Анатолий Алексин. Про нашу семью
страница №2
...телей. Особенно учительниц. Какие уних мужья? И как у них дома? Неужели даже наша химичка, которая ни разу за
два года не улыбнулась и называет нас всех на "вы", дома тоже целует мужа? И
он целует ее?.. Интересно, как это все происходит? Но это же происходит,
потому что у нее на руке кольцо. Толстое, старомодное, но все-таки
обручальное! Значит, дома она целуется... Представляете? И у нее, может
быть, даже есть дети...
У всех хорошее настроение. Даже химичка пожелала нам полезного отдыха.
Не счастливого, а полезного!
Но у меня на душе тяжело. Что-то висит. Это висит Алина! Я ведь нарочно
развлекаю себя разными посторонними мыслями, чтобы забыться. Но забыться я
не могу: Лева будет играть с нашим школьным джазом! Солировать! А потом
докатится до фойе. Если я его не спасу!
Пишу па уроке... Я заметила: последние дни и часы (в пионерлагере, пли
в поезде, или в школе) всегда тянутся страшно медленно. Просто сил нет.
Но вот наконец звонок! Не забыл нас, родименький! Иду на перемену...
Начался самый последний урок. Математичка терпеть не может, когда
отвлекаются. Если заметит, тут же вызывает отвечать. Конечно, обидно
погибнуть в последнем бою, но я должна немедленно записать все в свой
дневник. Я должна рассказать о том, что произошло буквально минуту тому
назад, на перемене. Я сделала смелый, решительный шаг! Ради Левы, ради его
музыкального будущего! Оценит ли он это когда-нибудь?
На последней перемене старшеклассницы продолжали носиться по коридору,
шушукаться и обниматься (они очень любят обниматься друг с другом).
Алина ни к кому не подбегала: все подбегали к пей, потому что она у нас
прима, она вне конкурса.
Но ко мне Алина направилась сама, и я даже не шелохнулась, ни одного
шага не сделала ей навстречу. Она улыбалась мне своим длинным и красивым
глазом, который почему-то напоминал мне вытянутую голубую раковину. А
второго ее глаза я никогда не видела: он всегда закрыт прямой, золотистой
прядью волос.
Она притянула меня к себе, чуть-чуть нагнулась и прижалась ко мне
щекой. Представляете? Наши семиклассницы просто попадали от зависти.
Мысленно, конечно, попадали. А я даже не шелохнулась.
- Какие у нас показатели? Дед-Мороз будет доволен?- спросила Алина.
Я решила на этот раз ни за что не поддаваться ее гипнозу. Ни за что!
Показатели, то есть отметки за вторую четверть, у меня очень неважные.
- Какое это имеет значение?- ответила я.
Она снова прижалась ко мне щекой. И наши девчонки слова попадали. Но я
была холодна и спокойна.
Я знаю, что невесты обычно хотят подружиться с родителями своих
женихов, заполучить их себе в союзники. Алина до мамы с папой еще не
добралась, она начала с меня. Это мне было понятно. И я к ней прижиматься не
стала.
- Поздравляю тебя с Новым годом,-сказала Алина.- И всех наших общих
знакомых!
На общих знакомых она сделала такое ударение, что мае стало просто не
по себе. Никаких общих знакомых у нас не было: она говорила о Леве.
- Увидимся в новом году,- продолжала она.- Место встречи и время все те
же?
Тут я и сделала свой решительный шаг.
- Вы знаете, Лева очень просил извиниться...- сказала я ей тихо, чтобы
не слышал никто другой.- Наша встреча не состоится:.
- Не состоится?- Словно желая разглядеть меня получше, она отбросила
золотистую прядь, и я первый раз увидела оба ее глаза одновременно. Но они в
этот миг не были похожи па голубые вытянутые раковины. Они были круглыми от
удивления. И мне ее стало даже немножко жалко. Но я подавляла в себе эту
слабость. Если Лева действительно правится ей, то тем хуже: не хватало еще,
чтоб у них началась любовь накануне конкурса музыкантов-исполнителей!
- У него есть невеста,- сказала я.- И ей было бы неприятно... Вы
понимаете?
- Он обручен?- спросила она уже с насмешкой. Но эта насмешка была
какая-то неспокойная, нервная.
- Ну да... Можно сказать, обручен. Очень давно, прямо с детского
возраста. Со своей аккомпаниаторшей.
- С этой...
- Ну да,-перебила я,-она некрасива. Но у них общие идеалы! Их сблизила
музыка. Они любят друг друга...
Это была ложь во имя спасения брата. Оценит ли он это когда-нибудь?
3 января
Вчера был концерт студентов Консерватории... Он начался в семь тридцать
вечера, но мы с Левой пришли на час раньше и мерзли на улице. Лева, видите
ли, боялся, что Алина может перепутать и тоже прийти на час раньше, потому
что некоторые концерты начинаются в шесть тридцать. Представляете?
Мы бы, наверно, совсем окоченели, если бы Леве не казалось, что каждая
со вкусом одетая девчонка, которая появлялась вдали, это Алина. Мы бежали
навстречу, девчонки испуганно останавливались или шарахались в сторону. А мы
извинялись а возвращались на свой пост к подъезду. Так мы хоть немного
согрелись.
- Интересно, как ты будешь держать кларнет замерзшими пальцами?-сказала
я.-Хорошо еще, что ты играешь не на рояле. И не да скрипке. Иди!.. Я сама ее
встречу,
Куда там! Лева и слышать об этом не хотел. Мама всегда говорит, что он
очень цельный человек. Вообще-то это неплохо. И даже хорошо. Но когда
цельный человек влюбляется, с ним ничего невозможно поделать. Ему ничего
нельзя объяснить.
Великие люди имеют право на странности, и эти странности им надо
прощать. Потому что великий человек, с одной стороны, "весь в себе", а с
другой-немножечко не в себе. Это я понимаю. Но ведь Лева вчера был не в себе
не как выдающийся человек, а гак же, как все наши мальчишки-десятиклассники,
которые тоже влюблены в Алину. Вот почему я не хотела прощать! У необычных
людей должны быть необычные странности. Когда у Левы появятся такие
странности, я их сразу буду прощать! Не задумываясь... Честное слово! А
вчера я не прощала...
Лиля считает, что настоящий артист не должен появляться среди зрителей
в день своего выступления. А Лева прямо-таки бежал навстречу зрителям, чуть
не сшибая их с ног, если ему казалось, что вдали появилась Алина. Среди
зрителей было много Левиных знакомых, и все они спрашивали:
- Кого ты туг ждешь?
И Лева начинал подробно объяснять, что ждет одну десятиклассницу,
которая учится в моей школе. Знакомые ухмылялись и глупо подмигивали. Но
Лева и в следующий раз отвечал подробно и точно. Он всегда говорит чистую
правду, одну только правду. Как будто нельзя было сказать, что мы ждем тетю,
дядю или каких-нибудь других родственников. Или, например, маму с папой.
Если Леве звонят по телефону, оп всегда подходит, как бы ужасно он ни
был занят. Я ему говорю иногда: "Можно сказать, что тебя нет дома?"-"Но я
ведь дома",-отвечает оп. И подходит, хоть ему очень не хочется.
Представляете?
Человек не может всю жизнь говорить одну только правду. Мало ли какие
бывают случаи! Я уже твердо решила, что во всех этих случаях я буду врать за
брата. Раз он сам не умеет! Что тут поделаешь? Пусть это будет еще одной
жертвой!
- С пей что-то случилось,- сказал мне Лева.- С пей что-то случилось...
А? Как ты думаешь?
- Ничего цс случилось!-ответила я.-Она терпеть не может классическую
музыку, и кларнет! Ведь я говорила тебе. Предупреждала! Я была уверена, что
она не придет...
В этот момент появились мама и папа. Они были торжественные, нарядные и
так гордо поглядывали по сторонам, будто все вокруг должны были знать, что
их Лева выступает сегодня в Малом зале Консерватории. А этот Лева, которым
они гордились, прыгал на одном месте, как воробей.
Папа, когда волнуется, всегда начинает шутить. Но волнение мешает ему
быть остроумным.
- Боюсь, твой кларнет будет сегодня чихать и кашлять,- скатал он.
- В чем дело?- воскликнула мама. Что бы стоило Леве сказать, что мы
ждали на улице своих любимых родителей! Что мы продрогли, но ждали! Как бы
им это было приятно. Но, к несчастью, Лева всегда говорит одну только
правду. И он снова стал объяснять, что мы ждем одну десятиклассницу, которая
учится в моей школе. Мама ничего не поняла. Но она была в ужасе от того, что
Лева еще не за кулисами. Ему пришлось отправиться за кулисы. А я обещала
подождать Алину.
- Она не придет!-сказала я Леве.-Ей противны классическая музыка, и
твой кларнет, и Малый зал Консерватории... И даже Большой тоже противен! Но
я подожду. Раз ты просишь, я подожду!
Я постояла на улице еще минут пять или десять. Мне очень хотелось,
чтобы кто-нибудь спросил: "У вас есть лишний билетик?" Мне очень хотелось,
чтобы на концерт, в котором участвует Лева, стремилась попасть вся Москва.
Но никто за билетами не охотился, и мне оставалось только мечтать.
Я мечтала о том дне, когда Лева будет выступать не в общем концерте, а
один, в сопровождении большого оркестра. Государственного оркестра СССР! Мы
подъедем с Левой к служебному подъезду, там будут его поклонники (не
какие-нибудь девицы, которые охотятся за тенорами, а серьезные пожилые
люди-ценители музыки!), и я услышу за спиной шепот:
"Это его сестра! Она посвятила ему всю свою жизнь. Он без нее, как без
кларнета!" Представляете?! Но вчера "лишних билетиков" никто не искал. Хотя
когда я вошла в зал, он уже был абсолютно полон. Ни одного свободного места!
Нет, одно свободное было... Рядом со мной, где должна была сидеть Алина.
Мама, конечно, стала тут же упрекать меня за то, что я заставила Леву
ждать на улице какую-то свою подругу. Я заставила! С ума можно сойти!
И еще она возмущалась тем, что из-за меня в зале "зияет пустое место".
Так она и сказала: "Зияет"!
Я, конечно, ничего ей объяснять не стала. Ей вчера вообще ничего нельзя
было объяснить. Она была очень напряжена. И все делала неестественно:
неестественно долго и внимательно читала программу, в которой было указано,
что Лева выступает предпоследним в первом отделении, неестественно улыбалась
родителям других участников концерта, которые все сидели в нашем ряду. Весь
ряд состоял из одних только родственников. И это было как-то противно. Не
могли уж рассадить нас по разным углам.
Мама все время, словно какой-нибудь гид в музее, сообщала мне: "Вон там
сидит лауреат! А там сидит трижды лауреат! И там профессор Консерватории..."
Мамочка очень волновалась. И мне хотелось успокоить ее. Но я не могла ее
успокоить, потому что она ничего не слышала и не воспринимала.
И вдруг она схватила меня за руку:
- Что это? Что это значит?!
Я увидела, что из-за кулис выглядывает наш Лева. Оп искал нас глазами.
Потом нашел, увидел рядом со мной пустое место... Помрачнел, то есть
буквально изменился в лице. И скрылся. Мама взглянула на меня. Но что я
могла ей объяснить?
Наконец начался концерт. На сцену вышел мужчина с усталым, красивым
лицом и седой шевелюрой.
- Он всегда ведет симфонические концерты,-шепнула мне мама.- Ты видела,
наверно, по телевизору?
Вид у мужчины был такой, будто он был главным участником концерта. II
фамилии знаменитых композиторов он выговаривал так, что я не сразу их
узнавала.
Скрипки, рояли и виолончели казались мне в тот вечор просто
невыносимыми. Я впервые заметила, что великие композиторы ужасно затягивали
свои музыкальные произведения. Их вполне можно было бы сократить! Когда
раздавались аплодисменты, я злилась и думала: "Не хватает, чтобы упросили
играть еще!" И стоило только мне так подумать, как обязательно играли еще.
Мне казалось, что никогда не дойдет очередь до нашего Левы. Но она
наконец дошла. Седой, усталый мужчина произнес и пашу фамилию так, будто это
была чужая фамилия. Вышел Лева, а через несколько секунд после него вышла
Лиля. Она держалась, как настоящая аккомпаниаторша: не спеша разложила ноты,
поправила под собой стул и устремила глаза па Леву, ожидая его команды.
А наш Лева выглядел, как и на школьной сцене, каким-то слишком
домашним. В нем не было никакой недоступности и загадочности. И костюм его
опять казался не новым и мятым, хотя я вчера полдня чистила и отглаживала
его.
Я не слышала, как он играл, потому что все время тайком разглядывала
зрителей. Но трудно было что-нибудь угадать:
смотрела внимательно на Лову - и все... А некоторые закатывали глаза.
Потом раздались аплодисменты. Хлопали не очень сильно, как всегда бывает
после первого номера. Все и так знали, что Лева будет играть еще. Но когда
аплодисменты затихли, я услышала сзади глухой мужской голос:
- Он сегодня не в форме...
И другой голос, тоже старческий, глуховатый:
- Да, как говорят шахматисты, играет не лучшим образом. Мама еще до
концерта успела мне сообщить, что сзади сидели Левины профессора. Я боялась
взглянуть на маму. Но увидела, как она схватилась за ручку кресла.
Мне хотелось обернуться к Левиным профессорам и сказать: "Поверьте, это
я во всем виновата. Я!.."
Ночью я слышала, как Лева ворочался и даже что-то шептал. Вроде бы
рассуждал сам с собой. Потом встал и пошел на кухню. Когда он вернулся, я
спросила:
- Что? Ты плохо себя чувствуешь?
- Нет... Просто хочется пить. Жажда какая-то... А почему она не пришла?
Как ты думаешь, Женька? И тут я не выдержала.
- Все это по моей вине, Лева...- сказала я.
- По твоей?..
Мне показалось, что в его голосе была радость. Или, вернее, надежда.
- По моей! По моей!-подтвердила я. И все рассказала. В комнате было
темно. Я не видела Левиного лица, и так было легче рассказывать.
- В принципе ты поступила подло,- сказал Лева.
Когда резкие слова произносят громко, это значит, что их говорят
сгоряча, И, может быть, вовсе не думают то, что говорят. А Лева сказал
совсем тихо, спокойно... Значит, он был уверен, что я совершила подлость. Он
был уверен... Мне стало холодно под одеялом.
- Но ведь я хочу посвятить тебе всю свою жизнь,- тихо сказала я.- Я
готова пожертвовать...
- Это манера деспотов,- перебил меня Лева.
- Какая манера?-не поняла я.- При чем же тут деспоты?
- Она превращают в свои жертвы тех, ради которых хотят всем на свете
пожертвовать.
- Но ведь любящие сестры часто вмешиваются в личную жизнь своих
братьев. Они имеют на это право!
- А есть ли вообще на свете такое право?-спросил Лева как бы самого
себя.- Хоть у кого-нибудь... Может быть разве такое право?
Лева слова лег и поплотней укрылся одеялом. Я села к нему па постель.
- Все-таки хорошо, что она не пришла из-за меня... А не сама по себе.
Все-таки хорошо?..
Лева пожал плечами. Это было под одеялом, но я почувствовала, что он
ими пожал... Потом он вдруг улыбнулся. Было темпе, по я увидела, что он
улыбнулся. И пошла к себе...
Я больше не буду вести дневник. А то, пожалуй, в книге о брате могут не
поместить мой портрет с подписью: "Сестра музыканта".
А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ГДЕ-ТО...
нас с отцом одинаковые имена: оп Сергей и я Сергей. Если бы не это, не
произошло бы, наверно, все, о чем я хочу рассказать. И я не спешил бы сейчас
на аэродром, чтобы сдать билет на рейсовый самолет. И не отказался бы от
путешествия, о котором мечтал всю зиму...
Началось это три с половиной года назад, когда я еще был мальчишкой и
учился в шестом классе.
1
"Своим поведением ты опрокидываешь все законы наследственности,-часто
говорил мне учитель зоологии, наш классный руководитель.- Просто невозможно
себе представить, что ты сын своих родителей!" Кроме того, поступки учеников
он ставил в прямую зависимость от семейных условии, в которых мы жили и
росли. Одни были из неблагополучных семей, другие - из благополучных. Но
только я один был из семьи образцовой! Зоолог так и говорил: "Ты - мальчик
из образцовой семьи! Как же ты можешь подсказывать па уроке?"
Может быть, это зоология приучила его все время помнить о том, кто к
какому семейству принадлежит?
Подсказывал я своему другу Антону. Ребята звали его Лаптоном-Батоном за
то, что оп был полным, сдобным, розовощеким. Когда он смущался, розовела вся
его крупная шарообразная голова и даже казалось, что корни белесых волос
подсвечивались откуда-то изнутри розовым цветом.
Антон был чудовищно аккуратен и добросовестен, по, выходя отвечать,
погибал от смущения. К тому же оп заикался. Ребята мечтали, чтобы Антона
почаще вызывали к доске: на пего уходило минимум пол-урока. Я ерзал, шевелил
губами, делал условные знаки пальцами, стараясь напомнить своему другу то,
что он знал гораздо лучше меня. Это раздражало учителей, и они в конце
концов усадили нас обоих на "аварийную" парту, которая была первой в среднем
ряду - перед самым учительским столом.
На эту парту сажали только тех учеников, которые, по словам зоолога,
"будоражили коллектив".
Наш классный руководитель не ломал себе голову над причиной Антоновых
неудач. Тут все ему было ясно: Антон был выходцем из неблагополучной семьи -
его родители развелись очень давно, и он ни разу в жизни не видел своего
отца. Наш зоолог был твердо убежден в том, что, если бы родители Антона не
развелись, мой школьный друг не смущался бы понапрасну, не маялся бы у доски
и, может быть, даже не заикался.
Со мной было гораздо сложнее: я нарушал законы наследственности. Мои
родители посещали все родительские собрания, а я писал с орфографическими
ошибками. Они всегда вовремя расписывались в дневнике, а я сбегал с
последних уроков.
Они вели в школе спортивный кружок, а я подсказывал своему другу
Антону.
Всех остальных отцов и матерей у нас в школе почти никогда не называли
по имени-отчеству, а говорили так: "родители Барабанова", "родители
Сидоровой"... Мои же отец и мать оценивались как бы сами по себе, вне
зависимости от моих поступков и дел, которые могли порою бросить тень на их
репутацию общественников, старших товарищей и, как говорил наш зоолог,
"истинных друзей школьного коллектива".
Так было не только в школе, но и в нашем доме. "Счастливая
семья!"-говорили об отце и маме, не ставя им в вину то, что я накануне
пытался струей из брандспойта попасть в окно третьего этажа. Хотя другим
родителям этого бы не простили.
"Образцовая семья!.."-со вздохом и неизменным укором в чей-то адрес
говорили соседи, особенно часто женщины, видя, -как мама и отец по утрам в
любую погоду совершают пробежку вокруг двора, как они всегда вместе, под
руку идут на работу н вместе возвращаются домой.
Говорят, что люди, которые долго живут вместе, становятся похожими друг
на друга. Мои родители были похожи. Это было особенно заметно на цветной
фотографии, которая висела у пас над диваном. Отец н мама, оба загорелые;
белозубые, оба в васильковых тренировочных костюмах, пристально глядели
вперед, вероятно да человека, который их фотографировал. Можно было
подумать, что их снимал Чарли Чаплин - так безудержно они хохотали. Мне даже
казалось иногда, что это звучащая фотография, что я слышу их жизнерадостные
голоса. Но Чарли Чаплин тут был ни при чем - просто мои родители были очень
добросовестными людьми: если объявляли воскресник, они приходили во двор
самыми первыми и уходили самыми последними; если на демонстрации в день
праздника затевали песню, они не шевелили беззвучно губами, как это делают
некоторые, а громко и ВНЯТНО пели всю песню от первого до последнего
куплета; ну, а если фотограф просил их улыбнуться, всего-навсего улыбнуться,
они хохотали так, будто смотрели кинокомедию.
Да, все в жизни они делали как бы с перевыполнением. И это никого не
раздражало, потому что все у них получалось естественно, словно бы иначе и
быть не могло.
Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете! Мне казалось, я
имел право на проступки и ошибки, потому что отец и мама совершили столько
правильного и добросовестного, сколько могло бы быть запланировано па пять
или даже на целых десять семей. На душе у меня было легко и беспечно... И
какие бы ни случались неприятности, я быстро успокаивался - любая
неприятность казалась ерундой в сравнении с главным: у меня лучшие в мире
родители! Или, по крайней мере, лучшие в нашем доме и в нашей школе!.. Они
никогда не могут расстаться, как это случилось с родителями Антона и многих
других моих одноклассников и приятелей. Недаром даже чужие люди не
представляют их себе порознь, а только рядом, вместе и называют их общим
именем - Емельяновы:
"Емельяновы так считают! Емельяновы так говорят! Емельяновы уехали в
командировку..."
В командировки мама и отец ездили очень часто: они вместе проектировали
заводы, которые строились где-то очень далеко от нашего города, в местах,
называемых "почтовыми ящиками".
Я оставался с бабушкой.
2
Мои родители были похожи друг на друга, а я был похож па бабушку - на
мамину маму. И не только внешне.
Конечно, бабушка была счастлива за свою дочь, она гордилась ее мужем,
то есть моим отцом, но, как и я, то и дело опрокидывала законы
наследственности.
Мама и отец старались закалить нас, навсегда избавить от простуд и
инфекций (сами-то они даже гриппом никогда не болели), но мы с бабушкой
сопротивлялись. Мы не желали обтираться ледяной водой, вставать по
воскресеньям еще раньше, чем в будни, чтобы идти на лыжах или отправляться в
летние походы. Мы нечетко выполняли по утрам гимнастические упражнения.
Вообще мои родители то и дело обвиняли пас обоих в нечеткости: мы
нечетко дышали во время гимнастики, нечетко сообщали, кто звонил маме и отцу
по телефону, и что передавали в последних известиях, нечетко выполняли режим
дня.
Проводив маму с отцом в очередную командировку, мы с бабушкой тут же,
как заговорщики, собирались на экстренный совет. Невысокая, сухонькая, с
коротко подстриженными волосами, бабушка напоминала хитрого озорного
мальчишку. А этот мальчишка, как говорили, сильно смахивал на меня.
- Ну-с, сколько денег мы откладываем на кино?- спрашивала бабушка.
- Побольше!-говорили.
И бабушка откладывала побольше, потому что любила ходить в кино так же
сильно, как я. Сразу же мы принимали и другое важное решение: обедов и
ужинов не готовить, а ходить в столовую, которая была в нашем доме, на
первом этаже. Я очень любил обедать и ужинать в столовой. Там мы с бабушкой
тоже вполне находили общий язык.
- Ну-с, первого и второго мы не берем?-иногда говорила бабушка.
В столовой мы часто обходились без супа и даже без второго, но зато
неизменно брали селедку и но две порции желе в металлических формочках. Нам
было вкусно, и мы экономили деньги на кино!..
С бабушкой я попадал даже па те фильмы, на которые дети до шестнадцати
лет не допускались.
- Я очень слаба,- объясняла бабушка контролерам, угрожающе старея и
дряхлея у меня на глазах,- он повсюду меня сопровождает... Обещаю вам, что
он не будет смотреть на
экран!..
- Пардон, почему же ты все-таки смотришь?-лукаво
спрашивала она в темноте кинозала.
"Я очень слаба!"-эта фраза часто выручала бабушку.
- Я очень слаба! - говорила она, спасаясь от того, что мои
родители считали совершенно необходимым для продления ее жизни: к
примеру, от физических упражнений и длинных прогулок.
Мы с бабушкой были "неправильными" людьми. И это нас
объединяло.
В тот год отец и мама уехали в командировку месяца
на два.
В неблагополучных семьях родители, уехав из дому, вообще не присылают
писем, в благополучных пишут примерно раз или два в неделю,- мы с бабушкой
получали письма каждый день. Мои родители соблюдали строгую очередность:
одно письмо - от отца, другое - от мамы, одно - от отца, другое - от мамы...
Порядок ни разу не нарушался. В конце письма неизменно стояла дата и чуть
пониже всегда было написано:
"8 часов утра". Значит, отец и мама писали после своей утренней
пробежки и перед работой.
- Фантастика!-сказала однажды бабушка.-Хоть бы раз перепутали
очередь!..
Я не мог понять: восторгается она моими родителями или в чем-то их
упрекает.
Это было отличительной бабушкиной чертой: по ее тону часто нельзя было
определить, шутит она или говорит всерьез, хвалит или высмеивает.
В другой раз, прочитав знаменитое "8 часов утра" в конце маминого
письма, бабушка, обращаясь ко мне, сказала:
- Ну-с, доложу вам: ваш отец образцовый тренер! Моя дочь уже просто ни
за шаг не отстает от него.
И я опять ничего не понял: хвалила ли она моего отца? Или была им
недовольна?
Почта не отличалась такой безупречной аккуратностью, как мои родители:
письма, отправлявшиеся ими словно по расписанию, попадали в наш облезлый
почтовый ящик то утром, то вечером. По чаще все-таки утром... Я сам
вытаскивал их и прочитывал по дороге в школу. Это было удобно во всех
отношениях:
во-первых, я начинал день как бы беседою с отцом и мамой, по которым
сильно скучал, а во-вторых, если я опаздывал на урок, то помахивал вскрытым
конвертом и объяснял:
- Письмо от родителей! Очень важное. Издалека!..
И мне почему-то не делали замечаний, а мирно говорили:
- Ну ладно, садись.
О себе отец и мама писали мало: "Работаем, но вечерам изучаем
английский язык..." Они изучали его самостоятельно и время от времени
устраивали друг другу экзамены. Это меня поражало: никто их не заставлял,
никто им не ставил отметок, а они готовились, волновались, писали диктанты.
Сами! По своей собственной воле!
Мы всегда особенно горячо восхищаемся поступками, па которые сами не
способны, - я восхищался своими родителями.
Рассказав о себе в первых трех строчках, они потом на трех страницах
давали вам с бабушкой всякие разумные советы. Мы редко следовали этим
советам, но письма читали и перечитывали с большим удовольствием: о нас
помнили, о нас заботились... А это всегда так приятно!
В ответ мы с бабушкой предпочитали посылать открытки, которые на почте
называли "художественными". Мы были убеждены, что рисунки и фотографии
вполне искупают краткость наших посланий. "Подробности в следующем
письме!.."- неизменно сообщали мы под конец. Но это "следующее письмо" так
ни разу и не было послано.
Однажды утром произошло неожиданное: я вытащил из ящика целых два
письма. И на обоих было написано: "Сергею Емельянову". Этого еще никогда не
бывало. Получать каждый день по письму я давно привык, но два в день... Это
уж было слишком!
Я вскрыл первый конверт.
Сергей! Ты понимаешь, что если я пишу тебе, значит, не могу не писать.
Мне сейчас очень худо, Сережа. Хуже, чем было в тот мартовский день... Еще
тяжелее. Со мной случилась беда. И ты единственный человек, которому я хочу
рассказать о ней, с которым хочу (и могу!) посоветоваться: ближе тебя у меня
никогда никого не было и не будет. Это я знаю. Я не прошу защищать меня: не
от кого. Никто тут не виноват: все произошло так, как и должно было
произойти. Все нормально. Все справедливо! Но бывает ведь, знаешь: все
справедливо, все правильно, а тебе от этого ничуть не легче. Я возвращаюсь с
работы часов около гнести. Если ты зайдешь в любой вечер, я буду очень
благодарна. А если не зайдешь, не обижусь. В конце концов, ты не обязан. И
вправе просто не захотеть, как уже было однажды... Это нормально, это можно
понять. Но если зайдешь, я буду тебе благодарна. Привет жене. Надеюсь, у вас
все хорошо.
Подписи не было. Внизу стояли лишь две буквы: "Н. Е.".
Обычно я читал письма на бегу, иногда спотыкаясь и толкая прохожих. Но
тут я остановился.
Кто мог называть моего отца Сергеем? Сережей?.. И обращаться к нему на
"ты"? На конверте внизу, под чернильной зеленой чертой, был, как всегда,
обратный адрес. Но имени и фамилии не было, а стояли все те же буквы: "Н.
Е.". Кто эта женщина? II почему ближе моего отца у нее никого нет и не
будет? Так могла написать только мама!
Но это писала не она...
Я перечитал письмо. У меня неприятно дрожали руки. Потом я начал
непроизвольно, шепотом повторять последнюю строчку: "Привет жене. Надеюсь, у
вас все хорошо". Эта фраза немного успокаивала. "Какая-нибудь общая знакомая
- и все,-убеждал я себя.-Конечно... Раз она знает маму! И пишет: "Привет
жене".
Но постепенно голос мой сам собою стал звучать как-то насмешливо, и эти
слова выглядели уже издевательски по отношению к маме. Я вспомнил, что отец
употреблял слово "привет", когда хотел упрекнуть меня в чем-нибудь: "Опять
принес тройку? Привет тебе!.. Опять подсказывал на уроке? Привет тебе!"
Может быть, эта женщина научилась от отца употреблять слово "привет" в таком
именно смысле?..
- Ты чего гудишь себе под нос?- откуда-то сверху, спускаясь по
лестнице, спросил сосед.
Обычно, когда я врал, фразы у меня получались бодрыми, нарочито
уверенными, чтобы никто не мог в них усомниться. На этот раз я ответил вяло:
- Учу роль...
- Тоскливую тебе какую-то роль поручили,- сказал сосед, находясь уже
подо мной, этажом ниже.
Вдруг я вспомнил о втором письме. В тог день была очередь отца, и мне
неожиданно захотелось, чтобы он написал какие-нибудь хорошие, ласковые слова
о маме. Но отец ничего такого не писал, он выражал в своем письме много
разных надежд:
надеялся, что я не буду забывать о математике, а бабушка о своем
возрасте... Надеялся, что мы не будем каждый день заказывать селедку, потому
что у бабушки в организме происходит вредное отложение солей и забывать об
этом неразумно.
Как истинный друг школьного коллектива, он надеялся, что спортивный
кружок без него не развалится. О маме не было ни единого слова...
Это показалось мне подозрительным. Подозрительным стало казаться мне
даже то, что отец всегда уходил на работу вместе с мамой и возвращался
вместе с ней. В этом была, чудилось мне в тот миг, какая-то нарочитость, как
в моих фразах, когда я врал, но хотел убедить взрослых, что говорю чистую
правду.
В школу я опоздал на целых пятнадцать минут. Но почему-то не стал
помахивать в воздухе вскрытыми конвертами... Как назло, был урок зоологии.
- Говорят, яблоко от яблони недалеко падает,- сказал наш классный
руководитель.- Это, я вижу, не всегда верно:
иногда падает очень далеко. Очень!..
3
До того дня жизнь казалась мне настолько простой и ясной, что я редко в
чем-нибудь сомневался. Если же сомнения все-таки настигали меня, я почти
никогда не шел с ними к отцу и маме: советы их были такими четкими и
разумными, что до них вполне можно было додуматься самому. Эти советы легко
было произносить, но им трудно было следовать: они подходили лишь для таких
образцовых людей, какими были мои родители.
Я не был образцовым человеком и чаще всего советовался с бабушкой.
Но в тот день я не мог к ней обратиться: все-таки она была маминой
мамой.
Иногда я советовался с Антоном. Он выслушивал меня очень внимательно. У
него розовели корни волос, и это значило, что он старается глубоко вникнуть
в суть моей просьбы или вопроса.
Потом он говорил:
- Я должен подумать. Это очень серьезно.
Так как в моих сомнениях, как правило, ничего серьезного не было, я
вскоре забывал о них. А мой добросовестный друг через день или два отводил
меня в сторону и говорил:
- Я все обдумал. Мне кажется...
- Что ты обдумал? - легкомысленно спрашивал я.
Антон отчаянно заикался от чувства ответственности за решение того
вопроса, о котором я успел позабыть. Это вызывало во мне раскаяние, и я
выслушивал своего друга с таким благодарным вниманием, что корни его белесых
волос начинали прямо-таки пылать. Советы Антона тоже редко устраивали меня.
Согласно им, почти всегда нужно было жертвовать собой во имя правды и
справедливости. А я жертвовать собой не любил.
Но я верил своему лучшему другу. И знал, что если когда-нибудь меня
подстережет настоящая опасность, я приду за помощью именно к нему.
И вот опасность возникла. Я еще не мог разглядеть ясно ее лица, но я
предчувствовал ее. Это была, наверно, та единственная беда, с которой я не
мог прийти к своему лучшему другу. И вообще ни к кому... Никому не мог я
сознаться в том, что отец (мой отец!) был и будет для какой-то неведомой мне
женщины самым близким человеком на свете. Он не был таким даже для мамы...
Она часто повторяла, что "для истинной матери самый дорогой человек-это ее
ребенок".
- Таков закон природы!-соглашался отец. Он всегда уважал законы.
Я не мог обратиться ни к бабушке, ни к Антону, и я решил сам защитить
наш дом, а заодно и свое спокойствие, свою душевную беспечность, ценность
которой сразу необычайно поднялась в моих глазах. Я, ничего еще не
свершивший, решил сам защитить то единственное, что отличало меня от многих
и чем я гордился: образцовость нашей семьи.
Женщина писала, что приходит с работы часов около шести. В это время я
и отправился по адресу, который был написан на конверте внизу, под зеленой
чернильной чертой.
Я проехал две остановки на автобусе, прошел немного пешком и
остановился возле двухэтажного желтого домика. Над его окнами нависли
витиеватые лепные украшения, на которых, как сосуды на лицах пожилых людей,
выступили толстые трещины. На таких старых домах часто, будто заплатки из
другого, нового материала, сверкают мрамором и золотом мемориальные доски:
"Здесь жил... Здесь бывал... Здесь родился... Здесь умер..." На этом доме
доски не было, хотя, конечно, немало разных людей в нем родилось, жило и
умерло.
Я долго разглядывал желтое, выцветшее здание, потому что вдруг оробел.
И что я скажу той женщине, мне было вовсе не ясно. Все вдруг мне стало
интересно. Я разглядывал вату между оконными рамами, грязную, запыленную, с
редкими кружочками конфетти: залетели, должно быть, сюда из комнаты в
новогоднюю ночь. Я на все обращал внимание: на просаленные свертки,
выставленные в форточки, на сосульки, которые нависли над окнами, тоже как
украшение, только новенькое, хрустальное. Что я скажу? Как начну разговор?..
' Я вспомнил почему-то цветную фотографию из журнала, которая долгие годы
висела у нас на кухне, над столиком одинокой соседки: красавица в купальном
костюме, опершись на весло, призывала всех жильцов пашей квартиры:
"Путешествуйте летом по рекам!" Одинокая соседка никогда по рекам не
путешествовала, и непонятно было, зачем она вырезала и повесила ту
фотографию.
Заходя на кухню, отец часто останавливался возле красавицы в купальном
костюме и говорил: "Она совершенно права:
нет ничего разумнее отдыха на воде!" Отец соглашался с женщиной на
фотографии. Это меня раздражало. Я сравнивал ее с мамой и огорчался: женщина
с веслом, тоже загорелая, тоже белозубая, тоже с веселыми глазами, была все
же красивее мамы. И я всегда старался унизить красавицу: "Знаю таких!
Купальный костюм наденут, а плавать не умеют. Весло возьмут, а грести не
могут! С теннисной ракеткой расхаживают, а в теннис ни разу в жизни и не
играли..."
Прохаживаясь в нерешительности возле старого желтого дома, я мысленно
представлял себе, как поднимусь по лестнице, как позвоню в квартиру номер
семь (она, вероятно, на втором этаже), как услышу за дверью легкие, ничего
не подозревающие шаги, как приму гордую позу, протяну письмо и спрошу:
"Это вы писали?"-"Да",-ответят мне тихо. "Вам просили его вернуть!.."-
и уйду.
Но потом я решил, что так быстро уходить не стоит. Может быть, мне
предстоит борьба?
А если дверь мне откроет красавица, вроде той, что коптилась у нас на
кухне? И она будет красивее мамы?.. Но, конечно, она не умеет так, как мама,
ходить на лыжах и плавать. Не умеет проектировать заводы, имена которых даже
нельзя произносить, и поэтому они скрываются под номерами. А мама знает все
их тайны! И никто, конечно, не восхищается ею так, как мамон! Я расскажу ей
все о своей маме, чтоб она и не думала с ней тягаться.
Зарядившись решительностью и гневом, я взбежал на второй этаж. Письмо я
держал перед собой... Так жильцы нашего дома, у которых мы нечаянно выбивали
стекла футбольным мячом, прибегая к нашим родителям, всегда торжественно
держали впереди себя этот самый футбольный мяч: он был главным свидетелем
обвинения.
На двери квартиры номер семь висел список жильцов. "Н. Емельяновой-3
звонка",-прочитал я. Н. Емельяновой? Что за странное совпадение? Так, может
быть, она просто папина родственница? Двоюродная сестра, например? А я о ней
ничего не знаю... Забыли мне рассказать о ней-что ж тут такого? Может быть,
у нее нет ни родителей, ни мужа, ни ребенка и поэтому мой отец - самый
близкий для нее человек? Это вполне возможно. Конечно, это так и есть!
Злость моя сразу прошла. И как тот же футбольный мяч, из которого вдруг
с шипением вышел весь воздух, я сразу сник, присмирел. Спрятал письмо в
карман. Но потом вытащил обратно: я вспомнил, что у женщины этой случилась
беда. Странно, но ни разу за весь день я не подумал о строчках, которые были
в письме главными, ради которых и было написано все письмо: "Мне сейчас
очень худо, Сережа. Хуже, чем было в тот мартовский день... Со мной
случилась беда".
Что за мартовский день? Наверно, в тот день кто-то умер. Или она тогда
провалилась на экзаменах, а сейчас кто-нибудь умер... Ведь она пишет, что
теперь ей еще труднее.
А зачем я тогда пришел? Просто скажу, что отца нет в Москве, и все.
Чтоб не ждала.
Я вновь спрятал письмо и позвонил. За дверью послышались стремительные,
нетерпеливые шаги, к двери почти бежали.
Эти три звонка были долгожданными. Но ждали, конечно, Ее меня.
Открыла женщина. В коридоре и на лестнице было полутемно.
- Ты к кому, мальчик?- не сразу, как будто сдерживая разочарование,
спросила женщина. И странно было, что это она только что бежала по коридору:
вид у нее был усталый.
- Мне к Емельяновой...
- Ты от Шурика?!-вскрикнула женщина. Но вскрикнула еле слышно, как бы
про себя. И еще раз повторила уже совсем тихо, с надеждой, боящейся
обмануться:-Ты от Шурика?
- Нет... я по другому вопросу...
4
Войдя в комнату, я вздрогнул и застыл на месте, потому что увидел
отца...
Никогда еще я не видел его таким. Он смотрел на меня не своим обычным
спокойным или уверенно-жизнерадостным взглядом, а глазами растерянными,
словно ищущими чьей-то помощи. И волосы его не были аккуратно зачесаны назад
(иногда по утрам он даже натягивал на голову сетку, чтобы ни один волосок не
нарушал порядка),-нет, волосы его беспорядочно толпились, спадали на лоб и
на уши, которые показались мне очень большими, потому, должно быть, что лицо
было худым и узким. На щеках были даже неглубокие ямочки, которых я никогда
раньше не замечал.
II одет он был совершенно неузнаваемо... Не было на нем василькового
тренировочного свитера ("Из чистой шерсти!"- объяснил мне однажды отец), не
было белоснежной рубашки и безукоризненно завязанного галстука, не было
добротного костюма с редкими, еле заметными белыми полосками на темном фоне,
а была какая-то помятая косоворотка с незастегнутыми верхними пуговицами.
Косоворотка морщинилась, потому что
была велика для отцовской шеи, которая никогда прежде не казалась мне
такой беззащитно-тонкой.
А на другой фотографии отец был в солдатской гимнастерке, которая тоже
была ему велика. На бритой голове сидела пилотка со звездочкой. А взгляд был
безрадостным, горьким.
- Это я получила в сорок первом году, с фронта. Тогда было очень
плохо...-неожиданно произнесла женщина.
Голос у нее был удивительно мягкий, успокаивающий, как у врачей и
медсестер, которые однажды лечили меня в больнице. Слова "тяжело" и "плохо"
они произносили так, будто знали, что очень скоро все будет легко и хорошо.
Грустные слова эти звучали у них без малейшего намека на безнадежность.
Она не могла понять, почему я так долго и пристально разглядываю
фотографии на степе. Но не спрашивала меня об этом.
И тогда я сказал сам:
- Это мой отец.
Она подошла ко мне совсем близко н стала молча, внимательно смотреть
мне в лицо, как это делают люди, страдающие близорукостью. В их откровенном
разглядывании не ощущаешь ничего бестактного или бесцеремонного.
Тут и я получше рассмотрел ее. Она и правда была близорука: очки с
толстыми стеклами, казавшиеся мне мужскими, не вполне помогали ей - она
прищуривала глаза. Трудно было определить, сколько ей лет: лицо было
бледное, утомленное, по что-то, какая-то деталь внешности упрямо молодила
ее. Потом уж я понял, что это была толстая темная коса, как бы венчавшая ее
голову тугим кольцом.
Когда отец знакомил меня со своими приятелями пли сослуживцами, те
обязательно говорили:
- Папин сын! Похож. Очень похож!.. От такого не откажешься!
Или что-нибудь вроде этого. Хотя на самом деле я был похож па бабушку,
па мамину маму.
Женщина долго рассматривала меня, по не сказала, что я похож на отца. А
просто спросила:
- Это отец прислал тебя?
- Моих родителей нет. Они уехали в командировку. Мне захотелось
подчеркнуть, что отец и мама уехали
вместе. Но слова "мама" я при ней произнести не смог и поэтому сказал:
"родители".
- Надолго они уехали?
- Года на полтора,- неожиданно для самого себя соврал я. И потом еще
добавил:- Или на два... Как там получится.- II, чтобы скрыть свое смущение,
стал очень подробно объяснять:-А тут ваше письмо пришло. Я утром полез в
ящик, думал - от отца, а это от вас... Я его прочитал - и сразу решил...
Тут только я подумал о том, что чужое письмо читать не полагалось, и
споткнулся, замолк. Но лишь на полминуты. А потом от нараставшего смущения
стал объяснять еще подробнее:
- У нас с отцом одинаковые имена. А на лестнице по утрам темно, плохо
видно. Я не разобрал сперва, кому написано... Вижу: Сергею Емельянову. Я и
подумал, что мне. Потом вижу:
не мне. Но поздно уже было...
Я протянул ей письмо, которое успел выучить наизусть. От этого оно
выглядело старым, помятым архивным документом.
- Ты, значит, тоже Сергей?- переспросила она.- В честь отца? Это можно
понять. Отец у тебя замечательный. Он много вынес... Особенно в юности.
Видишь, какой худой. Заочно учился, работал. Потом добровольцем ушел на
фронт. Я не хотела, просила его остаться, а он ушел. Был опасно контужен. Я
долго его лечила...
- Вы доктор?- спросил я.
- Да... У него была жестокая бессонница. Спасти его мог лишь спорт. Еще
режим дня, дисциплина... Долго я с ним сражалась. Сейчас он нормально спит?
Отец часто с гордостью говорил, что спит, как богатырь, н даже снов
никогда не видит. "Какие нынче показывают сны?- шутил он.- Цветные,
широкоформатные?" Но я почему-то не решился сообщить об этом. И сказал:
- Спит так себе. Как когда...
Прощаясь, она не просила меня передавать отцу привет, не говорила,
чтобы он, когда приедет, зашел к ней.
- Как вас зовут?- спросил я уже в дверях.
- Ниной Георгиевной,- ответила она. И улыбнулась:- Лучше поздно, чем
никогда. Хотя это можно понять: мы оба с тобой смущались...
"Она была женой отца,- думал я, возвращаясь домой.- Она не сказала об
этом, но я уверен. Здесь, в этом стареньком желтом доме, отец был худым и
страдал бессонницей. Учился... Заочно, после работы. Наверно, она ему
помогала... Отсюда ушел на фронт и сюда же вернулся. Она его лечила... Но
почему мне об этом никто никогда не рассказывал? Почему?! Даже бабушка, с
которой мы так часто обменивались тайнами. А может, она сама ничего не
знает?"
Я слышал, как однажды, в день годовщины свадьбы моих родителей, отец
поднял тост за свою первую любовь. То есть за маму... Значит, эту женщину он
не любил?
Дома я спросил у бабушки, которая перечитывала Стивенсона или Вальтера
Скотта (это были ее любимые писатели) :
- Бывает так, что первая любовь приходит потом?.. Человек уже женат, а
первая любовь еще не пришла... Так бывает?
- Пардон, я об этом уже забыла. Вот приедет отец - у него и спроси.
- Почему у отца?
Бабушка как-то резко оторвалась от своих любимых приключений, от
которых отвлечь ее было не так-то легко, и взглянула на меня серьезно, без
своей обычной лукавой улыбки. Конечно, она все знала.
Я смотрел на отца, хохотавшего со стены. На лице у него не было ямочек,
шея не была уже худой и беззащитной... Мне вдруг стало неприятно смотреть на
эту фотографию.
Хотя ведь она сама сказала, что мой отец-замечательный человек. Сама
сказала!
5
На следующий день я полез Б наш старый почтовый ящик не по дороге в
школу, а как только проснулся, выскочив на лестницу в трусах и манке. Двух
писем на имя Сергея Емельянова прийти уже не могло, это я понимал, а все же
я долго не мог попасть тонким, маленьким ключиком в маленький, словно
игрушечный, замочек, в который прежде попадал сразу. Я вынул письмо от мамы.
Читать это письмо на ходу я уже не мог. Уселся в ванной,
зачем-то заперся и стал внимательно изучать строчку за строчкой, чего
раньше ни разу во делал. Всему я теперь придавал преувеличенное значение. И
прежде всего отметил, что мамино письмо заметно отличалось от писем отца.
Должно быть, и раньше отец и мама писали по-разному, но я не обращал на это
внимания. А сейчас вот заметил.
Отец никогда не писал, что скучает по дому, что хочет скорей вернуться,
хотя, конечно, скучал. Он считал неразумным расстраивать понапрасну себя и
нас с бабушкой, если уж командировка выписана на определенный срок и
сократить этот срок невозможно.
Отец часто употреблял эти слова: "разумно" и "неразумно".
- Неразумно зря растравлять себя и других,- говорил он. Мама себя
растравляла. Она писала, что все время видит во сне, будто я заболел (в
отличие от отца, она видела сны). Она волновалась, не болят ли у бабушки
ноги, в которых происходило то самое вредное отложение солеи. Мама клялась,
что больше никогда не уедет в столь длительную командировку, Она и раньше
обещала мне это.
Я слышал, как в последний раз, перед отъездом, отец уговаривал маму:
- Неразумно оставлять объект без присмотра. Это же наше детище!
- Он тоже наше детище,- возражала мама, указывая на меня. Она очень
редко не соглашалась с отцом и делала это робко, сама удивляясь тому, что
спорит.
Отец говорил об общественном долге, о том, что на пас с бабушкой можно
положиться, что мы оба взрослые люди.
- Он, может быть, и взрослый,- кивнула в мою сторону бабушка,- но о
себе я бы этого не сказала.
- Зато я скажу за вас обоих! Вы не можете нас подвести!- воскликнул
отец.
В споре он часто переходил на громкие восклицания, которые как-то очень
быстро решали спор в его пользу.
В этом письме мама вновь жаловалась, что очень тоскует. Она мечтала о
том, что будет, когда они с отцом возвратятся домой.
Этой мечте было посвящено целых полторы или две страницы.
Мама мечтала, что они с отцом приучат меня вставать рано-
рано, в половине седьмого,- и мы все втроем будем бегать до завтрака
вокруг двора. Она мечтала, что по воскресеньям мы вчетвером, вмести с
бабушкой, будем ходить в музеи и на выставки...
Мама уже не первый раз мечтала в письмах обо всем этом, и всегда ее
мечты казались мне на расстоянии очень привлекательными. Я готов был
вставать ни свет ни заря и бегать по двору (лишь бы мама с отцом скорее
вернулись!). Я готов был ходить да выставки и в музеи, хотя мы с бабушкой
явно предпочитали кино (лишь бы мама с отцом скорее приехали!).
Но на этот раз мамины мечты и особенно ее слова: "Все снова будет
прекрасно! Все будет так хорошо!" - не вызвали у меня той радости, какую
вызывали прежде. Странное, незнакомое чувство мешало мне радоваться этим
словам. Мне словно бы было немного стыдно за то, что все опять будет "так
хорошо".
"Глупости! - решительно сказал я сам себе, прогоняя неприятное,
тревожное чувство.- Какие глупости!.. Разве без нее отец не кончил бы
институт? Разве другие врачи не могли вылечить его после контузии?.."
В ванную комнату постучались соседи. И я побежал одеваться с той
мыслью, которая пришла ко мне последней: отец и сам бы добился всего!
Конечно, всего бы добился: ведь я видел, как он мог и сейчас ночами сидеть
над чертежными досками, как мог сам (без всякого принуждения!) изучать
английский язык, чтобы потом читать всякие научные книги...
В школу я пришел успокоенный, снова довольный всем на свете.
На последнем уроке Антон получил тройку по физике. Он знал все
прекрасно, но он смущался.
- Тебе бы лучше отвечать после уроков, один на один с учителем. Ты бы
тогда не терялся! - утешал я своего друга.- И не надо выходить к доске, а
прямо со своего места... Хочешь, я предложу? Так, мол, и так, в связи с
заиканием... Ты ведь контрольные как здорово пишешь! А почему? Никто на тебя
не глазеет!
Сочинения и контрольные Антон писал хорошо, гораздо лучше, чем отвечал
у доски. Все считали, что он у меня сдувает. Это было ужасно несправедливо,
потому что на самом деле я сдувал у него.
Антон в тот день очень расстроился. Это было написано у него на лице.
Лицо было круглое, большое, и на нем легко было все прочитать. Я решил снова
утешить Антона:
- Пошли в кино!
- Прости, Сергей... Но я не смогу. Сегодня у мамы нет ночного
дежурства. Она будет дома.
Его мама работала телефонисткой.
- Чудак! Ты ничего не понял. Пойдем на вечерний сеанс, с бабушкой.
Скажем, что она совсем ослабела и мы вдвоем ее сопровождаем. Понял?
- Прости, Сергей... Мне неудобно тебе отказывать, но когда мама дома...
- Ты сидишь возле нее? Развлекаешь? Антон думал о чем-то своем и даже
не ответил на мой вопрос. Он сказал:
- Не знаю прямо, как ей дневник показать...
- А ты не показывай. Скажи, забрали на проверку. В гороно!
- Не могу я ее обманывать. Хватит с нее!
- Чего "хватит"?
- Она говорит: "Если и из тебя ничего не выйдет, я утоплюсь".
- А из кого еще не вышло?
- Но это она так считает... что жизнь у нее не удалась. Я очень хочу
сделать ей что-нибудь такое... приятное. А приношу домой одни неприятности.
Так у меня получается.
Мы дружили с Антоном больше двух лет, но никогда я не был у него дома.
Наверно, там было не очень уютно - и он не приглашал.
Маму его я никогда не видел. В тот день она представлялась мне похожей
на Нину Георгиевну.
И мне тоже хотелось сделать Нине Георгиевне что-нибудь приятное. Но
ведь я даже не спросил, кака...
