Юрий Бондарев. Последние залпы
страница №3
...мокрый от росы парк.Повозки хозвзвода, покрытые брезентом, стояли под оголенными липами.
Сверкала в складках брезента влага, желтели вороха листьев, занесенные на
повозки взрывной волной. Лиловый дым, не рассеиваясь в сыром воздухе,
висел над дорожкой аллеи, над багровой гладью водоема.
Новиков быстро шел, почти бежал по главной аллее к воротам, смотрел
сквозь ветви на высоту; трассы танковых болванок пролетали над ней, частые
вспышки мин покрывали скаты.
Плотный гул, выделяясь особым сочным бомбовым хрустом дальнобойных
снарядов, нарастал, накалялся слева, в стороне города, и как бы сливался с
упругими ударами танковых выстрелов справа.
И Новиков понял - началось... Это должно было начаться.
Странная мысль о том, что началось слишком рано, что он не успел что-то
доделать, продумать, скользнула в его сознании, но он никак не мог
вспомнить, что именно.
Когда по рыжей траве, облитой из-за спины зарей, Новиков взбегал по
скату, справа взвизгнула светящаяся струя пулеметной очереди, пролетела
перед грудью. Новиков, удивленный, посмотрел и сразу увидел далеко правее
ущелья, в красных полосах соснового леса, черные тела трех танков, будто
горевших в золотистом Дыму.
"Что они, из ущелья вышли?" - мелькнуло у Новикова.
Ремешков упал, с одышкой пополз, припадая лицом к земле, вещевой мешок
опять, как горб, колыхался на спине, и не то, что Ремешков упал и полз, а
этот до отказа набитый чем-то мешок внезапно вызвал в Новикове злость.
- Опять с землей целуетесь? Опять дурацкий мешок?
Ремешков вскочил, невнятно бормоча что-то, оскальзываясь по мокрой
траве, бросился за Новиковым на вершину высоты. Здесь, на открытом месте,
он чувствовал свое тело чудовищно огромным и пришел в себя только на
огневой позиции, сел прямо на землю, как сквозь пелену различая лица
людей, станины орудий, между станин открытые в ящиках снаряды, фигуру
Новикова.
- Если в другой раз будете по-глупому заботиться обо мне, я вам этого
не прощу! - услышал он громкий голос Новикова и заметил
виновато-растерянное лицо младшего лейтенанта Алешина рядом с ним.
- Товарищ капитан! Овчинников у телефона, ждет команды! - крикнул
кто-то.
- Передать орудиям: приготовиться, но огня не открывать! - скомандовал
Новиков и, слегка пригибаясь в ходе сообщения, спрыгнул в ровик НП.
Все, кто был в ровике, - невыспавшиеся, с помятыми лицами разведчики и
связисты - сидели на корточках вокруг толстого бумажного немецкого мешка,
доставали оттуда галеты, сонно жевали и посмеивались. Увидев Новикова,
заторопились, стали отряхивать крошки с шинелей; кто-то сказал:
- Кончай дурачиться, Богатенков!
Заряжающий первого орудия Богатенков сидел по-турецки на бруствере,
спиной к Новикову, откусывал галету и, не оборачиваясь, говорил со
спокойной веселостью:
- Меня, Горбачев, ни одна пуля не возьмет. Я ж шахтер. Земля меня
защищает. Это ты рыбачок, так тебе вода... Всю войну на передовой, в конце
не убьет! Понял?
- А ну, слезь! Капитан пришел, слышишь, шахтер?
Командир отделения разведки старшина Горбачев, подбрасывая на ладони
великолепный финский нож, блестя черно-золотистыми глазами, приветливо
улыбнулся Новикову как бы одними густыми ресницами, толкнул плечом
Богатенкова:
- А ну, слазь! - и, посмеиваясь, заговорил: - Смотрите, что фрицы
делают... Крепкую заваривают кашу. Пожрать не дали. Тут еще пехота
чехословацкая подошла, товарищ капитан. Впереди нас окапываются... Видели?
В расстегнутой на груди гимнастерке, небрежный, гибкий, стоял он перед
пустым снарядным ящиком, доски глубоко были исколоты финкой, - видимо,
только что показывал мастерство каспийского рыбака: положив на ящик руку,
быстро втыкал финку меж раздвинутых пальцев.
- Цирк устроили? - строго спросил Новиков, хорошо зная хвастливый нрав
Горбачева. - Богатенков, вы что? Судьбу испытываете? А ну вниз! Еще увижу,
обоих под арест!
Богатенков повернул молодое, кареглазое, красивое ровной смуглотой
лицо, при виде Новикова оробело крякнул, поспешно сполз в ровик и, так
одергивая гимнастерку, что она натянулась на крепкой груди, забормотал:
- Да тут разговор всякий, товарищ капитан... Разрешите к орудию,
товарищ капитан?
- Идите!
Старшина Горбачев, втолкнув нож в чехол на ремне, вразвалку подошел к
двум ручным пулеметам ДП на бруствере, щелкнул ладонью по дискам, сказал
сожалеющим голосом:
- Эх, товарищ капитан, как же это Овчинников пулеметик забыл?
Переправить бы надо.
- По места-ам! - скомандовал Новиков.
То, что увидел Новиков в стереотрубу, сначала ничего не объяснило ему
толком. Весь берег озера и поле впереди и слева от высоты были усеяны
вспышками танковых разрывов; неслись над полем, перекрещиваясь, трассы;
пулеметы, не смолкая, дробили воздух. Со звоном хлопали немецкие
противотанковые пушки.
Новиков увидел их в кустах на том берегу озера, метрах в двухстах от
огневых позиций Овчинникова. Стреляли они вправо от высоты, туда, где были
врыты в обороне наши тяжелые танки пятого корпуса - правые соседи, о
которых говорил Гулько. Но странно в первые секунды показалось Новикову:
наши танки не отвечали пушкам огнем, их бронебойные трассы летели в
сторону соснового леса, откуда давеча обстреляли Новикова три немецких
танка. Теперь их не было - вошли в лес. И сейчас Новиков до отчетливости
разглядел уже все. Левее леса из темного, глухо клубящегося туманом
ущелья, будто прорубленного в горах, по шоссе муравьиной чернотой валил,
двигался плотно слитый поток танков, длинных тупорылых грузовиков, лилово
сверкающих стеклами легковых машин, бронетранспортеров, людей; растекаясь,
поток этот медленно раздвигался, как ножницы, в сторону леса, куда вошли
три передовых танка, и влево, в сторону северной оконечности озера, где в
трехстах метрах от разбитого моста, в минном поле, стояли орудия
Овчинникова.
То, что левая колонна, вырываясь из ущелья, неудержимым валом валила по
шоссе, стиснутая, прикрытая бронированной стеной танков, расчищающих
проход к озеру, было понятно Новикову: навести переправу, прорваться в
Чехословакию. Но удивило то, что правая колонна скатывалась из ущелья
прямо по долине к лесу, в направлении восточной окраины города, подходы к
которому были заняты нашими танками и истребительной артиллерией, - этого
он не ожидал.
Новиков на секунду оторвался от стереотрубы, огляделся. Дым застилал
всю западную окраину Касно, ничего не видно было там, только острие
костела багрово светилось в пепельной мгле. Гул непрерывной артиллерийской
пальбы толчками доходил оттуда - немцы атаковали и там.
И Новиков понял: немцы снова пытались взять город с запада, рассчитывая
этим облегчить прорыв всей или части вырвавшейся из окружения в Ривнах
группировке на севере - к границе Чехословакии.
"Ах, так вот оно что!" - с чувством понятого им положения и даже с
каким-то сладким облегчением подумал Новиков и подал команду:
- Приготовиться! Овчинникова к телефону!
С гулом, будто остановившись над высотой, треснул дальнобойный
бризантный; из рваного облака, возникшего над орудием, ринулись осколки,
зашлепали впереди ровика.
Старшина Горбачев, следя за передвижением левой колонны, окруженной
танками, вроде бы улыбнулся одними трепещущими ресницами.
- Кончай ночевать! - и ногой задвинул мешок из-под галет в нишу,
посмотрел на Новикова с заостренным ожиданием. Телефонист Колокольчиков,
пригнувшись над аппаратом, беспрерывно, осиплым тенорком вызывал орудия
Овчинникова. Орудия не отвечали.
- Ну? Что? - поторопил телефониста Новиков. - Связь!
Он глядел на бурые навалы позиции Овчинникова, на кусты возле нее,
густо усеянные разрывами. От кустов этих бежала зигзагами человеческая
фигурка, падала, ползла, вставала и вновь бежала сюда, к высоте. Колонна,
все вытекая из ущелья на шоссе, толстым потоком неудержимо катилась на
орудия Овчинникова. И, тускло отсвечивая красным, первые танки в голове
колонны ударили из пулеметов по этой одиноко бегущей фигурке, трассы
веером мотнулись вокруг нее.
- Ну? - Новиков резко оторвался от стереотрубы. - Что там,
Колокольчиков? Быстрей!..
Тот моргнул растерянно-беспомощными глазами, сказал шепотом:
- Не отвечают... Связь порвана... Перебили. Я сейчас, я сейчас... по
связи, - и, опустив трубку, начал медленно подыматься в окопе, зачем-то
старательно отряхивая землю с рукавов шинели.
- Бросьте свою чистоплотность! - крикнул Новиков и, теряя терпение,
указал в поле: - Вон там идут по связи от Овчинникова! Видите? Давайте
навстречу, по линии! Чего ждете?
- Разрешите, товарищ капитан! Как на ладони вижу. Я и пулеметик
захвачу. - Покачивая плечами, придвинулся к нему Горбачев,
жгуче-золотистые глаза его спокойно и вроде как бы не прекословя блестели
Новикову в лицо. - Оставайся у аппарата, парнишка, - и оттолкнул связиста
в ровик. - Куда он в мины полезет? Я здесь все как свои пять пальцев...
- Возьмите с собой Ремешкова, - приказал Новиков. - Возьмите его...
Колокольчиков, как будто ноги сломались под ним, сел на дно ровика
около аппарата, с ненужным усилием стал продувать трубку, а дыхания не
хватало. Видно было: он только что - в одну секунду - мысленно пережил
весь путь от высоты до орудий Овчинникова.
Новиков, соразмеряя расстояние между орудиями Овчинникова и катящейся
массой колонны, понимал, что Овчинникову пора открывать огонь. Пора... Он
думал: после того как передовые немецкие танки увязнут в перестрелке,
натолкнувшись на орудия, и на минном поле он, Новиков, откроет огонь с
высоты вторым взводом Алешина - во фланг им, сбоку.
Не слышал он за спиной невнятного бормотания Ремешкова, вызванного от
орудия Горбачевым. Всем телом как-то изогнувшись, неся ручной пулемет,
выпрыгнул из окопа Горбачев, и вслед за ним выполз на животе Ремешков,
елозя по брустверу ботинками, онемело открыв рот, и исчез, скатился по
краю высоты вниз. Новиков поискал глазами человека, что бежал от
Овчинникова, - маленькая фигурка распластанно лежала на поле, ткнувшись
головой, разводя ногами, словно плыла, а струи пуль все неслись к ней,
выбивая из земли пыль.
"Ну, огонь, огонь! Что там медлят? Пора! Открывай огонь, Овчинников!" -
хотелось крикнуть Новикову, теперь уже не понимавшему, почему там медлят.
Это был предел, после которого была гибель.
Почти в ту же минуту рваное пламя вырвалось из земли, где темнели
огневые позиции Овчинникова, мелькнули синие точки трасс, впились в черную
массу колонны. Будто короткие вспышки магния чиркнули там.
Одновременно с орудиями Овчинникова справа ударили иптаповские батареи,
врытые в землю танки.
- Начал!.. - крикнул кто-то в окопе за спиной. - Начал! Овчинников
начал, товарищ капитан! Соседи начали!..
"Теперь только беглый огонь, только беглый, ни секунды промедления! Ни
секунды! Давай, Овчинников!" - с отчаянным чувством азарта и облегчения
подумал Новиков. Он увидел, как низко над землей снова остро вылетело
пламя из орудий Овчинникова, как в дыму засуетились на огневой позиции
появившиеся люди, и Новиков чувствовал сладкие привычные уколы в горле -
знакомое возбуждение начавшегося боя.
- Товарищ капитан! Начинать? Товарищ капитан, начинать? - услышал
Новиков звенящий голос младшего лейтенанта Алешина, но не обернулся, не
ответил.
Колонна, катившаяся по шоссе темной массой на орудия Овчинникова,
замедлила движение, прикрывавшие ее танки с прерывистым ревом круто
развернулись позади колонны, переваливаясь через шоссе, съехали на целину
и, покачиваясь тяжело и рыхло, все увеличивая скорость, поползли к голове
колонны. Там, обволакиваясь нефтяным дымом, горели три головных танка.
Изгибаясь змейками, пульсировал в этой черноте огонь.
С чугунным гулом ползущие по целине танки, очевидно, издали засекли
орудия Овчинникова. Высокие столбы земли выросли вокруг позиций. Новиков
приник к стереотрубе. Орудия исчезли в закипевшей мгле, длинные языки
пламени лихорадочно и горизонтально вылетели оттуда, - Овчинников вел
огонь.
Две приземистые, глянцевито-желтые легковые машины, что двигались в
центре колонны под прикрытием четырех бронетранспортеров, ярко и розово
сверкнув стеклами, плоскими жуками расползлись по шоссе, повернули на всей
скорости назад, запрыгали на рытвинах, мчась по полю в сторону соснового
урочища, к ущелью, откуда все вытекала колонна.
В середине колонны из крытых брезентом машин стали поспешно спрыгивать
фигурки немцев, бросились в разные стороны, скачками побежали за танками -
вся котловина засветилась автоматными трассами.
И Новиков, со злой досадой увидев, как умело ушли из-под огня
офицерские легковые машины, видя, как тяжелые танки, непрерывно выплевывая
огонь, упорно двигались к позиции Овчинникова, подумал: "Вот оно...
пора!.." - и лишь тогда посмотрел в сторону орудий Алешина, на сутуло
замершие фигуры солдат.
- Внимание-е! - подал он команду особенным, страстным, возбужденным
голосом. - По головным танкам - бронебойным, прицел постоянный. - Он
сделал короткую паузу и выдохнул: - Ого-онь!
Резкий грохот, сотрясший воздух на высоте, горячо и больно толкнул в
уши. Новиков не расслышал команд Алешина на огневой - все звуки покрыл
этот грохот.
Стремительные огни бронебойных снарядов мчались от высоты туда, в
плотный жирный дым, затянувший орудия Овчинникова, голову колонны и танки
в котловине. Дым сносило к тускло-багровому озеру, он недвижно встал,
скопился в кустах, как в чаше. В просветах возникали черные, низкие
туловища танков: они как бы ускользали от бронебойных трасс, и Новиков с
отчаянной решимостью, незавершенной злостью, которая горела в нем сейчас к
тем людям, что защищенно сидели в недрах танков, готовые убить его, и
которых обязательно должен был убить он, крикнул:
- Наводить точнее! Точнее! Куда, к дьяволу, стреляете?
И, выпрыгнув из окопа НП, побежал к огневой позиции.
Он увидел снующего возле орудия Алешина; напряженно двигающиеся локти
наводчика Степанова; широкие разводы пороховой гари на скулах Богатенкова;
бросилось в глаза: большие, влажные пятна под мышками у него, огромные,
дрожащие от ярой спешки руки рывком бросали снаряд в дымящийся казенник.
Орудие откатывалось после выстрелов, брусья выбивало из-под сошников.
- Сто-ой! - скомандовал Новиков, переводя дыхание. - Младший лейтенант
Алешин! Бегом ко второму орудию! Быть там! Самому следить за наводкой!
Бегом! А ну от панорамы, Степанов! - властно крикнул он наводчику,
непонимающе вскинувшему к нему мокрое, тревожное лицо. - Быстро! - И, взяв
за плечо, оттолкнул его от прицела, приник к наглазнику, вращая маховики
механизмов.
Перекрестие прицела стремительно ползло по черноте дыма, выхватывая
путаницу трасс, оранжево-белые всплески огня, поймало, натолкнулось на
темный бок танка. Он на миг вынырнул из дыма. Новиков сжал маховики до
пота в ладонях, снизил перекрестие.
- Ог-го-онь! - и коротко нажал ручной спуск.
Трасса скользнула наклонной молнией к танку, как бы уменьшаясь в дыму,
врезалась в землю левее гусениц. Он ясно увидел впившийся огонек в землю.
Довернул маховик - пот сразу облил лицо, ожег глаза, - поднял перекрестие.
- Огонь!
Тонкая молния ударила в тело танка, искрой брызнул и исчез фиолетовый
огонек - скорее не увидел, а почти физически ощутил это Новиков. И, не
глядя больше на этот танк, не вытерев горячего пота со щек, снова
ищуще-торопливо повел прицел. Вновь он выхватил в просвете дыма живое,
шевелящееся туловище другого танка. Он шел к высоте, башня косо
развернулась, тоже выискивая, длинный ствол орудия дрогнул, застыл
наведенно. Черный, пусто-круглый глаз дула зорко целился, казалось, остро
глядел через панораму в зрачок Новикова, и в то же мгновение, считая
секунды, он нажал спуск. Трасса досиня раскаленной проволокой выметнулась
навстречу круглой, нацеленной в него смертельной пустоте, и тут же тугой
звон разрыва забил уши. Железно царапнули по стволу орудия осколки, желтый
удушающий клубок сгоревшего тола вывалился из щита. И оглушенный Новиков
успел заметить свежую воронку в четырех метрах перед левым колесом орудия.
Со странным чувством удивления, что этот снаряд не убил его, Новиков
глянул на расчет - все целы?
Заряжающий Богатенков со снарядом в руках стоял в рост среди стреляных
гильз, не нагнув головы, с упорной пристальностью смотрел на танки, точно
как тогда, на бруствере, испытывал судьбу.
- Что стоите? На коленях заряжать! - крикнул Новиков и, крикнув, припал
к прицелу, скрипнув зубами: сквозь дым четко чернел прицеленный в его
зрачок пустой глаз танкового дула. "Он или я?.. - мелькнуло у него в
сознании. - Он или я?.. Не может быть, чтобы он! Он или..."
Новиков надавил спуск; слившись с выстрелом, два танковых снаряда
ударили, взметнули землю впереди бруствера, на Новикова дохнуло волной
тола, но он не пошевелился, не оторвался от наглазника панорамы. В нем
будто все звенело от нервного возбуждения. В мире уже ничего не
существовало, ничего не было, кроме этого танка, этого немца в нем,
зорко-быстрыми движениями крутящего маховики, наводящего на Новикова
орудие... "Он или я?.. Он или я?.."
Танк, ослепляя, полыхнул двойным оскалом пламени; одновременно с ним
Новиков выстрелил два раза подряд; смутно унеслись вниз две трассы,
фиолетово блеснули в дыму, и опять Новиков не увидел, а физически
почувствовал, что не промахнулся. И, отирая пот онемевшими на маховике
пальцами, стряхивая жаркие капли со лба, с бровей, он как бы вынырнул из
противоестественного состояния нервного напряжения, когда все в мире
сузилось, собралось лишь в глазке панорамы.
- Товарищ капитан, товарищ капитан! - бился позади чей-то крик. -
Товарищ капитан...
- Ложи-и-ись!..
Крик этот, выделившийся из всех других звуков, заставил Новикова
поднять голову. В замутневшем небе впереди дугами сверкнули хвосты комет;
грубый, воющий скрежет шестиствольных минометов заколыхал воздух,
обрушился на высоту, и чем-то огромным, душным накрыло, придавило
задергавшееся орудие.
Отплевывая землю, плохо слыша, со звенящим шумом в ушах, Новиков
тревожными глазами оглянулся на расчет - люди лежали в дыму между
станинами, лицом вниз. И в первую же минуту сдавило горло, - показалось,
что на огневую прямое попадание. Темная, неподвижная фигура Богатенкова,
прижатая спиной к брустверу, выплыла из дыма в метре от Новикова, глаза
закрыты, брови недоуменно нахмурены, рука его забыто придерживала на
коленях снаряд.
- Богатенков!..
Богатенков приоткрыл глаза, особенно ясные, карие, изумленные чему-то,
словно, не веря, прислушивался к самому себе. Не ответив на зов Новикова,
он медленно отвел руку от снаряда, потом недоверчиво, наклоняя голову,
пощупал живот, слабо развел пальцы и, со спокойно-хмурым удивлением глядя
на измазанную кровью ладонь, сказал тихо, сожалеюще и просто:
- Напрасно это меня...
И с тем же изумленным лицом, будто прислушиваясь к тому, что уже не
могли слышать другие, повалился на бок, успокоенно и твердо прижался щекой
к земле, что-то беззвучно шепча ей.
Снаряд скатился по ногам от последнего его движения, ударил по сапогам
Новикова, и Новиков точно очнулся.
"Что это? Я не заметил, как его ранило? Это он звал меня "товарищ
капитан"? Его был голос? Как это могло убить его, а не кого-нибудь
другого, кто воевал и сделал меньше, чем он?.." И странно было, что нет
уже живого дыхания, спокойной силы, смуглой красоты Богатенкова, а то, что
называлось Богатенковым, было теперь не им - что-то непонятное, чужое,
тихое лежало возле бруствера, прижимаясь к земле, и это чужое, казалось,
уже сразу и навечно отдалилось от всех, но никто еще не хотел верить
этому. "Зачем он стоял в рост? Зачем? Верил, что его не убьют?"
- Перевязку! Быстро!..
Новиков крикнул это, понимая ненужность перевязки, и тотчас сквозь зубы
подал другую команду: "К орудию!" - но скрежет, удары и треск, вновь
покрывшие высоту, стерли его голос. Солдаты, поднявшие было головы, опять
приникли к земле - мины рассыпались вокруг огневой. И сейчас же все
вскочили, поднятые вторичной командой Новикова, - он стоял на огневой, не
пригибаясь, знал: так надо...
- К орудию! Степанов, заряжай!
И только сейчас все поняли, почему Степанов должен заряжать. Наводчик
Степанов, вздрогнув широким, конопатым лицом доброго деревенского парня,
растерянно озирался на тихо застывшего в неудобной позе Богатенкова,
схватив снаряд, ожесточенно втолкнул его в казенник, выговорил грудью:
- Насмерть! Товарищ капитан, "ванюши" по нас бьют! Это они!..
"Товарищ капитан... Это был его голос, Богатенкова... Что он хотел мне
сказать?"
- А-а!.. - продохнул Новиков, стискивая зубы, ища панорамой то место,
где как бы из разбухшей массы колонны с железным скрипом взметались в
разные стороны длинные хвосты огня. Видел: прямо оттуда, из колонны,
шестиствольные минометы обрушивали огонь на высоту и на берег озера, где
затерялись в пепельной мгле орудия Овчинникова.
- Осколочными! По колонне!..
Он выпустил более пятидесяти снарядов по колонне. Там закрутился смерч
- разлетались рваные куски, вставали факелы взрывов, несколько грузовых
машин, дымясь брезентом, неуклюже разворачивались на обочине, выезжая из
черно-красных вихрей. Фигурки немцев отбегали от шоссе, ползли в поле,
строча из автоматов. Тонкие малиновые перья вырвались из кузовов трех
сразу осевших грузовиков, беспорядочный треск, разбросанное щелканье
донеслись оттуда, - видимо, рвались боеприпасы.
- Снаряды! Снаряды!.. - раздался где-то в стороне, за спиной Новикова,
крик. Но этот крик скользнул мимо его сознания. Одновременно со взрывом
боеприпасов ощутимо сотрясли высоту, ворвались в звуки боя два других
полновесных взрыва. Сизые шапки дыма, колыхаясь, выплыли над мглой, в той
стороне, где были орудия Овчинникова.
"Что это там? Это он?"
Новиков резким доворотом подвел панораму в сторону взрывов. Он
всматривался сквозь обжигающий глаза пот, стараясь найти орудия
Овчинникова. От мысли, что Овчинников, окруженный прорвавшимися танками,
подорвал орудия, морозным холодом облило влажную спину Новикова. "Не может
быть, чтобы он сделал это!" Но, не соглашаясь с тем, что там уже погибли
люди, разбило орудия, он вдруг уловил в сумеречном дыму возле позиции
Овчинникова проступивший силуэт танка и, как пьяный, обернулся,
нетерпеливый, черный, страшный.
- Снаряд! Заряжай!
Степанов, грязно-потный, в размазанных пятнах гари, засучив по локоть
рукава, один стоял на коленях среди груды гильз - широкое лицо растерянно,
спекшиеся от пороха крупные губы силились улыбнуться Новикову и не
улыбались - дергались уголки их судорожно.
- Товарищ капитан!.. Снаряды... - прохрипел Степанов. - Снаряды
кончились. К передку расчет послал... За НЗ! И заодно Богатенкова взяли.
- Кой дьявол... помогут передки! Там двадцать снарядов! - выругался
Новиков. - Во взвод боепитания! Передайте мой приказ: все снаряды, что
есть, сюда! Немедленно! Подождите! Вода есть у вас?
И, рванув скользкий от пота ворот гимнастерки, облизнул шершавые губы -
жажда жгла его сухим огнем.
Степанов, торопясь, отцепил от ремня флягу, вытер горлышко, охотно и
услужливо протянул ее Новикову.
- Теплая только... - И, удержав дыхание, осторожно попросил: -
Разрешите закурить на дорожку?
- Давай!
Тогда Степанов, вмиг обмякший, налитый усталостью - все время бросал
снаряды в казенник орудия, - с красными от недавнего напряжения глазами,
сел прямо на закопченные гильзы среди станин, одубелыми пальцами начал
сворачивать самокрутку. Однако свернуть не смог - пальцы не гнулись. И
тихим, застенчивым было у него лицо сейчас, когда смотрел он, как Новиков,
запрокинув голову, жадно пил.
Но так он и не свернул самокрутку. Танковые снаряды вздыбили бруствер,
и Степанов просыпал табак.
- Пойду я!.. - подымаясь, прокричал он, беспокойно глядя на озеро,
буйно взлохмаченное фонтанами мин. - Эх, рыбы-то попортили - ужас! - И,
подняв карабин, пригнувшись, не спеша двинулся по высоте в крутую тьму
разрывов.
Новиков пил из фляги, не ощущая вкуса теплой воды; она лилась на шею,
на грудь его, не охлаждая, не могла утолить жажду.
"Были взрывы... Овчинников подорвал орудия? Там танки? - думал он,
испытывая колющую тревогу, пытаясь взвесить положение батареи. - Но люди,
как с людьми там?.. Не верю, что погибли все! Где Горбачев? Где Ремешков?"
- Когда будет связь? Почему так долго?
- Товарищ капитан, к телефону!
- Связь с Овчинниковым?
Новиков резким движением перемахнул через бруствер, спрыгнул в ровик,
почти вырвал трубку из рук связиста.
- Овчинников? - с надеждой спросил он, забыв в этот момент про номерное
обозначение офицеров, и произнес живую фамилию. Но тотчас, в потрескиванье
линии поймав голос майора Гулько, спрашивающего о потерях в батарее, он
заговорил вдруг преувеличенно спокойным, сухим тоном: - Дайте огурцов.
Беру последние огурцы для кухни, товарищ первый. Пришлите огурцов. Это
все, что я прошу.
- Пришлю сколько есть. Дам огурцов, - выделяя слова, ответил Гулько и
необычно, словно родственно был связан с Новиковым, добавил: - Обрати
внимание на Овчинникова и на переправу, мой мальчик. Обрати внимание.
Он снова будто ударил Новикова своей ненужной интеллигентной нежностью.
Новиков долго глядел перед высотой на слоистую мглу, закрывавшую орудия
Овчинникова. В шевелящейся этой мути, полной вспышек выстрелов, тенями
продвигались к озеру танки: железный, замирающий рев их, прерывистое
завывание грузовых машин рождали у Новикова впечатление, что там
сконцентрировалась ударная сила колонны. Остальная ее часть, не достигшая
района озера, - отдельные разбросанные машины, орудийные упряжки,
минометные установки на прицепах, группы людей - обтекала пылавшие обломки
грузовиков на дороге, горящие танки, стремительно уходила, разворачивалась
назад, к ущелью в лесу, откуда, - очевидно, по внезапному приказу, -
перестал вытекать правый поток колонны. (Видно было, как горели там,
справа, наши танки, врытые в землю.) И только двигался левый рукав колонны
к озеру, по направлению молчавших орудий Овчинникова.
"Прорвались к озеру? Смяли Овчинникова?" - мелькнуло у Новикова, и он,
чувствуя горячее нетерпение, повернулся к орудию:
- Где снаряды? Скоро снаряды?..
Почти слитный троекратный взрыв снова потряс высоту, аспидные шапки
дыма упруго всплыли из месива огня возле позиции Овчинникова. И вслед
мигнул горизонтальный всплеск выстрела. Опять мигнул. И Новиков понял:
танки, продвигаясь к озеру, вошли в минное поле, подрывались там, и там
живой взвод Овчинникова все еще вел огонь по ним...
"Молодец Овчинников! Молодчина! - хотелось отчаянно крикнуть Новикову.
- Молодец!.."
В то же мгновение скопище дыма растянулось над берегом, в просветах
блеснула вода, и Новиков отчетливо увидел: озеро наполовину было замощено
темными полосами понтонов, протянутых от левого и правого берега. Фигуры
немцев бегали вокруг стоявших на берегу грузовых машин, снимали круглые
тела понтонов. И стало ясно теперь: немцы обошли Овчинникова, прорвались к
озеру.
- Второе орудие! Алешина! - не скомандовал, а скорее глазами приказал
Новиков, и когда связист Колокольчиков вызвал второе орудие и когда
зазвенел в трубке возбужденный голос Алешина: "Товарищ капитан! Четыре
танка мои!" - Новиков оборвал его:
- Сколько на орудие снарядов?
- Одиннадцать! Сейчас подвезут еще!
- Посмотри внимательней на озеро. Видишь переправу?
- Вижу, товарищ капитан! - ответил Алешин и спросил быстро: - А как
Овчинников?
- Наводить точнее, все одиннадцать снарядов по переправе, давай!
Снаряды Алешина подняли воду около понтонов, что-то смутное и длинное
косо поднялось в воздух, упало в дым. Но две низкие грузовые машины не
попятились, не отъехали от берега, стояли неподвижно. И фигуры немцев
возились возле них, упорно стягивая, волоча грузное тело понтона.
"У них один выход - будут прорываться до последнего! Один выход!" -
подумал Новиков и крикнул связисту:
- Долго будете налаживать связь? Когда вы мне дадите Овчинникова?
Когда?
Телефонист Колокольчиков, весь хрупкий, беловолосый, светились капли
пота на кончике вздернутого носа, дул в трубку, дергал с бессильным
негодованием стержень заземления - делал все, что может делать связист в
присутствии начальства, когда нет связи.
- Вот что! Делайте что угодно, хоть по воздуху прокладывайте линию. Но
если через пять минут не будет связи с Овчинниковым, вы больше не связист!
- сказал Новиков жестко. - Мне необходима связь! Зачем вы нужны, если там
люди гибнут, а вы здесь стержень щупаете?
Жизнь человека на войне была для него тогда большой ценностью, когда
эта жизнь не искала спасения за счет других, не хитрила, не увиливала, и
хотя молоденький Колокольчиков не хитрил, а, лишь слабо надеясь, ждал,
когда проложат связь телефонисты Овчинникова, жизнь его потеряла свою
настоящую цену для Новикова, и Колокольчиков сознавал это. Не сказав ни
слова, приподнялся от аппарата, провел рукой по потному носу, расширяя
вопросительные ясно-зеленые глаза, как бы навсегда вобравшие в себя мягкую
зелень северных лесов, нестерпимую синь озер и весеннего неба.
Сразу с нескольких сторон ударили по высоте танки. Вслед за этим
короткие слепящие всполохи вертикально выметнулись откуда-то из лесу,
правее ущелья. Отрывисто, преодолевая железную одышку, заскрипели
шестиствольные минометы.
Все будто расплавилось в треске, в грохоте, высота стонала, ломалась,
дрожала, выгибалась, как живое тело, ровик сдвинуло в сторону. Чернота с
ревом падала на него. Новиков и связист упали рядом на дно окопа, дно
ныряло под ними, уши забило жаркой ватой, голову чугунно налило огнем.
Раскаленный осколками воздух проносился над ними. И навязчиво, неотступно
билась мысль о непрочности человеческой жизни: "Сейчас, вот сейчас..."
- Неужели конец, товарищ капитан? А?.. Неужели? - не услышал, а угадал
Новиков по серым губам Колокольчикова и увидел перед собой круглые, полные
тоски и ужаса мальчишеские глаза. Этот ужас словно мерцал - мигали белые
от пыли ресницы паренька.
И Новиков, оглушенный, туманно вспомнил ночь в роскошном особняке,
майора Гулько, спящих солдат, Богатенкова, пришивающего крючок, и этого
молоденького Колокольчикова, с неумелой нежностью обнимающего аппарат, и
сонное бормотание о каком-то колодце: ему снились колодцы в конце войны...
И, подавляя жалость к той ночи, Новиков взял связиста за плечо, с силой
потряс его, прокричал сквозь грохот, накрывавший ровик:
- Мне нужна связь с Овчинниковым! Понимаешь? Связь! Иначе нельзя!
Понимаешь! Мне нужно знать обстановку!
- Я сейчас... я сейчас... глаза только вот запорошило... - зашевелились
губы связиста, детское лицо было все серо от пыли, казалось незащищенным;
он торопливо потер кулаком глаза и, часто мигая, стал на колени, хрупкий,
тоненький. Рукавом стряхнул пыль на запасном аппарате, перекинул ремень
через плечо, вздохнул, вроде всхлипнул, по-мальчишески виновато сказал: -
Если что, товарищ капитан, то у меня матери совсем нету... сестра у
меня... А адрес в кармашке тут...
И, худенький, встал неожиданно проворно, не глядя по сторонам,
выпрыгнул из окопа и исчез, растаял, оставив после себя впечатление
чего-то чистого, весенне-зеленого (глаза, что ли?), легко и невесомо
ходящего по земле.
И через минуту, как только выпрыгнул он, исчез в горячей мгле разрывов,
крутившихся по высоте, сквозь грохот, как в щелочку, прорезался писк будто
живого существа - призывно зазуммерил телефонный аппарат. Новиков схватил
засыпанную землей трубку, в ухо его пробился лихорадочно частивший голос:
- Я от третьего, я от четвертого, - и, мгновенно поняв, что это от
третьего и четвертого орудия, то есть связь с Овчинниковым, он, не
выпуская из рук трубки, вскочил в рост, желая сейчас одного - остановить
Колокольчикова, рванулся к стене окопа.
- Колокольчиков! Наза-ад!.. Наза-ад!..
Но команду его заглушило, подавило пронзительно брызгающим визгом
осколков, огненно скачущими разрывами мин, - ничего не было видно перед
высотой, да и голос его уже не мог вернуть связиста. Новиков с тяжестью во
всем теле - стояли перед глазами худенькие плечи Колокольчикова - присел
подле аппарата, хватая трубку:
- Овчинников? Овчинников? Да что там замолчали, дьяволы? Что замолчали?
Отвечайте!
- Овчинникова нет, товарищ второй, - зашелестел в мембране незнакомый
голос. - Четвертое орудие погибло, и все там убитые. Нас окружили. У нас
Сапрыкин раненый. Я связист Гусев, раненый. Еще Лягалов раненый. А с нами
санинструктор. Я связист Гусев...
- Где Овчинников? - закричал Новиков, едва разбирая в шумах звук
потухающего голоса. - Овчинникова! Слышите?
- Овчинникова нет, к вам пробивается, а мы трое раненые - связист
Гусев, сержант Сапрыкин и замковый Лягалов. И еще санинструктор с нами, -
однотонно шелестел бредовый, слабеющий голос, - а снарядов, говорят, ни
одного нету... Пулемет только... Кончаю говорить... Я связист Гусев...
"Овчинникова нет, к вам пробивается!" Он ко мне пробивается? Зачем? Кто
приказал ему? Он бросил орудия? - соображал Новиков. - Орудия Овчинникова
не существуют?"
- Вы посмотрите, посмотрите, товарищ капитан, что там творится, перед
пехотными траншеями... Наши бегут, что ли?
"Кто это сказал? Разведчик, дежуривший у ручного пулемета? Да, это он -
стоит в конце ровика, расставив локти на бруствере, смотрит туда..."
- Товарищ капитан, видите? Наши?..
И все же Новиков не верил, не мог поверить, что Овчинников отходил.
- Товарищ капитан, снаряды! Снаряды есть! Снаряды принесли! - прокричал
Степанов, вваливаясь в окоп, размазывая пот на грязном лице. - Мы снаряды
несли, так они по нас чесанули! Эх, жаль стереотрубу, - сказал он, беря
пробитую осколками, лежавшую на земле стереотрубу, и хозяйственно, бережно
положив ее на бруствер, спросил: - А как они там... живы?
- К орудию снаряды! - ответил Новиков.
7
- Овчинников! Товарищ капитан! Овчинников!.. - метнулся за спиной
чей-то крик.
В ту же секунду на скате высоты выросли трое людей, без шинелей и
пилоток, держа автоматы наперевес, они были метрах в пятнадцати от орудия,
бежали, карабкались толчками, как слепые, на высоту - видимо, ни у кого не
было уже сил.
И Новиков увидел Овчинникова: в обожженной распахнутой телогрейке, с
темным, как земля, лицом, волосы слиплись на лбу, он зло махал пистолетом,
крича сдавленным голосом:
- К орудию! Бего-ом! За мной!
И ненужная команда эта в нескольких метрах от орудия, приказывающий
голос Овчинникова остро и жарко опалили Новикова - в горле сдавила, жгла
металлическая горечь.
Они перескочили через бруствер, лейтенант Овчинников, Порохонько и
Ремешков, задыхались хрипло - ничего не могли выговорить, поводя мутными
глазами. Порохонько повалился на землю, кусая сухие, обметанные копотью
губы, просипел:
- Пи-ить, братцы, глоток воды!.. - и все искал взглядом флягу, не
выпуская как бы прикипевший к ладоням раскаленный автомат. Ремешков сел на
станину, не было вещмешка, плечи ходили то вверх, то вниз, и он
исступленно прижимал что-то под насквозь потной и грязной гимнастеркой, на
выпукло-крепкой скуле кровоточила широкая ссадина, как от удара чем-то
железным. Он бормотал взахлеб:
- А Горбачев, Горбачев где? За нами шел он... прикрывал нас... Где он?
Лейтенант Овчинников не упал, не сел на землю, нетвердо стоял,
пошатываясь на обессиленно дрожащих ногах, обросшие щеки за несколько
часов глубоко ввалились, вся сильная, мускулистая фигура его ссутулилась,
и сухим, диким блеском горели глаза.
- Прицелы, - прохрипел он и, ткнув в грудь Ремешкова зажатым в словно
окоченевших пальцах пистолетом, подрубленно опустился на станину орудия,
сжал голову руками.
- Орудие Ладьи с расчетом погибло. Танки... - негромко выговорил он,
уставясь в землю налитыми болезненным блеском глазами. - Туча танков,
бронетранспортеров... шли напролом, стеной... окружили нас... Расчет
Сапрыкина стоял до последнего... четверо убитых, трое раненых... там
они... там, - повторил он и, зажмурясь так, что оттененные синевой веки
его нервически задергались, выкрикнул с неистовством:
- Прицелы! Прицелы сюда, Ремешков!
Новиков шагнул к Овчинникову, за подбородок поднял его голову, очень
медленно сказал:
- Мне прицелы твои не нужны, - и спросил без намека на жалость: -
Контужен?
- Вот здесь, - выговорил Овчинников, закрыв глаза, потирая под
изодранной пулями телогрейкой левую часть груди. - Вот здесь крыса грызет,
лапками копошится, раздирает... от виденной крови... Я все сделал, все...
Понимаешь, Дима.
Он назвал Новикова по имени.
- Нет, - неверяще ответил Новиков. - Не понимаю. Где люди? Где люди,
лейтенант Овчинников?
Он не испытывал жалости к Овчинникову, как не испытывал жалости к себе:
то, что порой разрешалось солдату, не разрешалось офицеру. До последней
минуты не мог согласиться, что Овчинников даже в состоянии полного
разгрома ушел от орудий, оставив там людей, которые жили еще...
- Так вон ка-ак, - опадающим голосом, вдруг произнес Овчинников и
открыл глаза, в упор встретясь с безжалостным, непрощающим взглядом
Новикова. - Вон ка-ак? Арестуешь? Под суд отдашь? На, бери! Я готов! Я на
все готов. Я десять танков сжег... а это не в счет! Не в сче-ет?..
С перекошенным лицом он бросил под ноги пистолет, рванул на себе
офицерский пояс, стараясь расстегнуть его, потянулся к погонам под
телогрейкой.
- Отдавай под суд!.. Отдавай!
- Прекрати истерику! Встань! - тихо приказал Новиков и, когда
Овчинников, как-то ослабнув, встал, весь растерзанный, опустошенный
бессмысленным взрывом ярости, он опять приказал: - Подыми пистолет. Вон
там, за ровиком, землянка. Даю тебе час. Выспись. Приди в себя. Марш!
- Товарищ капитан, гляньте-ка, что это они? А? - послышался сзади голос
Степанова.
- Что там?
Нежаркое осеннее солнце поднялось в скопившейся хмари над грядой
Карпат. Жидкие, косые полосы его лились в котловину, гремевшую боем. Она
светилась автоматными трассами, вспышками выстрелов, густым пламенем
горевших танков. Столбы разрывов сплошной стеной вырастали и там, где была
позиция Овчинникова, и там, на блестевшем озере, где наводили переправу
немцы: вела огонь наша артиллерия из города. Смутные квадраты танков,
обтекая минное поле, отходили к лесу, к ущелью. Они отходили - это было
ясно Новикову. Может быть, утро мешало им. И внезапно там, со стороны
орудий Овчинникова, дважды мелькнуло горизонтальное пламя в направлении
танков. И Новиков с дрогнувшим сердцем, не сомневаясь, что это стреляло
еще какое-то живое орудие, быстро посмотрел на Овчинникова - землистая
серость покрыла тиком дергавшееся лицо лейтенанта.
- Горба-ачев?! - прошептал Овчинников. - Вернулся?
Он дикими глазами взглянул на Новикова и, тогда окончательно поняв все,
рванулся, гибко, по-кошачьи перескочил через бруствер, огромными,
нечеловеческими скачками побежал вниз по скату в сторону орудий;
неистовыми крыльями бились на ветру, мотались прожженные полы его
распахнутой телогрейки.
- Наза-ад! Наза-ад! - закричал Новиков, бросаясь к брустверу. -
Наза-ад! Овчинников!
Овчинников, не пригибаясь, в рост уже бежал по полю, миновал пехотные
траншеи, падал, вставал и вновь огромными скачками бежал к орудиям.
Низкая автоматная очередь огненной струей полоснула по нему сбоку,
затем спереди и слева, но он не изменил направления, даже голову не
пригнул - видно было, как, цепляясь за кусты, карабкался по скату
котловины к возвышенности, там в коричневом тумане темнели силуэты танков.
Он выбежал на возвышенность, на мгновение отчетливо видимый на голом
месте, и тотчас справа, из дыма, где шевелились перед минным полем танки,
вылетел длинный огонь, другой огонь взорвался под ногами Овчинникова.
Он, сделав еще два шага, заваливаясь назад, упал на колени, замедленным
жестом провел ладонью по голове, будто приглаживая волосы, и плоско упал
грудью на то самое место, огнем пыхнувшее под ногами, и вытянул руки
вперед. И неожиданно для Новикова, до физической боли стиснувшего зубы,
распластанное тело Овчинникова задвигалось, извиваясь, поползло по
возвышенности к кустам, к тому невидимому орудию, которое только что
стреляло.
Двое людей в зеленом вышли справа из кустов, огляделись и, пригибаясь,
зашагали к Овчинникову. Потом огненная точка коротко сверкнула там: это
был выстрел из пистолета. Двое в зеленом одновременно легли. Один из них
привстал, неприцельно пустил очередь над головой Овчинникова, и тот снова
выстрелил три раза.
- У пулемета! - Новиков с бешенством спрыгнул в ровик и кинулся к
ручному пулемету, за которым, горбато согнув спину, стоял разведчик,
вжимаясь щекой в ложу.
Ринувшись на бруствер, упав на пего грудью возле разведчика, Новиков
крикнул:
- Видишь фрицев? Отсекай их! Кор-роткими! Давай!
- Живым хотят взять. Ясно... - сквозь зубы сказал разведчик, и плечо
его затряслось от дрожи пулемета.
Фонтанчики пыли взбились, замельтешили справа и выше немцев, перешли,
заплясали на узком пространстве, отделявшем Овчинникова от них. Крупные
капли пота выступили, выдавились на медно-красном напрягшемся лице
разведчика. Диск кончился. Ударом выщелкнув его из зажимов, разведчик
поспешно схватил новый диск, завозился с ним, никак не мог вставить в
пулемет - руки тряслись. С придыханием выговорил:
- А если убью лейтенанта?.. Товарищ капитан, если убью...
- От пулемета, - шепотом, едва слышно сказал Новиков, ударил по диску,
припал к пулеметной ложе, горячей, мокрой от ладоней разведчика, и
выпустил две короткие очереди по отползавшим в кусты немцам и не поверил
тому, что увидел.
Овчинников медленно, живуче вставал, опираясь руками о землю; встал,
пошатываясь, в распахнутой телогрейке и, клоня голову, сжав пистолет в
опущенной руке, толчками пошел влево, к кустам, где было орудие. Двое
немцев выскочили из кустов наперерез ему. И фигурой своей он надвинулся,
загородил их. Немцы по нему не стреляли.
"Что это? Зачем? Что там?" - скользнуло с обжигающей болью в сознании
Новикова, отдернувшего палец от спускового крючка. И в ту же минуту,
поняв, почему не стреляли по Овчинникову немцы ("Да, да, хотели взять
живым, им нужен "язык"!"), он, еще не веря, что делает ("Зачем? Я не имею
права! Не имею!.."), нажал спусковой крючок - весь диск вылетел одной
длинной строчкой.
Когда же он, придя в себя и как бы все видя через желтый песок в
глазах, отпрянул от пулемета, ни немцев, ни Овчинникова около кустов не
было. Никого не было...
Он зачем-то посмотрел на ручные часы и так, глядя на них, опустился на
дно окопа, возле безмолвно глядевшего на него связиста. Потом туманно
увидел что-то отвратительно длинное, белесое, ползущее по рукаву связиста,
никак не мог вспомнить: "Что это? Мокрица?" - и хотел сказать, чтобы тот
стряхнул ее, вызвал орудие Овчинникова, но лишь странный, захлебнувшийся
звук вырвался из его горла.
Тогда он встал, двинулся к землянке, вырытой вплотную с огневой, перед
входом обернулся ненужно, незащищенно, сказал с трудом:
- В горле что-то застряло... Воды бы... Орудие вызовите.
И вошел в землянку.
Когда минуты через две Новиков вышел, он казался спокойным, умытое лицо
было бледно, сразу осунулось. Снова сел к аппарату, взял трубку, которую,
чудилось, испуганно протягивал ему связист, сказал хрипло:
- Гусев? Доложите обстановку...
- Ошибочка, я на связи, товарищ второй...
Ему отвечал не Гусев, а старшина Горбачев, и обычен был его голос, как
всегда, самоуверенный, и, как всегда, слегка небрежно звучали его
усмешливые нотки. Да, он здесь, Горбачев, цел, двигает руками и ногами,
да, рядом сидит красивенький санинструктор, а остальные тут без пяти минут
от бога, и вообще людей ноль целых хрен десятых, танки покалечили, вроде
бог черепаху, снарядов не густо, пять штук, но целиться через ствол и
лупасить по фрицам можно, передайте Овчинникову, что можно...
И хотя он докладывал, словно посмеиваясь над тем, над чем нельзя было
смеяться, Новиков в эту минуту не осудил его, а наоборот, оттого что
Горбачев был там, возле орудия, жил и смеялся, волна горькой нежности
толкнулась в его сердце. Знал: в том состоянии, в котором находился
Горбачев, позволено многое, как глоток воды перед смертью.
- Держитесь до вечера, - негромко проговорил Новиков, ничего не сказав
об Овчинникове. - Потерпите. Вечером мы придем.
"Убил я его или не убил? - опять мучительно подумал Новиков. - Если
убил, то имел ли я право распоряжаться его жизнью? Кто мне дал это право?
Но если бы я был на месте Овчинникова, дал бы я право другому человеку
застрелить меня?" И как-то легко и спокойно ответил сам за себя: "Да, дал
бы... Но можно ли по себе мерить всех людей?"
Солдаты смотрели на него и молчали. Разведчик с хмурым лицом заправлял
патроны в диски пулемета. И Новиков почувствовал: то, что он сделал
сейчас, как будто ото всех отделило его, хотя он с какой-то особой
определенностью и сознавал, что люди поняли - он распоряжается их жизнью,
судьбой во имя чего-то неизмеримо огромного, того, что знал, чувствовал
сам Новиков и все, кто был рядом с ним.
Новиков молча прошел к орудию.
Степанов робко улыбнулся ему своим добродушным круглым лицом;
сворачивая цигарку, просыпал табак на колени, стал почему-то смахивать
крошки локтем.
Порохонько лежал на огневой позиции, вытянув длинное тело, сквозь
гимнастерку белой солью проступал пот на его худых лопатках. Он
вспоминающе рассматривал забытый здесь офицерский потертый планшет
Овчинникова, колючие выгоревшие брови двигались то вверх, то вниз, точно
глаза чесались.
- Вот оно... - произнес он. - До Карпат дошел...
Ремешков сидел на снарядном ящике, где поблескивали две принесенные им
от орудий панорамы, грязным носовым платком промокал кровоточащую ссадину
на крепкой скуле, говорил с недоумением и тоской:
- А я бегу и вижу перед высотой - лежит этот связист Колокольчиков на
боку, колени поджаты калачиком. Ну спит - и все. Тронул я его. А он -
мертвый. В руках провод зажат. Ребенок... а глаза зеленые-зеленые. Эх,
кто-нибудь и любил, должно, глаза-то его... Не поймешь - одних убило уже,
а мы живы...
- И у Лягалова глаза зеленые, - шепотом проговорил Порохонько.
- Встаньте с земли, - тихо сказал Новиков, обращаясь к Порохонько. -
Простудитесь. В госпиталь попадете.
8
Его вели по полю, изрытому воронками, мимо догоравших танков к лесу. Он
спотыкался, ступая на задетую осколком ногу, боль морозила его, обжигая,
расползалась от предплечья руки к онемевшим пальцам. Он придерживал кисть
левой руки, при каждом шаге чувствовал, как рот наполнялся соленой влагой,
и сплевывал жидкую кровь, не понимая, куда и зачем его ведут и почему
торопят его.
Он понимал одно: непоправимое случилось. Жизнь, имевшая прежде тысячи
выходов, мгновенно закрыла рее, кроме единственного - смерть...
Он не верил в это, когда бежал к орудиям, когда лежал перед танками,
когда люди, прижимая локтями автоматы, вышли из кустов, когда он стрелял в
них. Он не верил в это непоправимое и безвыходное даже тогда, когда у него
кончились патроны. Тогда слева, сзади, впереди была своя земля со своими
людьми, со своими орудиями. Он плохо сознавал, как они взяли его. Была
боль в голове, в груди, во всем теле, была его собственная кровь, которую
он сплевывал и видел.
- Halt, рус, Еван! Ha-alt!
Ствол автомата остро и грубо ткнул его в левую лопатку, эта новая боль
обожгла его, и он, еще лихорадочно цепляясь за надежду, еще сопротивляясь
этой боли, подумал: "В рану целит, в рану? Лучше бы в здоровую. В плену
ведь я..." Но, тотчас, осознав, что теперь он не был хозяином своей жизни,
даже своих страданий, подумал другое: "Жалости хочу? Мягкости? Какой
жалости?.."
- Ha-alt!
Дуло автомата твердо уперлось в его левое предплечье, раскаленным
сверлом ввернулось в кость. Овчинников стиснул рукой левую кисть,
остановился пошатываясь. Кривя усмешкой окровавленные, распухшие губы,
оглянулся на конвоира. Был это молодой высокий немец, желтоволосый, лет
двадцати, с худощавым бледным лицом, смотрел на него пристально, желваки
играли на втянутых щеках. На немце этом был зеленый пятнистый маскхалат,
штаны заправлены в сапоги, из раструбов голенищ рогами торчали автоматные
магазины. Через плечо висела сумка Овчинникова. Лицо немца передернулось:
держа в правой руке автомат, он поднял левую руку и сделал резкий жест в
воздухе, словно сдирая застывшую усмешку с губ Овчинникова.
Повернулся чуть боком, расставил ноги, искоса следя за Овчинниковым,
расстегнул маскхалат. Овчинников понял в отвернулся. Брызги летели на его
сапоги. Он непроизвольно сделал шаг вперед, надавил на раненую ногу и тут
же подумал: "Для чего? А не все ли равно?"
- Ha-alt! - и сзади услышал громкий молодой смех - не догадался сразу,
что смеялся немец.
Застегивая маскхалат, немец подошел, лицо уже не было злым, посмотрел
на забрызганные сапоги Овчинникова, снова засмеялся, махнул рукой, провел
пальцем по здоровой своей шее.
- Кап-пут, лейтенант! Капут!
И оттого, что он говорил эти слова, не злым, а равнодушным человеческим
голосом, оттого, что он, оправляясь, не стеснялся Овчинникова, как
мертвеца, и рассмеялся, видя его стеснение, - все подтвердило то, что
думал, знал Овчинников.
"Не может быть, чтобы я через час или два умер. Чтобы меня не стало
совсем. Так просто? Так просто?" - отчаянно соображал, весь уже охолонутый
мыслью, Овчинников и, опять ощутив боль в ноге, вдруг с обнажающей
ясностью почувствовал, что это последние его шаги по земле, последние
мысли, последняя боль, последняя кровь во рту, и почему-то подумал еще,
что двадцать шесть лет никогда не сменятся двадцатью семью годами, что не
будет именно его, Сергея Овчинникова, когда другие будут еще жить,
смеяться, обнимать...
