас плохая память.
— Где?
— На научно-техническом совете. В прошлом году. Вы делали сообщение
после меня. Об этой системе — "Красное и черное". Мы очень смеялись...
— Надо мной?
— Нет. Над названием... Сами придумали?
— Сам...
— Я так сразу и решила...
— Почему?
— Не знаю...
Внизу расстилались похожие на бескрайнюю снежную равнину облака.
Почему-то казалось, вот-вот покажется цепочка лыжников... Ту конференцию я
тоже, между прочим, запомнил: меня как раз после долгих колебаний назначили
исполняющим обязанности заведующего сектором — и я впервые выступал уже в
новом качестве. "Красное и черное" — это действительно была моя идея, но
всю техническую разработку я поручил Горяеву, хотя, напутствуя меня перед
вступлением в новую должность, Пековский посоветовал: первым делом уволь
Горяева, иначе пропадешь. Я хорошо знал Горяева, он был потрясающе талантлив
и патологически обидчив. Я вызвал его в свой новенький кабинет, проговорил с
ним два часа и поручил ему разработку "Красного и черного". В двух словах:
эту систему мы готовили для Министерства рыбной промышленности, и задача
состояла в том, чтобы учесть все запасы осетровой и кетовой икры в стране
буквально до последней икринки. Сами понимаете, социализм — это учет и
контроль.
Годовую работу всего сектора Горяев сделал в одиночку за восемь
месяцев, не зная ни бюллетеней, ни отгулов, а сделав, вдруг смертельно
обиделся: обозвал весь коллектив дармоедами, расшвырял шахматы, которыми
играли два программиста, а вохровца на проходной обругал вертухаем. Между
прочим, меня он поименовал "пожирателем чужих мозгов", но я не обиделся, а
вохровец обиделся и на следующее утро потребовал у Горяева пропуск, чего не
делал много лет, ибо не такие уж мы засекреченные и охрана больше для того,
чтобы посторонние не ходили в нашу столовую. Оказалось, свой пропуск Горяев
давно потерял, и когда я после истерического звонка начальника
вневедомственной охраны прибежал на проходную, то застал там побагровевшего
вохровца, хватавшегося за кобуру, где ничего, кроме мятой бумаги, не было. А
мой совершенно спятивший подчиненный орал, что если бы у него была сумка
"лимонок", то он бросил бы ее в наш ВЦ, потому что более гнусной организации
невозможно себе и представить.
На следующий день Горяев написал заявление и ушел куда-то, где пока
знали лишь о его первом, положительном качестве. А когда вальяжный
представитель Министерства рыбной промышленности и Пековский, пахнущие общим
дорогим одеколоном, принимали "Красное и черное", на экране после запуска
программы вместо шифра появилось красочное фаллическое изображение и
хулиганская надпись, суть которой сводилась к обещанию противоестественно
обойтись со всем нашим трудовым коллективом. Это был прощальный жест
Горяева, вдобавок он установил в программе такую хитроумную защиту, что
попытки найти и снять ее привели к самостиранию всей системы. Мы заплатили
министерству чудовищный штраф, весь сектор лишился премии и тринадцатой
зарплаты, а меня, разумеется, не утвердили заведующим и правильно сделали,
ибо предупреждали. Супруга моя честолюбивая Вера Геннадиевна на месяц
отлучила меня от своего белого тела, сказав, что обычно дебилы не доживают
до тридцати, и я — уникальный случай...
Когда стюардессы собирали подносы, я незаметно спрятал пластмассовые
нож, вилку и ложечку, потому что Вика, несмотря на свой зрелый возраст, все
еще продолжала играть в куклы.
— Снижаемся! — радостно сообщил Торгонавт. Земля внизу, в отличие от
наших бескрайних одноцветных просторов, напоминала лоскутное одеяло.
— Капитализм,-- просунув нос между кресел, объяснил Спецкор.
VIII.
Когда самолет толкнулся колесами о землю и помчался по посадочной
полосе, постепенно избавляясь от скорости, иностранцы, летевшие с нами,
зааплодировали.
— Любят западники жизнь! — прокомментировал Спецкор.
— А мы? — спросила Алла с Филиала.
— Мы любим борьбу за жизнь! — вставил я и поймал на себе
неодобрительный взгляд Диаматыча.
Наверное, каждый раз, приезжая в незнакомое место, мы чем-то повторяем
свой давний приход в этот неведомый мир. Отсюда, должно быть, радостное
удивление и совершенно младенческий восторг по поводу всего увиденного. По
поводу огромного аэропорта с движущимися дорожками, никелированных урн
непривычной формы, полицейских в странных цилиндрических фуражках с
маленькими козырьками, ярко одетых детишек, лопочущих что-то очень знакомое
по интонации, но совершенно непонятное по смыслу...
— За границей меня всегда поражают две вещи,-- громко сказал
Спецкор.-- Все, даже дети, свободно говорят на иностранном языке, и
абсолютно все ездят на иномарках.
К моему удивлению, наш багаж уже крутился на транспортерной ленте: это
я определил, заметив чемодан-динозавр Пипы Суринамской. Гегемон Толя тяжко
вздохнул.
Паспортный контроль мы проши довольно быстро, хотя к стеклянным
будочкам выстроились приличные хвосты.
— Я выиграл бутылку коньяка! — радостно сообщил Торгонавт.-- Мой
приятель сказал, если я здесь увижу хоть одну очередь, он выставляет...
— Не обольщайтесь,-- разочаровал его Спецкор.-- Мы пока еще в
экстерриториальных водах...
Потеряли Пейзанку, но вскоре нашли возле витрины, где был установлен
трехведерный флакон духов "Шанель". Спецкор сказал ей, что, заплатив
умеренную сумму, можно отлить немного духов в свою посуду. Слышавший это
Гегемон Толя насупился и выругался вполголоса по поводу некоторых очень уж
умных.
— Рад вас приветствовать в Париже — городе четырех революций! — не
унимался Спецкор.
Поэт-метеорист, кажется, немного проспавшийся, озирался вокруг, словно
человек, проехавший свою станцию метро. Беспрепятственно миновав скучающих
таможенников (только на Торгонавте они чуть задержали взгляды), мы сразу
попали в большую толпу встречающих, помимо букетов, они держали в руках
транспарантики и таблички с разными надписями. Одна невысокая смуглая
женщина с короткой мальчишечьей стрижкой размахивала над головой аккуратной
картонкой:
БУРОВ — СССР
— Это мы! — удовлетворенно сообщил товарищ Буров и протянул ей ладонь
для рукопожатия.
Тут же подскочивший Друг Народов обнажил в улыбке свои заячьи зубы,
протараторил что-то по-французски и, искупая мужланство шефа, галантно
поцеловал руку встречавшей нас женщине. Это была мадам Жанна Лану, наш гид.
— Теперь мы будем садиться в автобус и ехать в отель,-- объявила она.
Через автобусное окно я смог увидеть и понять главное: в Париже всего
много — людей, машин, витрин, памятников, деревьев... Где-то сбоку
мелькнула знаменитая башня, похожая на задранную в небо дамскую ножку в
черном ажурном чулке.
— Эйфелевская башня! — охнула непосредственная Пейзанка.
— Это ее макет в натуральную величину,-- поправил Спецкор.-- Сама
башня хранится в Лувре...
— Правда? — усомнился Гегемон Толя, поглядев на мадам Лану.
— О, нет! — засмеялась она.
Отель назывался "Шато", видимо, из-за декоративной башенки, как на
готическом замке.
— Это неплохой отель,-- сказала мадам Лану.-- Должна заметить, что
гостиницы в Париже — это проблема, особенно в сезон. Очень много
туристов...
— И очереди бывают? — оживился Торгонавт.
— Очереди? — переспросила она.-- Не думаю так.
Сложив вещи в общую кучу, мы стали посредине гостиничного холла.
Портье, статью напоминающий референта члена Политбюро, записал номера наших
паспортов и выдал несколько ключей с брелоками в форме больших деревянных
шаров. Друг Народов извлек из кейса утвержденный еще в Москве список и,
объявляя, кто с кем поселяется, лично раздавал ключи. Расклад вышел такой:
{} Алла с Филиала и Пейзанка.
{} Поэт-метеорист, Диаматыч и Гегемон Толя.
{} Спецкор и я.
{} Друг Народов и Торгонавт.
Судя по тому, что после оглашения списка оставалось еще два ключа,
товарищ Буров и Пипа Суринамская заселялись в отдельные номера. В общем,
типичное нарушение социальной справедливости, следить за соблюдением которой
— профессия товарища Бурова.
Когда все разобрали свои вещи и выстроились к лифту, Торгонавт
огорченно заметил, что, наверное, считать создавшуюся очередь аргументом в
коньячном споре некорректно, так как состоит она исключительно из советских
людей. Для первого раза кабинка лифта уместила лишь чемодан Пипы Суринамской
и в качестве привеска Гегемона Толю. Внезапно обнаружилось, что посредине
холла остались сумка и авоська Поэта-метеориста, но сам он исчез. Мадам Лану
и Друг Народов отправились на поиски, и, когда мы со Спецкором последними
грузились в лифт, они наконец привели пропащего из бара, где он угрюмо
рассматривал бесчисленные сорта пива.
— Мы давно забыли запах моря! — отмахнулся от упреков Поэт-метеорист.
Нам со Спецкором досталась миленькая комнатка с видом во внутренний
дворик, замечательной ванной, телевизором и широкой супружеской кроватью.
— Как будем спать? — спросил он.-- Как братья или как любовники?
— Это ошибка? — наивно предположил я.
— Нет, это не ошибка, это расплата за отдельный номер для
генеральши...
— А почему расплачиваемся мы?
— Вопросов, подрывающих основы нашего общества, прошу не задавать. У
тебя нет скрытой гомосексуальности?
— А у тебя?
— И у меня тоже! — ответил Спецкор.
Я аккуратно развесил в шкафу мой единственный выходной костюм, две
сорочки и, мысленно поделив все выдвижные ящички пополам, разложил в них
остальные вещи. Потом, взяв умывально-бритвенные принадлежности, пошел в
ванную комнату.
— Биде с унитазом не перепутай! — вдогонку предостерег Спецкор.
В ванной было огромное, во всю стену зеркало, а раковина представляла
собой углубление в широкой мраморной плите, являвшейся одновременно и
туалетным столиком. Впрочем, это был не мрамор, а пластик. На столике лежали
крошечные упаковочки мыла, шампуня и еще чего-то непонятного. Сбоку, на
полке, высились стопки полотенец — от малюсенького до широченного — два
раза можно обернуться. Я освежился под душем, на всякий случай пользуясь
своим мылом (Друг Народов предупредил, что здесь все за деньги), а потом,
протерев в запотевшем зеркале круг, как раз, чтобы вмещалось лицо, стал
бриться, размышляя о том, что физиономия полнеющего мужчины незаметно
превращается в ряшку, на которой трудно прочесть живые муки его души. Зато
некто, страдающий, скажем, несварением желудка, взглянет на вас во всем
ореоле духоборческой худобы, а в глазах у него будет светиться отчаяние
падшего ангела. Женщинам это нравится.
— Ну и жмоты французы! — сказал я, выходя из ванной.
— Почему?
— На неделю мыла и шампуня с гулькин нос дали...
— Нет, это только на сегодня. Они каждое утро подкладывают. Можешь
брать для сувениров,-- объяснил мне Спецкор и проследовал в ванную.
Перед тем как затолкать свой чемодан под кровать, я решил переложить
стратегические запасы продуктов питания, собранные предусмотрительной
супругой моей Верой Геннадиевной, в тумбочку. И вдруг из одного пакета
вытряхнулся молоденький рыжий тараканчик. Сначала он ошалелыми зигзагами
помчался по нашей белоснежной кровати, а потом вдруг замер, шевеля усиками.
Я тоже замер, возмущенный столь наглым нарушением всех правил выезда из
СССР. Брезгуя раздавить предателя пальцами, я поискал глазами что-нибудь
прихлопывающее, а когда осторожно взял в руки глянцевый проспект отеля и
размахнулся, рыжий эмигрант уже исчез. Он выбрал свободу.
— Пошли получать валюту! — распорядился, выходя из ванной,
освежившийся Спецкор. — А потом обедать. ..
Товарищ Буров сидел в глубоком вольтеровском кресле посредине обширного
номера с окнами на набережную. Перед ним, на журнальном столике, были
разложены конверты и две ведомости.
— Распишитесь вот здесь! — приказал он, и мы покорно поставили свои
закорючки напротив цифры 300.-- А теперь вот здесь! — И он подвинул к нам
еще одну ведомость.
— А это что? — спросил Спецкор.
— По двадцать франков с каждого на представительские расходы! --
строптиво объяснил присутствовавший при сем Друг Народов. — Кроме того,
каждый должен сдать по бутылке в общественный фонд.
— Крутые вы ребята! — не по-доброму удивился Спецкор.
— Так положено,-- закончил тему товарищ Буров.
— А одна кровать в номере — тоже "так положено"? — голосом ябеды
спросил я.
— У меня тоже одна! — возразил рукспецтургруппы, озирая свой
беспредельный номер, и стало ясно, что спорить бесполезно.
Спускаясь вниз, в ресторан, я нетерпеливо достал из конверта три
большие бумажки по 100 франков с изображением лохматого курнофея, похожего
на батьку Махно в исполнении актера Чиркова. "Делакруа",-- поколебавшись,
сообразил я и тихо загордился собой.
Обедали мы за длинным, видно, специально для нашей группы накрытым
столом.
— Хорошо быть интуристом! — сказал Спецкор, озирая приличную
сервировку, дымящиеся супницы и графины с чем-то темно-красным.
— Морс? — спросила Пейзанка.
— Сама ты морс! — нервно ответил Поэт-метеорист и придвинул к себе
сразу два графина.
Появилась Алла с Филиала, переодевшаяся в бирюзовое, очень шедшее к ней
платье. И хотя за столом было несколько еще не занятых мест, она, не
задумываясь, направилась к свободному стулу между мной и Спецкором. Сердце
мое дрогнуло совсем по-школьному. Я налил из графина ей и себе — это было
сухое вино.
— Я очень люблю красное вино! — сказала она, пригубливая из бокала.--
Именно красное — оно живое...
— А наш руководитель, судя по всему, любит коньячок из общественного
фонда! — кивнул Спецкор на багровую физиономию товарища Бурова.
Официант, бережно склоняясь над каждым, разлил по тарелкам суп --
протертое нечто, а узнав, что мы из Москвы (Друг Народов с заячьей улыбочкой
вручил ему краснознаменный значок), он мгновенно куда-то убежал и вернулся,
неся большую корзину толсто нарезанного белого хлеба.
— Алла, у меня к вам очень серьезный вопрос,-- начал я, когда с супом
было покончено, а второе еще не принесли.-- Скажите, если бы на рублях
изображали творческих работников — художников, композиторов или
писателей... Как бы вы их распределили?
— Писателей?
— Допустим, писателей.
— А знаете,-- сказала Алла,-- я, когда получила конверт, почему-то
подумала о том же самом. Странно, правда?
— Наверное, у нас много общего,-- игриво заметил я и покосился на
Спецкора, но он думал о чем-то своем.
— Наверное...-- согласилась Алла.-- Хорошо, давайте попробуем
прикинуть, но только вместе... Писатели?
— Писатели.
— Значит, сначала на рубле... Самое трудное: с одной стороны, купюра
мелкая, а с другой — ее в руках люди держат чаще всего...
— Может, Гоголя на рубль? — предположил я.
— Допустим,-- кивнула Алла.-- А на трехрублевку тогда — Тургенева.
— Может быть, лучше — Лермонтова? — засомневался я.
— Допустим. А Тургенева, значит, на пяти рублях?
— Принимается. А кого на десятку?
— На десятку? — задумчиво повторила Алла, отщипнула корочку хлеба и
положила в рот. Я вдруг заметил, что мысленно называю ее не "Алла с
Филиала", а просто "Алла".-- Костя, а если на десятку Блока?
— Может, Маяковского?
— Не-ет, Блока!
— Для вас я готов на все! А кто у нас тогда будет на двадцати пяти
рублях?
— Чехов! — не задумываясь, ответила Алла.
— На пятидесяти?
— Достоевский!
— Тогда на ста рублях — Лев Толстой! — подытожил я.
— Конечно! — обрадовалась Алла.-- Видите, как все складно получилось!
Складно и познавательно! Человек заглядывает в кошелек и приобщается...
— И главное — облагораживается процесс купли-продажи! — добавил я.--
Гениально!
— А Пушкина вы на копейке выбьете? — ехидно поинтересовался Спецкор,
который, оказывается, все слышал.
— Действительно, мы забыли Пушкина! — огорчилась Алла.-- Без Пушкина
нельзя...
Пока мы с Аллой горевали по поводу ущербности разработанной нами
литературно-денежной системы, за столом вспыхнуло горячее обсуждение: как
провести сегодняшний вечер, в программе обозначенной словами "свободное
время". Большинство склонялось к тому, чтобы осуществить набег на
какой-нибудь большой магазин.
— Мы даже можем включить это в программу,-- предложил Торгонавт.--
Экскурсия "Париж торговый"...
В ответ Диаматыч высказал опасение, что нас могут неправильно понять с
идеологической точки зрения:
— Только прилетели и сразу — шоппинг...
— Выбирайте выражения! За столом женщины! — возмутилась Пипа
Суринамская.
Поставили на голосование, и большинством решили отправиться в ближайший
супермаркет. Мадам Лану вызвалась нас сопровождать. И вдруг Поэт-метеорист
хватил кулаком по столу с такой силой, что зазвенела посуда, а один из
опустевших графинов даже опрокинулся. Стало ясно, что поэт бесконтрольно
напился.
— Мы давно забыли запах моря! — крикнул он и сжал свою голову
ладонями, точно проверяя ее на спелость. А за его спиной изумленно застыл
наш официант с подносом вторых блюд. Вероятно, он впервые видел, как человек
вусмерть напивается сухим столовым вином.
IX.
В супермаркете я почувствовал себя папуасом, который всю жизнь молился
на свои единственные стеклянные бусы и вдруг нежданно-негаданно попал в
лавку, доверху набитую всевозможной бижутерией. Здесь было все, о чем только
смеет мечтать советский человек, о чем он не смеет мечтать, и даже то, о чем
мечтать ему не приходит в голову.
— Фантастика! — воскликнула Алла, разглядывая прелестную заколку в
виде стилизованного махаона.-- Вы не чувствуете себя несчастным?
— Нет. Мы с вами приехали из счастливой страны. Нас можно осчастливить
комплектом постельного белья или килограммом полтавской колбасы... А
представляете, сколько всего нужно французу, чтобы быть счастливым?
— Представляю...-- отозвалась она и указательным пальцем погладила
махаона по глянцевому крылышку.
Что в эту минуту сделал бы настоящий мужчина? Тот же Пековский или,
скажем, гипотетический Игорь Маркович? Разумеется, он непринужденно взял бы
понравившуюся заколку и вложил ее в прелестные ладошки. Но начнем с того,
что я не настоящий мужчина, а совок, если выражаться сегодняшним языком, или
ложкомой, если прибегать к изысканному словарю супруги моей молчаливой Веры
Геннадиевны. Что это значит? А это значит, что судьба забросила вас в Париж
и вложила в ваш бумажник три "делакруа", судьба которых предопределена еще в
Москве: они должны стать дубленкой. Каждый потраченный франк может сорвать
этот детально разработанный план и вызвать необратимые процессы в вашей
семье. Миллионер, покупающий своей подружке остров с виллой, по сути, идет
на гораздо меньшую жертву, нежели советский турист, угощающий в Париже
приглянувшуюся ему даму мороженым. А махаон стоил целых 50 франков. Поэтому
я горячо поддержал восхищение Аллы, но придал своему восторгу как бы
музейный оттенок, словно на прилавке лежал экспонат из скифского кургана,
принадлежащий государству.
Прогуливаясь по супермаркету, мы получили кое-какое представление о
направленности интересов наших товарищей по поездке. Несколько раз мимо нас
на крейсерской скорости пронеслась Пипа Суринамская, лицо ее побелело от
напряжения, а глаза светились угрюмым восторгом. Казалось, вот сейчас она,
Пипа, вдруг превратится в черную дыру и всосет в себя весь магазин вместе с
товаром, продавцами и кассовыми компьютерами.
Товарища Бурова и Друга Народов мы обнаружили в секции
видеомагнитофонов. Они горячо обсуждали, за сколько в Москве сейчас идет
последняя модель "JVC".
Спецкор сосредоточенно рылся в отделе противозачаточных средств и
сексуальной гигиены. Увидев нас, он приветливо помахал рукой и, кивнув на
выставку-продажу, крикнул:
— Рекомендую!
Диаматыч застрял возле электронных игрушек и крутил в руках жуткого
киборга с загорающимися глазами.
— Игрушки покупает! — многозначительно отметил я.
— Это плохо? — спросила Алла.
— Это странно...
Торгонавт обессиленно сидел в кресле возле столика с толстыми
каталогами. У него был вид человека, внезапно и непоправимо утратившего
смысл жизни.
— Мне жаль их! — сообщил он, скашивая глаза на улыбчивую продавщицу,
помогавшую примерять туфли толстой французской пенсионерке.
— Почему? — удивилась Алла.
— Торговля без дефицита — жалкая рабыня общества... Я бы здесь не
смог!
Повстречали мы и Гегемона Толю. Таща за собой здоровенную Пипину сумку,
он брел вдоль бесконечного ряда кожаных мужских курток и бормотал себе под
нос:
— Ну, я его, падлу, урою! Гад буду — урою! Потом мы с Аллой долго
стояли возле рыбного прилавка и с изумлением разглядывали дары моря:
разнокалиберных устриц, мидий, креветок, здоровенных головастых рыбин,
переложенных мелко наколотым льдом. Я поймал себя на том, что пытаюсь
подсчитать, сколько в Москве может стоить огромный буро-красный лобстер, но
делаю это как-то странно: вспоминаю равный ему по цене плеер с наушниками,
прикидываю, за сколько такой плеер идет в Москве, и получается, что одна
клешня лобстера стоит больше месячной зарплаты ведущего программиста!
— Послушайте, Костя,-- прервала мои подсчеты Алла.-- Что вы хотите
купить своей жене?
— Жене? — переспросил я.
— Вы хотите сказать, что не женаты?
— Вера Геннадиевна приказала дубленку...
— Да-а? Рассказывайте!
И я не только рассказал о своем спецзадании, но выложил также все
адреса, явки, пароли и даже показал карту.
— Неужели всего триста франков?! — всплеснула Алла руками, и в глазах
ее мелькнуло то выражение, с каким металась по супермаркету Пипа
Суринам-ская.-- Костечка, возьмите меня с собой! Мне тоже нужна дубленка...
— Почту за честь!
— А вы давно женаты? — вдруг спросила она.
— С детства,-- ответил я.
Когда через условленный час спецтургруппа собралась у автобуса,
выяснилось, что никто ничего не купил. Это была лишь рекогносцировка, ибо
главная заповедь советского туриста гласит: не трать валюту в первый день и
не оставляй на последний!
Впрочем, нет: Диаматыч все-таки приобрел киборга с зажигающимися
глазами, а Спецкор — пакетик с чем-то интимным.
Товарищ Буров кивнул важно, и Друг Народов провел перекличку: не было
Поэта-метеориста, в бесчувственном состоянии оставленного в отеле, и
Пейзанки...
— Где? — разгневался рукспецтургруппы.
— Она, кажется, попросила политического убежища в отделе женской
одежды! — сообщил Спецкор.
— Никакой дисциплины! — возмутился Диаматыч. Пейзанка действительно
застряла там, возле полок, где было выставлено все джинсовое — от зимних
курток до сапожек. Она держала в руках джинсовый купальник и безутешно
рыдала. Покупатели-аборигены поглядывали на нее с опаской, а два седых,
авантажных продавца совещались, как с ней поступить. В автобусе Пейзанка
забилась в самый дальний угол и всю дорогу плакала, поскуливая...
— Девочка просто не выдержала столкновения с жестокой реальностью
общества потребления! — объяснил Спецкор.
— Заткнись! Деловой нашелся! — взорвался Гегемон Толя.-- Ты в сельпо
хоть раз был?
— Анатолий, не грубите прессе! — холодно предостерег Спецкор.-- Я был
везде...
— Сколько раз предупреждали! — возмутился Друг Народов.-- Если
человек не был в Венгрии, на худой конец — в Чехословакии, на Запад пускать
недопустимо! Это же психическая травма!
Вернувшись в отель, мы выяснили, что Поэт-метеорист ожил и сидит в баре
над бокалом пива, бормоча что-то про чаек:
— И кричим в тоске: "Мы чайки, чайки..."
Алла повела Пейзанку отпаивать седуксеном, а мадам Лану выдала каждому
на ужин по 50 франков. Наблюдая нашу радость, товарищ Буров предупредил,
чтобы мы губы-то особенно не раскатывали, ибо раньше принимающая фирма
действительно частенько выдавала деньги на ужин и даже иногда на обед, но
после того, как в советских тургруппах начались повальные голодные обмороки,
эту практику прикрыли.
Мы со Спецкором отправились в наш номер, вскрыли баночку мясных
консервов, порезали колбаски, сырку, вскипятили чаю. По ходу дела сосед
рассказал мне историю о том, как один наш известный спортивный комментатор в
отеле за рубежом, заткнув раковину соответствующей пробочкой, с помощью
кипятильника готовил себе супчик из пакета — и задремал... В результате --
| грандиозное замыкание и чудовищный штраф.
Поев, мы завалились в ростель — каждый со своего края,-- и Спецкор при
помощи дистанционного пульта включил телевизор; шла реклама. Насколько я мог
впетриться, роскошная блондинка расхваливала какой-то соус. Поначалу она,
облизываясь, поливала им мясо и жареную картошечку, а потом просто-напросто,
как в ванну, нырнула в гигантскую соусницу. Спецкор порыскал по программам и
нашел информационную передачу типа нашего "Времени".
— Ты чего-нибудь понимаешь? — спросил я.
— Спасибо папе-маме, на репетитора не жалели. Волоку помаленьку!
— А мои жалели,-- вздохнул я.-- О чем хоть говорят-то?
— Над нами из...
