Юрий Дружников. Виза в позавчера
страница №3
...куда Григория в первый день войнызабрал военкомат. Марина же, отплакав свое одиночество, сидела в общежитии
техникума до тех пор, пока фашисты не подошли к самой окраине города. Потом
бежала, куда глаза повели, и чудом спаслась.
Столько писем, сколько Марина, не получал в тресте никто. Когда она их
читала, отложив работу, все женщины на нее смотрели, и она это знала. Сперва
она непременно пожимала плечами. Вот, дескать, чудище, пишет всякую чепуху.
Но это так, от кокетства. Постепенно щеки ее розовели, и чем дальше, тем
приятнее было ей читать.
— Сумасшедший,-- говорила она томным голосом.-- Такие слова пишет...
Но видно было, что ей эти слова нравятся. В ответ на просительные
взгляды женщин она молча протягивала им листок, исписанный бисерным
почерком, чтобы влезло как можно больше. Женщины перечитывали эти странички
по нескольку раз, согреваясь чужим теплом, а после еще долго обсуждали друг
с другом детали.
— Марин, у тебя с ним хоть что-нибудь было?-- не раз спрашивала мать.
— Да ты что!-- хохотала Марина.-- Как же это можно, до свадьбы-то?! Да
и негде было: и в общежитии, и в городском парке день и ночь народу полно...
— Ну, вы хоть целовались?
— Целовались, да, было, не скажу, что не было. А все остальное
откладывали до счастливого времени. И вот теперь...
Оборвав на полуслове, Марина вдруг становилась печальной, что ей
совершенно не шло.
Мать приносила письма домой и читала вслух детям, но фактически и для
себя тоже. Сперва пропускала про поцелуи, потом все стала читать. Люська эти
письма помнила наизусть. Ей четырнадцать стало, да и Олег на год подрос.
Маринкин Гриша хотя называл себя в письмах пехотурой, но мало писал
подробностей о войне. Не только потому, что это запрещалось военной
цензурой, но, видно, и неинтересно ему было. Больше всего вспоминал он, как
жили до войны, дом, родных и соседей, учителей, школьные проделки товарищей.
Потом он в подробностях описывал Марину, какой ее запомнил: руки, глаза,
брови, плечи, волосы. Будто он писал вовсе не ей, а вел некий дневник.
Описания эти заменяли ему живые встречи. Еще Григорий мечтал в письмах, как
они будут жить после войны. Сыграют свадьбу веселую, все будут петь,
плясать, никто не вспомнит войну. Ее надо будет забыть, как будто ее вообще
не было. Если войну не забыть, то счастья не будет. Только вот как забыть,
когда кругом столько крови и грязи, что за целый век не расхлебать? Мечтал
Григорий вернуться в домик родителей с молодой женой Мариной. Насадят они
вокруг домика яблонь, народят мальчика, девочку и будут бегать с ними
наперегонки через луг к речке Камышовке.
Все не раз разглядывали фотографию Григория. Наголо остриженный в
военкомате, чернобровый, как Марина, толстощекий, с большими печальными
глазами, он стоял по стойке "смирно" и строго глядел в объектив, как смотрят
солдаты на всех фотокарточках.
Часто после уроков Олег забегал к матери в трест, колотил одним пальцем
на машинке. Олега знали, за глаза звали "немчонком", но любили, давали кто
карандаш, кто пустой коробок из-под скрепок. В коробочках этих удобно было
держать марки и гайки, которые мальчшки отвинчивали на свалке с разбитых
танков.
В тресте Олег боялся только одного человека — главбуха Корабелова. И
правда, строгий был человек. Когда сотрудницы собирались вокруг Марины
обсудить письмо, главбух выходил из стеклянной загородки, завешанной планами
и социалистическими обязательствами по перевыполнению того, что еще не было
выполнено. Все поспешно умолкали и мгновенно расходились по местам. Шагал
Корабелов торжественно, маленький и крепкий, в черном неравномерно выцветшем
костюме с протертыми зелеными нарукавниками. Черты лица его были на редкость
правильные, и сам вид его внушал доверие. Если день был солнечный, то на
свету становилось видно, что лицо его поедено оспой, а стекла очков толстые,
как лупы, которыми мальчишки выжигают на заборах ругательства. Главбух
высоко поднимал подбородок, молча глядя из-под очков на женщин, которые были
выше его. Выше были все.
Он был полуслеп, главбух Корабелов. Бумаги прислонял к очкам вплотную и
читал по складам. Ключ в сейф вставлял на ощупь. По остальному здоровью и
возрасту Корабелов вполне бы мог находиться в действующей армии, да глаза
подвели. Все могли понять и простить трестовские женщины в ту пору, ибо все
были без мужей. В тресте говорили, что незадолго до войны умерла у него во
время родов жена, и с тех пор стал он так строг и угрюм. Впрочем, при
хорошем настроении главбух мог и пошутить, даже засмеяться.
Марину главбух выделял среди всех остальных, не делая такого исключения
даже для начальницы треста, женщины немолодой, но за собой следящей. Всех
работниц, независимо от возраста и должности, он сухо звал по
имени-отчеству, только Марину просил:
— А ну, красавица наша, подай-ка мне плановый отчетик за прошлый
квартальчик!..
Не обижались женщины, что только одна из них назначена Корабеловым на
должность красавицы. Не у всех о том была забота в сорок втором году. И
потом, Марина действительно была вне конкуренции.
Как-то за главбухом зашел младший брат его Левушка — ехать на рыбалку.
Лет Левушке было около сорока. Ростом он был не выше старшего брата, изрядно
полысевший, словно с цыплячьим пушком на голове. Жена у Левушки утонула
прошлым летом, когда они купались вместе, и слухи ходили, что они
поссорились и Левушка ее утопил. Но, может, это просто злые языки каркали.
Так или иначе, оба брата куковали без жен вместе.
Корабелов в тот момент был вышедшим по начальству, и Левушка присел
возле женщин, рассказывал что-то смешное. Они оживились, стали
причесываться, украдкой передавали друг другу зеркальце.
Вдруг вошла Марина, которую главбух посылал за сводкой на комбинат. Она
скользнула взглядом по младшему Корабелову, села за свой стол и уткнулась в
бумаги. Левушка покраснел, засмущался, стал говорить несуразно. Едва
вернулся главбух, младший брат поспешно убрался к нему за стеклянную
перегородку.
Женщины сделали вид, будто ничего не заметили. Левушка Корабелов был
человеком солидным, работал инженером на военном заводе в"--79, где делали
приборы для самолетов, поэтому ему полагалась "броня" — освобождение от
фронта.
Через неделю все узнали, что у главбуха скоро день рождения, но это
событие никого особенно не заинтересовало. Обсуждали другое: из всего треста
пригласил он к себе одну Марину. Женщины сразу маневр раскусили, и некоторые
были недовольны. Не потому, конечно, что не их пригласили, а от того, что не
к главбуху Марина шла. Как же так? Ведь у нее жених на фронте!
Под давлением коллектива начальница треста лично закрылась с главбухом
за стеклянной перегородкой и от имени администрации и профкома намекнула,
что ситуация щекотливая. Корабелов-старший выслушал ее спокойно, ни словом
не перебивая, даже кивая иногда в знак согласия, и ответил искренне:
— Я и сам вообще-то против чего такого... Но ведь просто день
рождения. Никого я никогда не приглашаю, но тут братан настоял. Откуда мне
знать, может, ничего, может, сговор у них какой? Не дети, чай... А что,
кстати, сама красавица голоса не имеет? Ее-то спросили?
И правда, саму Марину никто ни о чем даже не спросил, за нее решили. С
другой стороны, чего спрашивать, когда мясотрест в курсе ее личной жизни до
малейших деталей, описанных в письмах Гриши?
После того дня рождения Марина пришла на работу как ни в чем не бывало,
и все про это приглашение забыли. Но еще через два дня, когда мать положила
ей на стол конверт с фронта от Гриши, Марина письмо прочитала и убрала в
стол, а стол, как все заметили, заперла.
С того дня никто у нее писем не просил, только смотрели с завистью, как
она их в ящике прятала. Письма по-прежнему часто шли, но мать как преданная
подруга старалась передавать их ей потихоньку, чтобы никто не видел.
Свадьбу назначили через месяц — Левушка спешил. Марина пригласила всю
бухгалтерию. Событие по тем временам было редкое, если вообще не уникальное,
и всех, естественно, взбудоражило. Если бы никого не звали или же попросили
избранных, меньше было бы в тресте разлада. А тут такое началось, чего свет
не видывал.
Одни женщины сразу заявили, что ни за какие коврижки не пойдут.
Маринина верность была их верностью, и измена ее становилась теперь их
изменой. Все они могли понять, все простить, эти женщины, только не это.
— Личное ее дело,-- возражали им другие.-- Не жена она Григорию, имеет
право разлюбить. Да и была бы жена, что же она — не человек? Всяко в жизни
происходит, новый муж лучше старых двух.
— Григорий же на фронте!-- напоминали, удивляясь, первые.
— Да разве любовь это? Подумаешь, целовались...
— А по-вашему, если его убьют, ей кукушкой куковать?
— Так он же живой!
— Живой! А Левушка Корабелов — не живой? Он человек с положением. И
потом... вам-то какое дело? А тут хоть наедимся раз за всю войну.
— Ну и идите, ешьте досыта, а мы не пойдем!
Чувствуя на себе недобрые взгляды, Марина молчала, уткнувшись в
ведомости. Только арифмометр у нее на столе периодически верещал. Но долго
одной выдержать трудно. После работы она пошла домой вместе с матерью.
— Почему все злятся?-- стала жаловаться она.-- Чего я такого сделала!
Ну, существовало у нас с Гришей увлечение. Только ведь сердцу не велишь! И
потом, то было в детстве, а с Левушкой я взрослой стала... На-ка вот,
кстати, спрячь, чтобы Левушка у меня в сумке не нашел.
Марина протянула матери Гришино фото. А отдав, разрыдалась. По
обязанности подруги мать гладила ее по голове и успокаивала:
— Не расстраивайся ты, Мариша! Пообижаются, поругаются и забудут. Бабы
ведь у нас разные: у кого свое несчастье, а кто тебе просто завидует. Как
сердце велит, так и поступай.
Не от души мать говорила тогда. Люська и Олег знали, что мать тоже
Марину осуждала. Как и все, мать надеялась, что свадьба по каким-либо
причинам расстроится. Но и жалко ей было Марину. Вот почему старалась она
быть помягче, оправдывала и тех, и других.
Писем от Григория в те дни не приходило. Какие меж ними стали дела,
никто, наверное, теперь не знал. Марина не делилась даже с ближайшей
подругой.
Возможно, Марина чувствовала, что мать лукавила, а на деле ее
сторонилась. Да и некогда невесте было: после работы бежала в дом к жениху и
вдвоем с матерью Корабеловых готовились они к приходу гостей. Все запасы в
состоятельном этом доме пошли в дело, на телеге привезли из деревни
продукты, укрытые крестьянами, корабеловскими дальними родственниками, от
сдачи государству. Три соседки пришли помогать варить, жарить да печь
пироги.
За три дня до свадьбы, утром, мать, как обычно, чуть свет сбегала за
почтой и разбирала ее. Налево — личные письма, направо — служебные. Письмо
от Гриши сразу в глаза ей бросилось. Хотела она отнести его и положить на
стол Марине, но задумалась. Как раз Марине-то его письма теперь, наверное,
ни к чему,-- не с Левушкой же их читать! Да и вообще, пожалуй, лучше ей с
Гришей совсем не переписываться. Исчезнет она из Гришиной жизни и все тут.
Перемелется, мука будет.
Значит, как же — не отдавать ей это Гришино письмо? Взять грех на
душу? Но ведь так тоже нельзя. По какому праву мать может на это решиться? И
потом, должна же Марина написать ему правду, как и что, иначе он и дальше
про свою любовь писать будет.
Встретив Марину в коридоре, мать отозвала ее в темный угол, чтобы никто
их не видел, и протянула Гришино послание.
— Нет!-- сразу запротестовала Марина, издали взглянув на конверт и
спрятав руки за спину.-- Брать не стану! Ни-ни! Что было, то ушло. Устала я
жить в углу с чужой хозяйкой. А тянуть — Левушка ждать не станет...
В общем, попросила она мать, чтобы та сама отписалась от Григория, дала
ему понять: не следует ему больше к Марине адресоваться. Как поймет, так
пускай и будет.
Вот это-то письмо мать и принесла домой, чтобы читать вместе с Люськой
и Олегом. Втроем поели они с хлебом бульона, сваренного из костей, и вскрыли
конверт. Как только мать начала читать, она испугалась.
Григорий радостно писал, что в бою был ранен в руку осколком снаряда и
что пришлось ему поиграть в санитарном батальоне в домино недельки две. Рука
еще забинтована, но уже скоро заработает. И перед возвращением на передовую
командир части спросил его, чего он хочет: медаль за отвагу или три дня, не
считая дороги, на побывку домой. Он, конечно же, выбрал дом. А поскольку
родители его под фашистами (живы ли, нет ли, не известно), он, как только
его из санбата выпустят, постарается улететь попутным рейсом в Москву.
Оттуда поездом он доберется прямо к своей чернобровой — единственному
человеку, который остался ему на земле дорог, и уже считает минуты. Если
согласишься, сразу поженимся и сыграем свадьбу. Чего ж тянуть, когда все у
нас с тобой ясней ясного?
— Вот здорово, что он приедет!-- обрадовался Олег.-- Прямо с
передовой!
— Глупый ты!-- заметила Люська и передразнила.-- С передовой!.. К тебе
что ли он рвется?..
Мать растерянно молчала, придумывая для Марины выход. Люська
предложила:
— Надо срочно написать ему, чтобы ни в коем случае не приезжал.
— Но куда? Куда писать-то? В часть — так его там нет. В санбат --
тоже выписался...
Так они ничего и не придумали. Спрятала мать письмо в папку c надписью
"Дело в"--...", принесенную с работы. Письма — дело святое, всегда считала
она. Мать их берегла и себе вслух иногда почитывала.
На другой день Марина забежала к Немцам домой, просила мать и Люську
помочь в хлопотах на свадьбе. Она хорошо это придумала, чтобы все-таки
увидеть мать на своей свадьбе.
— Да мне Олега оставить не с кем!-- попыталась отговориться мать.
— С ним приходи. Пускай и он попирует!
— Конечно, ма!-- сказала Люська.-- Надо же помочь! Я посуду мыть буду.
— Ты лучше дома ее мой,-- отреагировала мать,-- а то не допросишься.
— Дома мыть,-- Люська отвечает,-- неинтересно.
— Видали? Посуду мыть готова, лишь бы на свадьбу попасть!
— Мам, может сказать Марине, что Гриша приезжает?-- предложил Олег.
— Молчи, сынок. Зачем ей настроение портить? Опоздал Григорий со своим
приездом, ох, опоздал...
Свадьба началась днем в субботу. Марина шепнула матери, что они с
Левушкой еще в пятницу вечером сходили в ЗАГС, а на утро обвенчались в
церкви. Дом у Корабеловых был солидный, огороженный высоченным, мрачным
забором. Во дворе жила старая дворняга, разбитая параличом. Она не вылезала
из конуры, не могла лаять, только сопела и кашляла. Братья Корабеловы жили в
доме с матерью. Теперь сюда переселилась Марина.
Достанется ей, думала мать. Левушка, хотя ему и сорок,-- маменькин
сынок, а старуха крутая. Свекровь Марину уже проверила, как та полы моет,
чтобы отскабливала доски добела. Велела звать себя мамой и зарплату ей
сдавать в день получки.
Гость валил косяком. Народу на свадьбу набилось битком. Кто позже
пришел, за столом не уместился, пил и закусывал стоя, во втором ряду. Гости
гуляли всю ночь, то и дело кричали "Горько!". Когда по случайности
становилось тихо, было слышно, как за окнами кашляла, надрываясь, собака.
— Господи,-- вырвалось вдруг у Марины.-- Да ведь она ночью спать не
даст...
— Тебе и не надо спать ночью,-- назидательно сказал старший Корабелов.
Гости грохнули от смеха. Сильно захмелевший Левушка поднялся из-за
стола и снял с гвоздя двустволку.
— М-моей жене м-мешает с-собака,-- сказал он мгновенно притихшим
гостям, слегка заикаясь.-- Б-больше не б-будет м-мешать.
— Не надо, Лева!-- крикнула Марина.-- Умоляю...
— Молчать!-- отрезал он.-- Я уже решил.
Хлопнула дверь, и следом за окнами грохнул выстрел.
— Танцы, танцы давайте!-- кричали гости.
Заиграл сиплый патефон, танго поплыло над столом:
Мне бесконечно жа-а-ль
Своих несбывшихся мечта-а-а-ний,
И только боль воспомина-а-а-а-а-ний
Гнетет меня.
Мать на кухне мыла посуду, а Олег и Люська ее вытирали. Интересно,
думала мать, что из бухгалтерии никто не пришел, даже те, кто целился
наесться. Григорий не приехал: с транспортом, очевидно, плохо, не смог
добраться. Слава Богу, пронесло.
Поздно вечером мать увела сытых и сонных детей домой, а на свадьбе
веселье еще было в разгаре. В воскресенье утром, затемно, как просила
Марина, мать подняла их обоих, чтобы вернуться к Карабеловым и дальше мыть
посуду. В этом был и плюс: опять дети могли хорошо поесть.
Ночью слегка подморозило. Но когда посветлело, оказалось, что небо
почти чистое, солнце показалось из-за горизонта, ледок начал таять. То ли
зима началась, то ли осень еще собиралась вернуться .
Пришли Немцы к Корабеловым рано. Открыли калитку и остановились перед
собачьей будкой: пес лежал в отверстии, будто спал, только кровавое пятно
растеклось по земле и замерзло вокруг его головы. В доме было тихо. Мать с
Люськой сразу принялись мыть посуду, а Олегу скучно стало торчать в кухне,
он выскользнул в горницу.
Гости, которые не ушли, спали — кто на сдвинутых стульях, кто просто в
углу на половике. Те, кому неудобно спалось, просыпались и бесцельно бродили
по дому. Двое вошли на кухню за рюмками, чтобы опохмелиться, и чокались, по
очереди откусывая один огурец.
Кто-то завел патефон. Из спальни вышел, зевая во весь рот и
потягиваясь, Левушка. Пушок на его голове колыхался.
Гости, все еще во хмелю, заголосили:
— Ну как, молодой, жена-то?
— Давай, сказывай!
— Да что рассказывать?-- смутился Левушка.
— Видно скуповата, раз быстро отпустила...
Появилась старуха Корабелова, погладила сына по спине.
— Мягок ты больно, вот и скуповата... Да ничего, не горячись! Женщина
тоже может иметь свое право...
Олегу разговоры эти были скучны. Он отправился во двор и в сенях
столкнулся с главбухом Корабеловым.
— Не мечись, не мечись, мальчик, под ногами,-- сказал тот без всякой
сердитости.
Зря Олег его всегда боялся.
Во дворе у сарая был турник. Олег стал подтягиваться, раскачался,
сорвался и больно шлепнулся на лед.
Хлопнула калитка. Во дворе появился солдат, робко огляделся и, поправив
пряжку от ремня, туго стягивавшего шинель, спросил Олега:
— Браток! Мне сторожиха в тресте дом указала. Тут Марина проживает?
На крыльце заскрипели доски. Полусонный гость вывалился из дверей,
ухватился за перила, справил надобность и ушел. Солдат поправил вещмешок с
привязанной к нему каской и повторил:
— Чего молчишь? Марину знаешь?
Олег застыл, сидя на льду и соображая, как быть. Он ничего не ответил,
бросился в дом, пролез сквозь людей на кухню и потянул мать за фартук. Та
сразу поняла.
— Вытирай пока рюмки, доченька. Я сейчас...
Мать накинула на плечи платок. Но тут в кухню вошла Марина. Под глазами
у нее посинело, веснушки поблекли. Бросилась она к матери, приникла к щеке.
— Не уходи, только не уходи!-- зарыдала Марина.-- Одна я тут, чужая
им!
— Ну... Ну...-- погладила ее мать по голове.-- Успокойся. Да и дело
сделано. Куда ж назад? Ничего, стерпится. Левушка — человек нетрудный.
— Не понимаю я его, совсем не понимаю!
— Поймешь! Не сразу, однако, поймешь. Никуда теперь не денешься...
Олег тянет мать за фартук. Отстранила она Марину.
— Подожди-ка,-- говорит,-- я сыну помогу.
И следом за Олегом прямым ходом к воротам.
Солдат сидел на корточках, подперев спиной столб, смотрел на мертвую
собаку. Мать оглянулась, не видит ли кто, и тихо спросила:
— Гриша?
Он кивнул.
— Пойдемте со мной!
— Маринка разве не здесь?
— Да пойдемте же, говорю, быстрей пойдемте отсюда!
Разговор у матери с Григорием был короткий. Гриша поселился у Немцев на
полу возле печки.
Дети с ним пилили дрова, ходили в лес, сбивали смолистые шишки и
собирали в мешки, катались на трамвае от круга до круга. Оживился Григорий
только раз, когда в морозный день привязал к сапогам коньки, взятые у
соседа, и пробежался по замерзшему пруду.
Вечером, накануне Гришиного отъезда, мать неправдами достала на
мясокомбинате костей, сварила бульон и все подливала и подливала Грише. Днем
отпросилась она у главбуха и побежала домой, чтобы успеть Гришу проводить.
Его не было: он отправился в комендатуру перед отъездом отметиться. А дома
что-то произошло, мать сразу догадалась.
Люська ходила по комнате надутая. Олег лежал на кровати и плакал.
— Что у вас здесь получилось ?
Оба молчали.
Мать села к Олегу на кровать.
— Что с тобой, сынок? Чего ты?
— Может, и ты нас разлюбишь и бросишь?-- кричит.-- Тогда давай
быстрей!
— С чего ты взял?
— С того, что я все понял!
— Чего понял?-- переспросила мать.-- Да у меня никого на свете нет
дороже вас!
— Понял все! Сперва любят, а после обманывают!
— Глупый!-- хохотнула Люська.-- Разницы не понимаешь: то дети, а это
мужчины с женщинами. У них вечно сначала с одним, потом с другим!
— С другим!.. На Григория, значит, плевать?!
— Дурак ты!-- сказала Люська.
— Может, я и дурак, а Марина ваша — предатель!..
Долго Олег всхлипывал. Плакал он не от своей обиды, от Гришиной. Мать
не смогла его успокоить, только пристыдила:
— Сейчас Григорий придет, а ты зареванный весь. Тоже мне мужчина!
Но, видно, был у них до этого разговор с Григорием. Потому что вернулся
тот из комендатуры, молча вещички сложил и говорит:
— Спасибо вам за все. Не ходите меня провожать, не надо.
— Обязательно пойдем, Гриша!-- возразила мать.-- Я с работы специально
для этого отпросилась.
Приехали они на трамвае на вокзал. Все дни Григорий держался, а тут,
перед концом, пал духом, шел и повторял:
— Как же это, а? Как же?
— Вот так уж, Гришенька, так устроена жизнь. Насилу мил не будешь...
Механически мать твердила дешевые слова, но, наверно, нужные, как все
утешения.
— Выходит, я виноват. Но в чем же?
— Марине тоже не сладко,-- сказала мать.-- Женщины требуют от
начальницы, чтобы уволили ее из треста. Не хотят с ней работать. Любовь --
такая вещь...
Хотя — какая именно вещь любовь, мать и сама понимала все меньше. Да и
позже соловьи для нее не запели. Старухой стала, жизнь в одиночестве прожила
и одна трех внуков вынянчила.
Постояли Немцы с Григорием у вагона. Состав шевельнулся, заскрипели
сцепки. Гриша обнял Олега, потом Люську. Мать обнять застеснялся, сказал:
— Передайте ей: Гришка, мол, желает тебе счастья.
— Обязательно передам,-- кивнула мать.
Он забрался в теплушку, уселся на пороге и махал рукой. Мать, Олег и
Люська, убыстряя шаги, двигались по платформе, стараясь не отстать от
вагона. Вдруг Григорий отвязал от мешка каску и бросил Олегу.
— Держи!
Каска забренчала, крутясь по камням, пока Олег не схватил ее.
— Зачем ему?-- встревожилась мать.-- С вас же спросят!
— Война спишет!-- крикнул Григорий.
— Гриш, ты в другой раз сперва женись, а после люби, ладно?-- подал
голос Олег.
— Ладно!-- улыбнулся Григорий.
Поезд загудел и пошел быстрей.
Мать остановилась на платформе, обняла Люську, которая почему-то
разрыдалась. Олег, размахивая каской, бежал за поездом до самой водокачки.
Обещание свое мать не выполнила, Марине ничего не сказала. После
проводов Немцы стали ждать Гришины письма к себе. Фото его, которое Марина
отдала матери, Люська поставила на подоконник, рядом с фотографией отца.
Немцы очень ждали писем. Но Григорий не написал.
ПРЕСТУПЛЕНИЕ БИЛЕТЕРШИ
Люська Немец легко, чуть ли не вприпрыжку, выбегала к доске, и до нее
долетали смешки, хотя она еще ни слова не сказала. Может, из-за отсутствия
витаминов она не росла и смирилась с тем, что никогда не вырастет. И
все-таки она еще повзрослела.
Каждый день, когда дома никого не было, Люська кокетничала сама с собой
перед маленьким зеркалом, причесывалась по-новому, потому что вчерашняя
прическа ей не нравилась. Она сама себе перешила из материной черную юбку с
разрезом и пуговицами; девчонки шептались, будто юбка слишком облегает бедра
и вообще с таким высоким разрезом носить позорно.
— Уроки не делаешь. Чем же ты вообще занимаешься?-- с подозрительной
интонацией спрашивала классная руководительница.-- Целыми неделями в школе
тебя нет!
— Подумаешь, работать пойду...
— Она еще хамит!-- взрывалась учительница, мгновенно переходя на
крик.-- Ну, это уже слишком. Девочка-лодырница... Да как же такое можно
допустить во время войны!
Говорила она, как снаряды взрывались: бум, бум, бум... Видимо, не
случайно у ширококостной классной была кличка Бомба.
Может, просто пришла весна, думала Люськина мать. Хотя и военная, а все
же весна! Та самая, про которую столько написано и столько объяснено, что и
слово-то произносить вроде бы неловко.
Так или иначе, но в конце третьей четверти, перед самыми каникулами,
скoпилось у Люськи пять двоек. Мать вызывали в школу раза три, но это не
помогло. Завуч позвонила в соседнее ремесленное училище:
— Нельзя ли пристроить восьмиклассницу, очень хорошую, только учится
плохо?
В ремесленном набора не было. Оставалось просто исключить Люську Немец
в назидание другим.
Люська не сказала матери, что ее исключили из школы. Каникулы шли
замечательно, чего же травить материну душу?
Утром, найдя красивую картинку в довоенном журнале, Люська
причесывалась под нее и танцевала перед зеркалом непонятный танец,
заменяющий ей гимнастику. Нарочно громко топая каблучками, чтобы потревожить
соседей, она спускалась с крыльца и бежала в кино.
Купив самый дешевый билет, Люська садилась в дорогой восьмой ряд. Если
прогоняли, не смущалась и пересаживалась. Бывало, глядела она одну картину
несколько дней подряд.
Посреди дня забегала она домой чего-нибудь поесть. С братом вдвоем они
разогревали оставленный матерью суп. Ели молча, каждый занят своим: Олег
марками, которые он за отсутствием альбома переклеивал в новую тетрадь.
Люська — мыслями о том, что после каникул в школу идти не надо. Поев,
Люська немедленно убегала.
— Куда?-- строго спрашивал Олег, догадываясь о происходящем.
Хотя он был младшим, но, в конце концов, в доме он — единственный
мужчина.
— Не твое дело!-- очаровательно улыбаясь, отвечала Люська.
Она его авторитета принципиально не признавала.
Школу затолкнули в старую избу, а школьное здание на соседней улице
занимал госпиталь. Люська прокрадывалась через черный ход. Там пахло
хлоркой. Сегодня какая палата? Вчера была шестнадцатая, значит, сегодня
семнадцатая, второй этаж.
Она открывала дверь и слышала возгласы:
— Артистка пришла!
— Садись, доченька!
— На-ка, кисельку сперва похлебай...
Люська садилась на пустую кровать и говорила:
— Ну вот, значит. Я вам какое рассказывала? "В шесть часов вечера
после войны"? Теперь, значит, "Сестра его дворецкого". В общем, так...
И начиналось кино. Она его пересказывала в лицах, куплеты пела, плясала
и сцены изображала в действии, ловко прыгая между кроватями и тумбочками.
Когда, пробившись сквозь толпу в дверях, входила санитарка и объявляла
мертвый час или обход врачей, палата упрашивала:
— Не шуми, тетка Нюша, пущай она до конца расскажет!
Санитарка и сама садилась, слушала и смеялась, а после опять
спохватывалась:
— С ума сошли! Она же без халата! А ну, марш отсюдова!
Люська поправляла юбку и, не простившись, убегала.
— Когда придешь, артистка?-- неслось вслед.
— Может быть, завтра, а может, никогда...
Больше всего ей нравилось, как голодные мужчины на нее смотрят, и
поэтому она возвращалась. Но приставать к ней из-за ее малолетства не
решались. Да и палаты были с тяжелоранеными.
Раз Люська чуть не заговорила с матерью про школу. Представила, что
сделает мать. Она отодвинет тарелку, будет хмуро молчать, а после скажет:
— Вот спасибо тебе, доченька! Отблагодарила нас с отцом за то, что всю
жизнь спину на тебя гнули!..
И будет прикладывать к глазам передник. Мать устала, ни к чему ей забот
прибавлять.
В понедельник, после каникул, Люська, как обычно, взяла портфель и
отправилась как бы в школу. Погуляла по улицам до десяти, а в десять
начинался первый киносеанс. Она взяла самый дешевый билет и уселась в
середине восьмого ряда, на свое привычное место. Зрителей было мало, в
основном ребятишки из второй смены. А кино очень интересное.
Вернулась она днем, как обычно. Олег учился во вторую смену; он был
занят своими делами, и Люська, молча поев, побежала на соседнюю улицу.
Двадцать третья палата, второй этаж.
— Красотка наша тут!..
Во вторник, чтобы полегче было, выложила она книжки и отправилась с
пустым портфелем. Олег ничего не заметил, а мать и подавно. Деньги, которые
мать дала им обоим на каникулы, она уже потратила свои и Олеговы. Больше не
осталось, а без денег в кино не попадешь.
Люська заглянула к Марине, материной подруге, занять у нее рубль.
Марина раньше работала в тресте, вместе с матерью, а как замуж вышла,
перешла в управление торговли. Люська сразу заметила, что у Марины животик
округлился и платье в талии натянулось. Марина перестала крутить арифмометр,
сразу вынула из сумки три рубля и тут заметила в Люське перемену.
— А ну, выкладывай! Чего у тебя происходит?
Стоит ли Марине рассказывать, неизвестно. Но слезы сами собой
показались. И вообще Марина умная и практичная. Не передаст матери, это уж
точно. Арифмометры в управлении трещат — никто посторонний ничего не
услышит.
Марина не удивилась, услышав об исключении из школы, прижала Люську к
себе, погладила по голове, пожалела:
— Горюшко! Ведь пятнадцать уже, а нескладеха. Нравится кто?
Марина отстранила Люську и оглядела внимательно с головы до ног.
Девочка пожала плечами.
— Да ты не стесняйся! В твоем возрасте все бывает. На что деньги
берешь?
— На кино.
— Не надоело? Кино, кино!.. Работать тебе надо, милая. Я вот об
институте мечтала, а даже техникума не кончила.
— Тебе хорошо, ты замужем!-- вырвалось у Люськи.
— Не завидуй! Приходится вокруг мужа день и ночь ходить. Муж, как
конь: его надо кормить, поить, мыть, чистить, прибирать за ним, и тогда
семейная телега едет. У тебя времени хоть отбавляй. Работать пойдешь, так
тебе путь никуда не отрезан, сможешь и доучиться. Если, конечно, поумнеешь.
А нет, так сойдет. В общем, после войны видней будет.
— У-у-у, до этого еще дожить надо,-- повторила Люська чужие слова.
— Делать-то что любишь? Чего молчишь? Одни хиханьки в уме?
Послушай-ка, у Левушки моего есть в Кинопрокате знакомый. Епишкин его зовут,
но мужик серьезный. Попрошу Левушку поговорить с ним, может, пристроят
тебя... А сейчас ступай отсюда, мне дела делать надо. Не реви, уладится. С
матерью сама поговорю, чтобы не очень на тебя наваливалась. Это лучше, чем
она случайно узнает. Так?
Люська кивнула, три рубля за лифчик спрятала и убежала.
Не забыла Марина. У матери вытянула слово, что та пилить не станет.
Пускай Люська работать идет, тебе же подспорье. В среду Люська зашла к
Марине попросить еще денег. Но та денег больше не дала.
— Нету у меня: все свекровь забирает для учета. Зато есть новость.
Кинотеатр "Аврора" знаешь? Войдешь, скажешь, мол, к директору. Тому объясни:
я, мол, от Епишкина. Не перепутаешь? Им билетерша нужна.
— Билетерша?
— А ты, милая, кем же предполагала? Чарли Чаплином? Иди, иди! Работа
не пыльная. Билеты проверила, и отдыхай себе, в носу ковыряй...
— Кино смотреть можно?
— Да хоть целый день! Не возьмут — тогда приходи, еще подумаем.
В четверг погуляла бывшая восьмиклассница около "Авроры", огляделась.
Стены кино были обшарпанные, только с фасада голубой краской покрашены. У
входа мальчишки семечки лузгают. Окошко кассы на улице, в нем кассирша
дремлет. Билетерша Люську к директору пропустила и с любопытством посмотрела
вслед.
В дверь, на которой написано "Директор кинотеатра", Люська постучала
робко. Никто не откликнулся, и она вошла.
Директору было на вид лет сорок. Он сидел за столом в коричневом
костюме и при галстуке. На Люську директор не глядел, разговаривал по
телефону. Долго он говорил, смеялся, наконец скосил на нее глаза.
А была Люська в самодельной черной юбке с разрезом и блузке из кружев,
которую ей Марина подарила, потому что самой стала мала. Брови Люська слегка
подкрасила, колечко от волос отделила и загнула под глазом, как в довоенном
журнале.
Директор положил трубку.
— Ну, чего?
Люська объяснила.
— А лет?
— Семнадцать,-- прибавила себе пару годиков Люська.
Мала для такой работы, прикинул директор, солидности не хватает, а так
вроде ничего. Авось справится. И потом Епишкин звонил, можно считать
указание дал.
Поставили Люську Немец у входа. Пожилая билетерша Фаина Семеновна стала
ей показывать, как проверить и оторвать контрольный корешок от билета,
изобразила, как без билета лезут, а бывает, число подделают или сеанс. Сама
Фаина Семеновна появилась в "Авроре" недавно. Пошла она работать, как только
мужа у нее загребли на фронт. Но уже вполне освоилась и, по сравнению с
Люськой, чувствовала себя большой начальницей.
— В случае чего, Люся,-- учила она,-- кричи милиционера, но поста не
оставляй. Пускай лучше один хам прорвется, чем орава. Это же государственные
деньги, понимать надо!
Люська поняла. Билеты она научилась проверять и отрывать быстро, только
руки мелькают. Народ прет, особенно перед самым началом сеанса. Никому до
тебя нет дела, скорей бы протиснуться. Все опаздывают, а билетерша одна. Она
хозяйка, она командует, и спорить с ней нельзя.
— Проходите, быстрей, не задерживайтесь!
Зрители подчиняются, бегут в зал.
— Вы спутали сеанс, гражданин. Вам на следующий!
И здоровенный дядечка, виновато бормоча оправдания, пятится назад. Ну,
а вздумали бы ее не слушаться, что ей тогда одной против толпы делать? Об
этом лучше не думать.
Среди зрителей иногда попадались ее бывшие одноклассники. Они
удивлялись, подмигивали. Один раз Бомба, Люськина классная, в кино
приходила. Остановилась, загородив могучим торсом весь проход, и заявляет:
— Ну, чего ты тут, Немец, стоишь столбом? Иди в школу, покайся
завучу...
Люська только улыбалась:
— Чего я у вашего завуча забыла? Мне и здесь хорошо!
Настало пыльное лето, потом осень с дождями пришла, и Люська, стало
быть, в билетершах приработалась. В госпиталь она бегала теперь не каждый
день, но только когда работала в утреннюю смену, да и то все реже. За день
Люська так уставала стоять на одном месте, что в палате пересказывала
раненым фильмы, сидя на кровати, не танцевала, как раньше. Зато больше
картин знала теперь наизусть.
На дневных сеансах народу было мало. Мальчишек-первачков она сама,
бывало, подзывала и потихоньку пропускала без билета. А когда приходил Олег,
строго требовала, чтобы брат билет купил. Пускай знает, что Люська спуску не
даст.
Директор в зале сидеть не разрешал, велел дежурить у входа. Но он
приходил поздно, а уходил рано. И едва начинался сеанс, Люська быстренько
задвигала тяжелый засов на двери и пробиралась в зал.
Смотрела она все фильмы подряд, ей не надоедало. Была у нее записная
книжечка. На каждой странице сверху написано название фильма, а под ним
крестики. Посмотрит картину — еще крестик. Этот фильм Люська видела
семнадцать раз, тот двадцать четыре, некоторые только девять или семь. Она
знала всех артистов в лицо и по фамилиям. Наших, довоенных и новых, и
английских, и американских. Она бы узнала любого актера, встреться он ей на
улице. Но нашим артистам у них в городке делать было нечего. Американским и
английским — и подавно.
Иногда директор, проходя мимо деловой походкой, кратко приказывал:
— Зайди в кабинет!
Он велел ей закрыть дверь, сесть, спрашивал ее, как осваивается, чего
нужно.
— Нужно для чего?-- недоумевала Люська.
— Мало ли,-- засмеялся он.-- Допустим, для ускорения отрыва билетов.
Разглядывал он ее внимательно, прямо-таки гипнотизировал, но ничего
такого не позволял. Велел ей подметать у входа после сеанса, чтобы
предприятие было образцовым на случай ревизии. Один раз директор открыл ящик
стола и положил конфету, какой Люська не видела целую вечность.
— Это премия за хорошую работу.
Он поднялся из-за стола, прошел к двери и запер ее на ключ.
— А вот это зря,-- сразу отрезала Люська.
— Почему же зря?-- удивился он.-- Поцелуемся, только и делов. ..
Директор положил ей руку на плечо, пальцы сжал и притянул к себе.
Люська напряглась и оттолкнула его.
— Нет уж, вы сперва меня выпустите и сами тут целуйтесь! А то я
кричать начну.
— Ух ты, какая нервная,-- сказал он.-- Да я ведь пошутил...
Он и после иногда так шутил, но осторожно, даже, пожалуй, обходительно.
А может, просто не спешил...
Запоздала однажды Люська к началу второй смены. Фаина Семеновна свою
вахту отстояла и ушла. Директор лично топтался у входа и проверял билеты,
пока Люська не появилась. Она думала, будет нагоняй, а директор указательным
пальцем ей по щеке провел и ушел.
Люська точно запомнила этот день, потому что после, проверяя билеты,
чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Бывало, директор выходил из
кабинета, следил, как она проверяет билеты, и опять скрывался за дверью. Но
тут она оглянулась осторожно — в фойе директора нету. Народу на улице у
кассы много, в особенно ребятишек. Когда сеанс начался и касса закрылась, а
все опоздавшие пробежали и Люська уже задвигала засов на двери, она наконец
догадалась.
Неподалеку от входа стоял солдатик на одном костыле, без ноги.
Белобрысая челка торчала на лбу. Наверно, зачесывал назад и не получилось.
Он был ушастый, как теленок. В ватничке поверх нижней рубашки и в галифе.
Значит, из госпиталя удрал. Прислонился солдатик к стене кинотеатра,
обхватив костыль длинными руками, и неотрывно глядел на нее. А стоило Люське
обернуться — тотчас отворачивался, будто расписание сеансов в витрине
изучал.
Лицо его показалось Люське знакомым. Он в "Аврору" давно приходит. Чего
ему надо, этому одноногому? Не иначе как в кино хочет попасть, а денег нету.
Известно, как сильно хочется в кино именно тогда, когда нету денег. Люська
поманила его пальцем. Солдат отвернулся и быстро заковылял по тротуару
прочь. Дурачок! Ему же лучше думала сделать...
На следующий день солдатика не было, а через день он на своем костыле
стоял на том же месте. Она его заметила перед двухчасовым сеансом. Но когда
Люська его позвала — опять удрал. Ловко он с костылем управлялся.
Что-то она поняла, но засмеялась принужденно и, поведя плечами, сделала
вид, будто ей абсолютно ничего не понятно. К ней часто приставали, и она
слышала разные слова за спиной. А ему ничего от нее не нужно. Смотрит, и
только. Даже не заговорит. Смотреть можно, пожалуйста. Но чего в ней
особенного? Вон на улице какие шикарные красотки ходят! Загляденье! Одеты с
иголочки, несмотря на войну, бери любую,-- ту за деньги, эту даром. Куда
Люське до них в ношеном да перешитом десять раз!
Через день солдатик опять маячил на улице возле окошка кассы,
рассматривал расписание сеансов. Пропустив зрителей, Люська выбрала паузу,
подкралась к солдату тихо, так что удрать он не успел, и ухватилась рукой за
его костыль.
— Хочешь в кино? Говори — хочешь?.. Да я без денег проведу. Подожди!
Парень вздрогнул, покраснел и стал смотреть себе на пыльный сапог.
Когда журнал начался, билетерша оглянулась и поманила его. Теленок
заморгал. Она была худющая, маленькая, а он на полголовы выше и года на два
старше. Она ввела его в фойе и заперла дверь на засов. В зал она засеменила
впереди него, а он ковылял за ней, ни на шаг не отставая.
Фильм давали невероятно популярный, народу набилось полно. Люська
посадила солдатика на свой стул, а себе принесла табуретку из фойе. Она,
если верить ее записной книжке, уже сорок два раза видела "Жди меня". И
теперь, смотря в сорок третий раз, заранее улыбалась в смешных местах и,
чуть шевеля губами, произносила все, что за ней послушно повторяли герои и
героини.
Она чувствовала, что парень смотрит на нее, а не на экран. Люська
слегка косила глазами, и солдат тотчас отворачивался. Перед самым концом
фильма она побежала открывать двери. Парень вышел последним и остановился.
— Пока!-- сказала она.
Он не ответил и с места не сдвинулся.
— Между прочим, меня Люсей звать.
— А я Нефедов.
— До свидания, Нефедов. Между прочим, я завтра в первую смену.
Последний сеанс в два часа.
Солдатик кивнул и заковылял прочь. Она не стала смотреть ему вслед,
закрыла за ним тяжелую дверь и задвинула засов.
Назавтра Нефедов пришел к двум. И Люська провела его в зал. Наблюдать
за тем, как он смотрит, было интересно. То он замрет, то на губах блуждает
робкая улыбка, а то вдруг глаза становятся испуганными. Она помнила, что
дальше на экране произойдет, и старалась угадать, как он отнесется. Она
показывала ему свой фильм и переживала.
Он был не такой, как другие, этот Нефедов. Словам других она не верила
ни на грош, а тому, что сказал бы он,-- да, поверила бы. Но он все время
молчал. Только то и дело забывал про кино и смотрел на Люську, пока она не
напускала на себя сердитость.
Ее смена кончилась. На четырехчасовой сеанс проверяла билеты Фаина
Семеновна. Люська вышла вместе с Нефедовым. У выхода ее тронул за локоть
директор.
— Зайди ко мне,-- тихо сказал он.
— Зачем?
— Дело есть!
Люськина рука лежала на костыле Нефедова, и солдат сжимал ей пальцы.
Она освободила руку и убежала, ничего ему не сказав.
Фаина Семеновна, мимо которой она прошла, покачала головой и сделала
большие глаза. Директор пропустил Люську в кабинет, закурил, красиво пускал
дым, молчал. Она ждала, сложив руки на груди. Он прикрыл дверь, усмехнулся.
— Не бойсь, запирать не буду.
— И не боюсь.
— Давно этим занимаешься?
— Чем?-- не поняла она.
— Не прикидывайся, я ведь по-хорошему. Пропускаешь, а деньги в карман.
Все вы одинаковые.
Она молчала.
— Хорошо, что не отпираешься. Я все видел. Стоял сзади и видел.
Директор поднялся из-за стола, протопал из угла в угол кабинета, почти
задев Люську плечом.
— Ну, провела,-- сказала она.-- И что же?..
— Государство обманываешь, не меня, Люся Немец,-- сухо заметил он.--
Товарища Сталина обманываешь. А еще с рекомендацией от Епишкина. И в зале
сидишь, уходишь с поста. Я ведь не раз указывал... Делиться когда будешь?
Половину надо отдавать. Я ведь не для себя — для Проката.
— Не брала я денег!
Удерживаться, чтобы не плакать, Люська училась с детства. И хотя это не
всегда получалось, на этот раз она не заплакала. Это было бы совсем ни к
чему.
— Садись,-- приказал директор, вдруг все решив.-- На мое место садись.
Она послушно села в кресло. В нем свободно могла уместиться еще такая
же девчонка, как она. Он подошел сзади, погладил ее по шее, потом рука его
скользнула ей на грудь. Она вскочила, отбежала.
— Значит, не хочешь у нас работать? Противишься руководству. Ладно!
Стало быть, вынь в правом ящике бумагу. Пиши! Так пиши: "Директору
кинотеатра "Аврора"". Написала?.. Пиши дальше: "Заявление. Прошу меня
уволить по собственному желанию". Так... теперь ставь подпись. Можешь
жаловаться в Прокат, но не советую.
— Подумаешь, даже лучше!
Люська облизала палец, вымазанный в чернилах, повела плечом и вышла, не
попрощавшись.
Тротуар был скользкий. Она поежилась от белых хлопьев, нехотя падающих
на нее. Шел первый снег в эту осень. Нефедов терпеливо стоял у афиши,
опершись о костыль, ждал ее.
— Уволили,-- сказала Люська.
Он взял ее руку, держал и молчал. Ему хотелось ее утешить, помочь ей,
но он не знал, как это сделать. Хотел снять ватник, чтобы укрыть ее от
снега, и застеснялся.
— Знаешь чего?-- сказал Нефедов.-- Айда в госпиталь...
— Зачем?
— Там тепло.
— Ты вообще-то из какой палаты?
— Из седьмой я...
— Из седьмой? Туда я не хожу. Я только к тяжелым, которые не могут
вставать. А ты выздоравливающий...
— Пойдем к нам. Главврача я упрошу — он тебя санитаркой возьмет.
Целый день будем видеться.
— Чудак ты, Нефедов!-- она ласково на него посмотрела.-- Да если
санитаркой пойду, ко мне целыми ротами приставать будут, а ты будешь
смотреть.
— Пускай только попробуют! Я костылем так врежу, что враз отвяжутся.
— Как будто у них своих костылей нет... Ну, ладно, мне домой пора,
мать с ума сойдет.
Люське хотелось остаться одной. Она дрожала — то ли от холода и
сырости, то ли от усталости.
— А завтра?-- спросил он, глядя на нее испуганными глазами.-- Завтра
придешь? Придешь завтра? ..
Она чуть заметно повела плечами и убежала.
Директор "Авроры" открыл окно, отодвинул занавеску, вдохнул сырой
воздух. Два силуэта привлекли его внимание, и он сразу узнал их. На углу,
возле входа в его кинотеатр, уволенная билетерша рассталась с одноногим
безбилетником.
НЕФEДОВ И НЕФEДОВА
С некоторых пор мать стала присматриваться к Люське внимательнее.
Люська чувствовала, что мать ею недовольна. Не бранит ее, конечно,
осторожничает, знает ведь, что дочь огрызнется. Но и не так ласкова мать,
как прежде. У Олега, так у того все на лице написано, а у Люськи теперь
тайны. Видно, что мать расспросить порывается. То и дело очень хочет
спросить и о том, и о сем, но удерживается, потому что Люська молчит, и что
происходит, не понять.
Люська влюбилась, как же. Вот смеху-то! Ну, допустим. Допустим,
влюбилась. Матери, которая уже навоображала в голове с три короба, что тоже
понятно, на всякий случай хочется предостеречь, и она говорит как бы
нейтрально:
— Смотри, доченька, не наделай глупостей!
— Да о чем ты, ма? Чепуха какая!
Люська заранее знает все, что мать ей скажет. Ну чего она может ей
посоветовать?
— Осторожно, Люся, веди себя. Ты еще неопытная, сейчас, знаешь, какие
люди стали? Война все человеческое повытравила, а все животное повылезало.
Если что, отец мне не простит.
У матери-то все просто было, а тут... Но уж если ты, мать, считаешь,
что твоя дочь дурой растет, так раньше надо было беспокоиться. Поезд ушел.
Мало ли чего тебе в голову лезет! Теперь дочь, можно считать, взрослая, хоть
ты ее и числишь несмышленышем. Раз взрослая, может и личные тайны иметь. И
потом, война войной, а жизнь-то проходит, как песок между пальцев.
Хочется матери его увидеть. Можно подумать, она сразу разберется,
хороший он или плохой. Зачем ей его видеть, если дочь сама еще не понимает.
Настроишься слишком серьезно, а потом поссоримся. Мать обязательно сразу
заметит:
— Вот-вот! Предвидела ведь. Так и вышло.
Стало быть, гораздо удобнее, если мать ничего не знает, ведь тогда и
предвидеть ей нечего. Сперва Люська сама разберется. Ты спи себе спокойно,
дорогой товарищ мать, на улицу вечером по двадцать раз встречать не выбегай.
А хочешь попусту нервы тратить — беспокойся на здоровье, если считаешь, что
дочь у тебя дебилочка.
Люське ясно, конечно, почему мать беспокоится. Пришла она недавно домой
вечером, а Олег — кто его за язык тянет?-- говорит:
— Все знаю! Я тебя возле госпиталя видел! На скамейке обнималась — с
одноногим.
— Знаешь, Немец, и молчи! Не твое дело!
Происходящее его, Олега, совершенно не касается: хоть он и брат, но
младший. Олег обиделся.
— Думаешь, не понимаю? Сам знаю, что не мое дело. Просто тебя с
одноногим видел, и все! Он что — твой жених?
— Не зови его одноногим! У него, между прочим, имя есть: Нефедов он.
— Пускай Нефедов. Мне все равно. Да ты не бойся, я матери ничего не
сказал.
— Я и не боюсь.
— И не бойся! Только... Мать-то думает, что это не Нефедов. Она
беспокоится, что это Косой за тобой ударяет.
— Она что — ненормальная?
— Нормальная! Косой же приходил — она видела. Косого она возле нашего
дома видела, а Нефедова — нет.
— Косого я сразу прогнала. Велела, чтобы он на глаза мне не появлялся.
— Дура ты! Мало ли что велела... Так он тебя и послушает! Я теперь из
школы домой боюсь ходить. Их много, они знаешь что у плотины творят?..
Дела шайки Косого у плотины известны были всему городу. Люська знала
еще побольше Олега, потому что ей Косой кое-чем похвалялся.
Начал он приставать к Люське, еще когда она в кино билетершей работала.
Люська с ним старалась не болтать и на работе его не очень боялась: народу
там кругом полно, по вечерам милиционер дежурит, и военный патруль норовит в
кино время скоротать. Но Косой выжидал, когда никого не будет,
останавливался возле Люськи и говорил всякие глупости насчет ее прелестей.
Да еще руками норовил ее ухватить. Люська кричала:
— А ну, убери руки!
Тут обычно люди с билетами подваливали, и Косой исчезал, разве что
глазами зыркал и злобно цедил что-то сквозь зубы.
Вскоре Люську выгнали из кино.
Раз она из госпиталя возвращалась, уже когда ее санитаркой туда
временно на подмену взяли,-- без денег, но за питание. Она издали усмотрела,
что вся шайка Косого толчется на плотине у ларька с надписью "Мороженое". У
них проволочные крючки — за возы сзади цепляться на коньках и по замерзшим
колеям ехать. Они мальчишек подкарауливают и крючками за валенки цепляют.
Упавшего подтаскивают к забору, окружают компанией и срезают коньки. Если
сопротивляешься — еще и бьют, а коньки продают на рынке. Ребята плачут, а
дружки Косого над ними издеваются.
Бежит Люська домой быстро, задыхаясь, уже и холода не чувствует, и
темноты не замечает, остался страх один. Обойти бы эту компанию ...
