Виталий Константинович Тренев. Путь к океану
страница №14
...е американскиеэкспедиции должны побывать в Японии у берегов Татарского пролива и,
быть может, обследовать все побережье Тихого океана до Берингова
пролива.
Остен, Гиль, таинственные суда, "меряющие воду и землю", все это
было неопределенно и сомнительно (для Нессельроде и др.) и не толкало
правительство на мероприятия по укреплению русских позиций на Тихом
океане. Тем более, что места, к которым проявляли интерес иностранные
путешественники и таинственные корабли, совершенно неосновательно
считались китайскими.
Но сейчас, когда "этот шальной" капитан Невельской вот уже три
года хозяйничает на Амуре, такая точка зрения была основательно
поколеблена. Николай I перестал безусловно верить своему министру
иностранных дел. На Амуре уже два года как поднят русский флаг, а
китайцы не шевелятся, не протестуют. Где же их амурская флотилия и
войска, о которых с такой настойчивостью твердил Нессельроде?
А вот американцы зашевелились не на шутку. Это не одиночные
путешественники, это эскадра командора Перри в 10 вымпелов и эскадра
капитана Рингольда в 4 вымпела.
Можно было полагать, что они не ограничатся простой
увеселительной прогулкой вдоль побережья Тихого океана.
Ходили слухи, что американцы намерены занять бухты под торговые
фактории и станции для своих китобоев. А, по данным русского
правительства, число этих китобойных судов в Охотском море за
последние годы стало достигать двухсот. Вот тут-то зашевелились в
Петербурге, и вот почему дело Невельского сдвинулось с мертвой точки.
Но сам он и сподвижники его до середины мая ничего не знали об
этом новом обстоятельстве и продолжали начатые работы.
В середине марта пришло донесение от Бошняка, что он поднял
русский военный флаг в Де-Кастри. С помощью гиляков Бошняк и его
спутники приступили к постройке флигеля-казармы для помещения в нем
военного караула.
В конце апреля от Бошняка пришло новое донесение.
"К 25 марта, - писал лейтенант, - лед во внешней части залива
около мыса Клостер-Камп разломался, и с этого времени эта часть залива
стала доступной для судов с моря. Лед же в самом заливе стоял до 7
апреля, и только с этого времени, при крепком NO ветре, начало его
ломать. До сих пор залив наполнен ломаным льдом. Вчерашний день, 14
апреля, с горы у Клостер-Кампа мы увидели в трубу к югу, на горизонте,
большое трехмачтовое судно, за которым начали следить...
12 апреля мы перебрались во вновь выстроенную, покрытую хворостом
избушку. Это помещение после бивуачной жизни то в грязных юртах, то на
голом снегу показалось для нас раем. В сделанном нами в этой избушке
из глины камине мы поддерживаем огонь, дабы не заводилось сырости.
Продовольствия при посте с получением от Березина и затем от
Разградского муки, сухарей, сахару и чая достаточно, а вместо хлеба и
пирожного печем у камина (единственной у нас печи) лепешки на рыбьем
жире с рыбою; к обеду варим уху, а иногда и щи, обедаем и пьем чай все
вместе...* (* То есть офицеры и нижние чины. Подобного рода отношения
между начальниками и подчиненными считаюсь почти преступными с точки
зрения николаевских служак.)
Такова наша жизнь и занятия. Всей команды при посте в настоящее
время 3 казака и тунгус. Мы все здоровы и, благодаря богу, бодры.
Имея постоянные сношения с туземцами залива Де-Кастри и с
возвращающимися через этот залив с тюленьего промысла инородцами реки
Амура, промышляющими вдоль берега, к югу от Де-Кастри, я, кроме
вышеупомянутых сведений, получил еще следующее:
По карте Крузенштерна, составленной из описи Лаперуза и Браутона,
в широте 49o показаны у берега два больших острова; согласно с этим и
с Вашими указаниями, первая забота моя была разузнать от туземцев
сколь возможно подробнее об этих островах. Из всех объяснений
оказалось, что никаких по берегу островов не существует, но что около
этой широты должен быть выдающийся в море полуостров с двумя
возвышенностями. Лаперуз и Браутон, следовавшие, вероятно, в
значительном расстоянии от берега, приняли полуостров за острова.
Туземцы сообщили мне, что именно у этого полуострова должен быть
закрытый залив, который они называли Хаджи-ту"
Для путешествия к этому заливу Бошняк выменял на топор и материю
простую лодку и стал готовить ее к морскому походу: повысили борта,
укрепили связи, поставили мачту и из двух простынь сшили парус.
Второго мая Бошняк, гижигинские казаки Парфентьев, Белохвостов и
якут Иван Мосеев отплыли из залива Де-Кастри к югу.
Лодка, перегруженная и глубоко сидящая в воде, стала течь через
щели фальшбортов. Бошняк пристал к берегу и спрятал часть груза в
приметном месте. После этого двинулись дальше, определяя
астрономически положение заметных пунктов, устья рек, выдающиеся мысы.
Погода благоприятствовала, на море был штиль. Бесчисленные чайки,
бакланы и другие птицы стаями носились вокруг скал. Несколько раз
показывались и тюлени.
На третий день пути невдалеке от берега заметили трехмачтовый
корабль, стоящий на якоре. На берегу, за отмелью, виднелись берестяные
шалаши селения Хой. Пристав к берегу, Бошняк приказал Мосееву и одному
из казаков разбить палатку, а сам направился к китобойному вельботу, у
которого дежурил матрос. От него Бошняк узнал, что трехмачтовый
корабль - китобойное судно, а капитан сейчас на берегу покупает рыбу.
Бошняк послал Парфентьева разыскать капитана и звать его в гости.
В палатке устроили стол из ящиков, Белохвостов хлопотал у костра,
готовя чай. Вскоре явился капитан китобоя. Бошняк узнал от него о
готовящемся плавании американской эскадры к берегам Татарского пролива
и далее. Моряк утверждал, что американцы собираются занять здесь бухту
для пристанища китобоев и других судов, посещающих эти места. Бошняк
на немецком и французском языках написал два объявления о том, что
берега до корейской границы, а также остров Сахалин принадлежат
России. В общепринятой форме он предлагал учесть это всем иностранцам
и передал объявление китобою.
Простившись с ним, Бошняк сейчас же написал обо всем услышанном
записку Невельскому и нанял гиляков для скорейшей доставки ее по
назначению.
После двадцатидвухдневного опасного путешествия на шлюпке вдоль
пустынных скалистых берегов экспедиция при свежем ветре подошла к
низменному перешейку, за которым лежали тихие воды обширной гавани.
Перетащив шлюпку через перешеек, Бошняк очутился в одной из бухт
большого, хорошо защищенного от штормов залива, который он назвал
Императорской гаванью.* (* Ныне порт Советская гавань.)
Залив этот, опоясанный отрогами гор, идущими от хребта
Сихотэ-Алинь, представлял собою прекрасную стоянку для кораблей всех
рангов. Склоны гор, окружающих залив, были покрыты великолепными
кедровыми лесами.
Бошняк собрал на берег бухты всех жителей (около 50 человек) и
объявил им, что так как вся страна до корейской границы русская, то их
и всех жителей, здесь обитающих, он принимает под защиту и
покровительство России. Затем он поставил крест и вырезал на нем:
"Открыта и названа заливом Императора Николая 1-го, 23 мая. Н. К.
Бошняк". Передав жителям объявление упомянутого содержания на русском,
немецком и французском языках, Бошняк приказал им предъявлять эту
бумагу каждому судну, которое они встретят, а тем более которое придет
в гавань.
Тридцатого мая Бошняк вышел из гавани и направился в обратный
путь вдоль берега. Провизии оставалось только на три дня, следующие
шесть дней пришлось питаться рыбой и ягодами.
Восьмого июня Бошняк прибыл в залив Де-Кастри, а оттуда по
распоряжению Невельского отправился в Николаевск.
"Результаты открытий и исследований Н. К. Бошняка были очень
важны, - писал Невельской об этом плавании. - Он был первым из
европейцев, который дал обстоятельные сведения о северном береге
Татарского пролива и обнаружил неверность этой части на карте
Крузенштерна: он открыл на этом берегу одну из превосходнейших и
обширнейших гаваней в мире и узнал, что имеется еще несколько гаваней,
чем разрушил сложившееся до того времени мнение, будто бы на всем
пространстве этого берега от залива Де-Кастри до корейской границы нет
не только ни одной гавани, но даже какой-либо бухты, сколько-нибудь
удобной для якорной стоянки, почему берег этот считался опасным и
недоступным. Наконец, он разрешил весьма важный вопрос, именно: что
жители, обитающие на этом берегу, никогда от Китая зависимы не были и
китайской власти не признавали".
В середине мая нарочный из Аяна привез Невельскому предписание
генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, в котором
говорилось о предполагающемся плавании американских эскадр.
Перечислялся состав эскадры и Невельскому предлагалось оказывать им
"внимание и приветливость", но быть при этом "благоразумным,
осторожным", имея постоянно в виду честь русского флага и проявляя
"необходимую проницательность".
Честь русского флага и без напоминания Константина была дорога
Невельскому, а "проницательности" у него могли бы призанять сами
вершители судеб государства.
Сообщение генерал-адмирала встревожило Геннадия Ивановича, и он
немедленно отправил в Де-Кастри мичмана Разградского и трех матросов
для содержания там официального военного поста. Разградскому
Невельской дал подробную инструкцию, как поступать при встрече с
иностранцами. Самое главное - заявлять им о принадлежности края
России.
Сильно опасаясь, что американцы, имея превосходство в силах и в
возможностях, могут постараться занять залив Хаджи или Де-Кастри,
Невельской все же чувствовал облегчение при мысли, что неоспоримое
право первенства остается за Россией.
Как хорошо, что он нарушил строжайшее предписание сидеть в
Петровском, "не касаясь" Амура! Что было бы, если бы он подчинился? А
сейчас в Де-Кастри и Императорской гавани развевается русский флаг. Не
так-то просто теперь заставить спустить его.
Необходимо этим же летом занять военным постом Сахалин и бухты
южнее залива Хаджи. Гиляки положительно утверждают, что такие бухты
есть и что ни Китаю, ни Корее они не принадлежат.
XX. НАМЕЧЕННЫЕ В ПЕТЕРБУРГЕ МЕРОПРИЯТИЯ НЕ СООТВЕТСТВУЮТ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ
В двадцатых числах июня 1853 года Невельской получил предписание
генерал-губернатора, которое показывало, что внимание правительства к
Приамурскому краю и действующим в нем людям не ослабевает. Вопреки
постоянным опасениям Невельского за свои действия вне повелений и
инструкций, он не только не подвергся никаким репрессиям, но, "ввиду
важности результатов" его деятельности, награжден был орденом Анны 2-й
степени. Возглавляемая им экспедиция из ведения Российско-Американской
компании передавалась в ведение генерал-губернатора.
"Ввиду важности результатов Ваших действий, - писал Невельскому
генерал-губернатор, - Государь Император, по представлению моему,
Высочайше удостоил Вас наградить за оные и вместе с тем утвердить штат
вверенной Вам экспедиции, составленный на основании донесений Ваших, и
приказать изволил все расчеты с Российско-Американской компанией
окончить к 1 января 1854 г, о чем и сообщено главному правлению
компании".* (* Впрочем, нужно отметить, что ни Муравьев, ни
Петербургские власти пока ничего не знали о самовольном занятии
Де-Кастри, Кизи и об открытии Императорской гавани.)
С этой же почтой пришло резкое письмо от Завойко, еще не знавшего
об изменении отношения к делу Невельского в высших сферах. Возмущенный
тем, что бот "Кадьяк" не возвратился осенью обратно в Петропавловск,
Завойко, не интересуясь причинами этой задержки, требовал немедленной
присылки бота.
Но Невельской не спешил с исполнением. Гораздо более важные
проблемы занимали его. Вот когда можно было по-настоящему развернуть
работу и придать ей подлинный государственный масштаб. Теперь его не
будут донимать требованием прибылей для компании, не будут колебаться
при отпуске на экспедицию лишнего пуда крупы, не будут загружать
доблестных помощников Невельского указаниями "вести расторжку с
инородцами" вместо исследовательской работы.
Между тем правление компании послало Муравьеву жалобу на
"недопустимый тон писем Невельского" и просило оградить от
"оскорблений" достоинство и честь высокого учреждения.
Письма Невельского, вызывавшие недовольство столь чувствительных
господ из компании, были действительно резки, но они относились к тому
периоду, когда Невельской увидел дело свое на краю гибели, а себя и
сподвижников своих обреченными на голодную смерть в результате грубой
и бесчеловечной формалистики "деликатных" господ из правления
Российско-Американской компании.
Муравьев, прежняя симпатия которого к Невельскому уже давно
начала сменяться недовольством и желанием обуздать чрезмерно
энергичного и самостоятельного подчиненного, не оставил без
последствий жалобу, и она сыграла свою роль при отстранении
Невельского от деятельности на Дальнем Востоке.
Но пока, вдали от интриг, Геннадий Иванович с обычной энергией и
неутомимостью продолжал свое великое дело. Он отправил бот "Кадьяк" в
Аян к Кашеварову и просил его, чтобы первое же военное судно,
пришедшее из Петропавловска, было прислано в Петровское с запасами
продовольствия, какие только возможно выделить из Аяна.
На этом судне Невельской лично хотел осмотреть Сахалин и
поставить военные посты там, а также в Императорской гавани. По его
дальнейшим расчетам, судно должно было крейсировать между этими
постами, поджидая прихода американцев, чтобы с большей убедительностью
известить их о том, что весь этот край принадлежит России. А пока
Невельской отправил мичмана Петрова с продовольствием и матросами для
подкрепления поста в заливе Де-Кастри и основания нового поста,
Мариинского, в селении Котово-Кизи.
Муравьеву на боте "Кадьяк" были посланы отчеты Бошняка,
Разградского, Петрова и Воронина. В очередном донесении
генерал-губернатору Невельской писал:
"..Немедленное занятие Императорской гавани, как гавани на
побережье Татарского пролива, находящейся посредине между лиманом и
корейской границей, весьма важно. Кроме того, следует занять еще одну
бухту, на западном берегу Сахалина, и выслать в крейсерство в
Татарском проливе военное судно. Все это крайне необходимо, во-первых,
ввиду ожидаемого прибытия в этот пролив американской экспедиции, а
во-вторых, для подкрепления постов в Де-Кастри и Кизи. Только этими
действиями мы фактически можем заявить американцам и всем иностранцам
о принадлежности этого края России и тем предупредить всякие на него с
их стороны покушения..."
Больше того, Невельской лелеял планы исследований и открытий по
побережью к югу, до самой корейской границы.
Между тем (не говоря о петербургских властях) даже Муравьев
полагал достаточным ограничиться левым берегом Амура.
Во имя интересов родины нужно было доказать всю ошибочность и
вред точки зрения Муравьева, по-прежнему считавшего, что главное для
России на Тихом океане - Петропавловск.
Невельской настойчиво просил прислать ему достаточное количество
людей и паровых судов, а тем временем принимал меры к постройке новых
зданий в Николаевском и Петровском для расселения матросов и офицеров,
которые должны были прибыть.
Одиннадцатого июля пришел из Аяна транспорт "Байкал" с некоторыми
запасами, а также 12 казаками и 5 матросами, поступающими в состав
экспедиции.
Из бумаг и предписаний, привезенных "Байкалом", выяснилось, что
внимание правительства направлено не на побережье Татарского пролива к
югу от устья Амура и не на бассейн Уссури, а на суровый, лишенный
удобных гаваней Сахалин и неудобный, на шесть месяцев в году
замерзающий залив Де-Кастри.
Вот предписание генерал-губернатора:
"Вследствие всеподданнейшего доклада моего и на основании
Высочайшего о границе нашей с Китаем указания, предлагаю Вам по
Высочайшему повелению занять нынешним же летом залив Де-Кастри и
соседственное с ним селение Кизи и о последующем мне донести. В заливе
Де-Кастри иметь караул, по крайней мере из 10 человек, при офицере. В
Кизи поставить военный пост для подкрепления и снабжения Де-Кастри.
При этом поставлю Вам на вид, что согласно с Высочайшими указаниями...
далее Де-Кастри и Кизи идти Высочайше не разрешено, а главное внимание
должно быть обращено Вами на Сахалин".
Препровождая Невельскому это повеление и предписывая привести его
на месте в исполнение, генерал-губернатор писал:
"Согласно Высочайшей воле, по соглашению моему с главным
правлением компании, все основанные Вами в нынешнем году учреждения и
чины сахалинской экспедиции во всех отношениях до прибытия в 1854 году
правителя на Сахалин будут находиться в Вашем ведении".
Далее следовали указания о том, какие меры следует принять для
наиболее успешного выполнения решения правительства, и сообщение о
прибытии некоего майора Буссе не позднее 1-4 августа с людьми и
запасами для экспедиции.
Таким образом, самовольное занятие Невельским Кизи и Де-Кастри
санкционировалось документом из Петербурга, но в остальном весь план,
вместе с наставлениями Муравьева, совершенно не соответствовал
обстоятельствам.
Прибрежье Татарского пролива с уже открытыми на нем удобными
гаванями, обусловливавшие всю важность для России этого края,
оставлялись без внимания.
Занятием Де-Кастри и Кизи Невельской поставил правительство перед
уже совершившимся фактом (распоряжение сверху пришло значительно
позже), и в дальнейшем он решил поступать по этому испытанному методу,
так как не было иного способа навести правительство на правильную
точку зрения. Не дожидаясь разрешения властей, Невельской вступил в
Императорскую гавань и продолжал дальнейшее исследование и освоение
прибрежья.
Приказание занять Сахалин тоже необходимо было выполнить.
Геннадий Иванович составил следующий план действий: немедленно
отправиться на "Байкале" к Сахалину и в Татарский пролив с целью
осмотреть южную часть острова и установить в Императорской гавани
военный пост, чтобы отсюда продолжать исследования к югу до корейской
границы. Военный пост поставить также на западном берегу острова
Сахалин, а с прибытием десанта с Камчатки занять главный пункт острова
в заливе Анива.
В чиновничьих сферах Петербурга и Иркутска быстро уловили
перемену правительственного курса в отношении Амура. Непреоборимая
энергия Невельского развеяла туман косности и непонимания. Амурский
вопрос из проблемы опасной, канительной и почти анекдотической
превращался в дело первостепенной государственной важности. Вот где
можно получить и продвижение по службе, и ордена, и почести, и даже,
быть может, славу!
Офицер Семеновского полка, воспитанник Пажеского корпуса Николай
Васильевич Буссе (немец по национальности) был строг с подчиненными,
исполнителен и сентиментален. Он жаждал продвижения по службе и мечтал
о хорошем окладе.
Николай Васильевич, прослышав о славных делах в Восточной Сибири,
обратился к протекции Муравьева и в чине майора поступил к
генерал-губернатору в чиновники по особым поручениям на двойной
сибирский оклад. Ему было поручено отвезти в Иркутск награды для
Муравьева и его сотрудников.
Как раз в это время в Иркутске составлялись планы занятия
Сахалина, вернее они были составлены в Петербурге, а здесь их
детализировали - учитывались всякие мелочи (кроме реальной обстановки
в крае). Кто-то должен был возглавить десантные операции.
Майор Буссе легко получил это заманчивое назначение. Все было
очень хорошо продумано, вплоть до срубов для казарм, которые десантный
отряд должен был везти с собою. Оставалась только приятная экскурсия
по морю, живописная природа, ать! два - подъем флага, марш, пушечный
салют - и майор Буссе, совершив подвиг, с первыми признаками осени
возвращается в Иркутск, а там и в Петербург получать награды в ореоле
покорителя новых земель. Очень лестно получалось в мечтах, однако не
совсем так оказалось в действительности. Невельской и члены его
экспедиции, а также лица, знакомые с действительными возможностями и
потребностями края, не были привлечены к работе. Результат сказался
немедленно, едва злополучный любитель легких успехов прибыл к месту
своей деятельности.
Вот письмо его к Геннадию Ивановичу:
"Расчеты, сделанные в С.-Петербурге, оказались ошибочными: я с 26
мая в Аяне, но суда компании еще не приходили, и когда будут -
неизвестно. Пять дней тому назад пришли из Камчатки "Иртыш" и
"Байкал", но вследствие данных мне инструкций и наставлений перевозить
к Вам десант непременно на компанейских судах идти за десантом в
Камчатку на "Иртыше" или "Байкале" я не могу; между тем время до такой
степени упущено, что если бы, как объясняет А Ф Кашеваров, и сейчас
пришло компанейское судно, то и тогда десант, назначенный на Сахалин
из Камчатки, вряд ли можно доставить в Петровское ранее 1 сентября.
Никаких срубов, о которых мне говорили в Петербурге, здесь нет и не
делается; между тем, мне велено и срубы эти взять и доставить к Вам в
Петровское вместе с десантом из Камчатки со всем продовольствием,
снабжением и вооружением никак не позже 1 августа. Поставленный теперь
в невозможность исполнить это приказание и не имея права перевозить
десант на казенных судах, ибо за это подвергся бы ответственности,
спешу донести Вам об этом на Ваше усмотрение и вместе с тем
необходимым считаю сообщить, что, по словам Кашеварова, назначенный
компаниею бриг "Константин" для перевозки десанта из Петровского на
Сахалин, во-первых, не может поместить этого десанта с тяжестями,
во-вторых, он весьма ненадежен и, в-третьих, если он и придет в Аян,
что невероятно, то разве самою позднею осенью. На основании Ваших
предписаний г. Кашеварову, посылаю Вам транспорт "Байкал" и 17 человек
людей с различными запасами, какие могли набрать в Аяне, сам же с часу
на час ожидаю компанейского судна, чтобы отправиться за десантом в
Петропавловск. Пакет от Вас немедленно отправлен с нарочным к
генерал-губернатору. Бот "Кадьяк" 5 июля ушел в Петропавловск".
Столкнувшись на месте с первыми же трудностями, Буссе явно
оробел. А Геннадий Иванович, получив письмо, только весело рассмеялся,
представив себе разочарование и испуг гвардейца. У него уже был готов
свой план действий.
Перед отправлением из Петровского Невельской дал инструкцию
членам экспедиции о дальнейших работах во время своего отсутствия и
отправил письмо Муравьеву с изложением плана занятия Сахалина.
В заключение этого письма Невельской высказал генерал-губернатору
свои новые взгляды об Амуре и о значении для России бассейна Уссури.
"Не на Сахалин, а на матерой берег Татарского залива должно
обратить главное наше внимание потому, что он, по неоспоримым фактам,
представленным ныне экспедициею, составляет неотъемлемую
принадлежность России. Только закрытая гавань на этом прибрежье,
непосредственно связанная внутренним путем с рекою Уссури,
обусловливает важность значения для России этого края в политическом
отношении; река же Амур представляет не что иное, как базис для наших
здесь действий, ввиду обеспечения и подкрепления этой гавани, как
важнейшего пункта всего края. Граница наша с Китаем поэтому никак не
может быть положена по левому берегу реки Амура, как то видно из
предписания Вашего от 23 апреля. Петропавловск никогда не может быть
главным и опорным нашим пунктом на Восточном океане, ибо при первых
неприязненных столкновениях с морскими державами мы вынужденными будем
снять этот порт как совершенно изолированный. Неприятель одною
блокадою может уморить там всех с голоду".* (* Это мнение Невельского
совершенно точно подтвердилось год спустя.)
Пятнадцатого июля Невельской, взяв с собою 15 человек матросов и
казаков и Дмитрия Ивановича Орлова, на транспорте "Байкал" отправился
к Сахалину, обходя его с востока. К 30 июля судно достигло мыса Анива,
на южной оконечности острова.
На всем пространстве побережья не нашлось сколько-нибудь удобного
для стоянки судов залива. 6 августа Невельской основал пост
Константиновский в Императорской гавани. Он оставил там 9 человек
казаков, приказав начать заготовку леса и постройку помещения на зиму,
и выделил им запас в 350 пудов муки и крупы. Эта предусмотрительность,
как видно будет из дальнейшего, спасла много человеческих жизней.
Из Императорской гавани транспорт пошел в Де-Кастри, откуда
Невельской должен был отправиться через Кази в Николаевск и в
Петровское. Орлову поручалось основать пост на Сахалине в бухте около
50o северной широты и назвать его Ильинским, а затем пройти вдоль
западного берега острова к югу и подыскать бухту, пригодную для
зимовки судов.
Предполагалось, что к 15 сентября Орлов достигнет мыса Крильон и
там будет ожидать Невельского, а 20 сентября двинется дальше, к
селению Тамари-Анива, которое к тому времени будет занято десантом.
Командиру "Байкала" приказывалось после высадки Орлова крейсировать в
Татарском проливе до начала сентября и ждать американскую эскадру, а
после 5 сентября стараться возвратиться в Петровское, усилив
Александровский пост в Де-Кастри четырьмя человеками. Сам Геннадий
Иванович с казаком и гиляком отправился пешком на озеро Кизи, а оттуда
в селение Котово-Кизи на Амуре (Мариинский пост). Здесь мичман Петров
и 6 человек казаков строили зимние помещения. К середине августа
Невельской перебрался в Петровское.
Главная цель, поставленная на 1853 год, была достигнута.
Императорская гавань и западный берег Сахалина заняты, в проливе
крейсирует русский транспорт "Байкал". Покушение иностранных держав на
эти территории предупреждено. Оставалось занять главный пункт Сахалина
- Тамари-Анива - и исследовать прибрежье Татарского пролива до
корейской границы. В случае наличия там удобных бухт и заливов -
поставить военные посты
Кроме того, для решения пограничного вопроса Невельской считал
необходимым основать посты в нескольких пунктах по Амуру и Уссури, в
устье реки Сунгари и "Амурских щеках" - месте, где Малый Хинган
пересекает реку Амур. На основании сделанных открытий и существующих
трактатов он считал, что с этого пункта граница наша с Китаем должна
идти к югу по вершинам хребта до Кореи и далее до моря вдоль корейской
границы. В Петровском Геннадий Иванович нашел корабль
Российско-Американской компании, доставивший различные запасы для
экспедиции, паровой катер, десятивесельную шлюпку, а также депешу от
главного правления и от Кашеварова.
Главное правление просило не занимать никаких судов компании для
переброски на Сахалин войск, кроме брига "Константин", а все товары и
запасы Амурской экспедиции перечислить в Сахалинскую и вести им особый
счет.
Кашеваров уведомлял, что Буссе 2 августа на корабле компании
"Николай I" отправился в Петропавловск за десантными войсками. Главное
правление вменило ему в непременную обязанность не посылать на Сахалин
никаких других кораблей, кроме назначенного туда на зимовку брига
"Константин".
"Между тем, - писал Кашеваров, - бриг "Константин" вряд ли будет
ныне в Аяне, а если и будет, то я объяснил г. Буссе, что это последует
самою позднею осенью и что бриг этот никак не может поместить десанта
с тяжестями, ибо он весьма ненадежен". Далее Кашеваров извещал, что
"самую большую часть запасов и товаров я не успел отпустить на корабле
"Николай" с майором Буссе, так как запасы и товары эти для Сахалина
доставлены в Аян только 1 августа, а потому они не могли быть не
только приготовлены как следует для отправления на Сахалин, но их не
успели даже и разобрать. Никаких судов в Аян ожидать более нельзя;
корабль же "Николай", по данной инструкции его командиру Клинкострему,
по доставлении с майором Буссе десанта из Петропавловска в Петровское,
немедленно должен идти в колонии; почему прошу Вас не задерживать
этого корабля в Петровском".
В ожидании десанта из Камчатки, чтобы не терять даром времени и
кстати опробовать присланный паровой катер, Геннадий Иванович решил на
нем доставить в Николаевский, Мариинский и Александровский посты
товары и запасы всего необходимого на зиму. Нагрузили бот, построенный
в Петровском, и, взяв его на буксир к катеру, названному "Надеждою",
пустились в плавание.
Едва только вышли из залива Счастья, катер стало заливать (это
была, в сущности, открытая беспалубная шлюпка), и более половины
перержавевших дымогарных трубок в котле лопнули. Пришлось переменить
положение. Катер взяли на буксир к парусному боту и вернулись обратно.
Запасных трубок не оказалось, а кочегар, присланный с этим катером, не
имел понятия о слесарном мастерстве. Пришлось, несмотря на позднее
время года и волнение в лимане и на Амуре, развозить продовольствие
по-прежнему на боте и в гиляцких лодках.
Вечером 26 августа к Петровскому рейду подошел компанейский
корабль "Николай I", на котором прибыл Буссе с десантом.
XXI. ЗАНЯТИЕ ОСТРОВА САХАЛИН
Сильное волнение мешало "Николаю I" приблизиться к берегу. В
Петровском зимовье нетерпеливо ждали известий, привезенных кораблем, и
капитан-лейтенант Бачманов на трехлючной байдарке пустился в море
навстречу "Николаю I". Он уговорил Буссе довериться кожаному суденышку
и переправиться на берег. Отказаться под взглядами моряков было
неловко, и Буссе согласился. Вымокший и немного ошалевший от
стремительных бросков в бурунах, он вышел на берег против домиков
Петровского зимовья.
Невельской встретил майора приветливо, внимательно присматриваясь
к нему. Чопорная подтянутость и гвардейская самоуверенность Буссе не
по душе пришлись Геннадию Ивановичу. Майор доложил, что привез десант,
вполне обеспеченный для зимовки на Сахалине, и одного только офицера,
лейтенанта Рудановского, на том основании, что якобы офицеры при
десанте на Сахалин должны быть командированы из экспедиции. Он
полагал, что Невельской немедленно свезет на берег отряд из 70 человек
со всем снаряжением и будет ожидать бриг "Константин", чтобы провести
его при помощи катера "Надежда" через лиман, а сам Буссе на корабле
"Николай I" немедленно отправится в Аян и далее в Иркутск получать
почести и награды. Буссе, не имевшему понятия о море и местных
условиях, казалось удивительным, почему Невельской не выполняет
приказаний свыше. Многое в действиях Невельского и его помощников
коробило вылощенного гвардейца. И особенно его возмущало дружеское,
деловое сотрудничество и демократизм в отношениях между членами
экспедиции, лишенных всякого подобия льстивого угодничества,
чинопочитания и субординации, к которым привык этот типичный
николаевский служака, по словам Невельского.
"Он многому удивлялся там и никак не мог понять дружеского и как
бы родственного моего обращения с моими сотрудниками офицерами, какое
он вдруг увидел. Он никак не мог допустить, чтобы начальник,
облеченный огромною самостоятельною властью, каковым я был тогда в
крае, мог дозволять подчиненным ему офицерам рассуждать с ним, как с
товарищем, совершенно свободно разбирать все его предложения и
высказывать о них с полною откровенностью свое мнение. Н. В. Буссе
было чуждо и непонятно, что всякая в то время командировка офицера для
исследования края была совершаема вне повеления, почему и лежала
единственно на моей ответственности, и что при каждой такой
командировке посланный офицер должен был быть проникнут чувством
необходимости и полезности оной для блага отечества. Я должен был
воодушевлять моих сотрудников и постоянно повторять им, что только при
отчаянных и преисполненных опасностей и трудностей действиях наших мы
можем не только отстранить потерю края, но и привести правительство к
тому, чтобы он навсегда был утвержден за Россией. Вот что нас
связывало всех тогда как бы в одну родную семью. Весьма естественно,
что это было непонятно не только г. Буссе, но и всем высшим
распорядителям в С.-Петербурге".
В дневнике, опубликованном впоследствии, Буссе с осуждением и
явным трепетом говорит о смелости действий Невельского, не боящегося
выходить из рамок инструкций для пользы дела.* (* Н. В. Буссе. Остров
Сахалин и экспедиция 1853-54 гг. СПБ, 1872.)
Однако о своих бурных протестах против посылки на сахалинскую
зимовку и о своем недовольстве распоряжениями Невельского он не
упоминает.
Буссе мечтал вскоре покинуть ненавистный ему край. Но жестокий
удар и разочарование подстерегали его.
Рассмотрев ведомость запасав, привезенных с Камчатки, Невельской
увидел, что Завойко с формальной стороны достаточно снабдил всем
отправляемых на Сахалин людей, но на самом деле для суровой зимовки в
пустынном и диком крае запасов было мало. Совершенно отсутствовали
товары для обмена на свежую пищу, инструменты для построек. Не хватало
чаю, водки и табаку. Не было врача и даже медикаментов, необходимых
для такого рода зимовки целой сотни людей.* (* Лейтенант Рудановский
предлагал Буссе взять на Сахалин медика М. П. Давыдова. Завойко
изъявил свое согласие на это, но Буссе, "блюдя казенный интерес",
вычеркнул врача из списков. Бедняга тогда еще не знал, что ему
придется зимовать на Сахалине самому и горько сетовать на себя за эту
скупость. (См. об этом "Вестник Европы" Э 8 за 1872 г, Н. В.
Рудановский. По поводу воспоминаний Н. В. Буссе об острове Сахалине.))
Геннадий Иванович, раздраженный преступным легкомыслием
чиновников, обрекающих людей на болезни и лишения в этом крае, заявил
Буссе, что зимовка десанта на Сахалине далеко не обеспечена и,
следовательно, возлагаемое на него поручение не вы полнено.
- То есть как-с? - возразил майор, свысока поглядывая на
Невельского. - Все это есть следствие ошибочных расчетов в Петербурге,
а с моей стороны сделано все возможное.
Геннадий Иванович шагал по комнате в раздражении. Старый потертый
сюртук его был расстегнут, полуседые волосы всклокочены, движения
резки и порывисты. Все это мало походило на привычную для Буссе
изящную подтянутость николаевских офицеров и вызывало в нем неприязнь
и сознание собственного превосходства.
- Ах, вы считаете, что сделали все возможное! - вспылил Геннадий
Иванович. - Так вот извольте-с выслушать меня.
Невельской объяснил майору, что надежды на при бытие брига
"Константин" почти нет. Двойная же переброска грузов с "Николая I" на
берег, а потом снова на бриг почти невыполнима по условиям порта и
из-за наступающего сурового времени года. Буксировка судов в лимане
при помощи катера "Надежда" тоже невозможна.
Кроме того, высадка людей на пустынный восточный или западный
берег Сахалина, неудовлетворительно снабженных, без необходимых
инструментов, равносильна обречению их на верную смерть от голода и
болезней. Если же отправить их в Петровские, где нет помещений и
условий, необходимых для благополучной зимовки, результат будет тот
же.
- Как в том, так и в другом случае, - сказал Геннадий Иванович, -
я бы окончательно не исполнил высочайшей воли, то есть не утвердился
бы на Сахалине в настоящую навигацию. Поэтому теперь надо действовать
решительно, не стесняясь никакими петербургскими соображениями и
приказаниями, тем более что Сахалин признан неотъемлемой
принадлежностью России. Всякие комбинации занятия пункта на восточной
или западной стороне острова, без утверждения нашего в главном его
пункте, не только не уместны, но вредны и не соответствуют достоинству
России, ибо могут обнаружить только нашу робость и нерешительность, а
я ни того, ни другого не могу допустить. Вся ответственность перед
отечеством за возможную при таких обстоятельствах потерю для России
этого важного края падает на меня на том основании, что начальник,
посланный в неизвестный и отдаленный край, должен действовать в
соответствии с обстановкой, которая может сложиться на месте, имея в
виду только интересы и благо отечества... Тамари-Анива - главный пункт
на острове. Там-то мы прежде всего и должны утвердиться, несмотря на
то, что это противно данным мне предписаниям.
- Но как же-с? - спросил оробевший майор. - Вы решаетесь
действовать вопреки предписаниям?
- Цель моя - не выполнение предписаний лиц, плохо знающих наши
обстоятельства, а благо России, и во имя цели этой я не поступлюсь
ничем.
Такая вольнодумная и даже крамольная постановка вопроса ужаснула
майора, а дальнейшие слова Невельского привели его в полную
растерянность и расстройство.
- Итак, - твердо сказал Геннадий Иванович, застегивая сюртук и
принимая официальный вид, - по всем этим причинам становится
необходимым, чтобы, во первых, по неимению в экспедиции офицеров
отправились с отрядом на Сахалин вы сами. Во-вторых, чтобы для
пополнения необходимых запасов я пошел с вами на корабле "Николай I" в
Аян и оттуда на нем же в залив Анива. Вы останетесь зимовать там.
В-третьих, если по исследованию Орлова или по нашей рекогносцировке
окажется возможным зимовать на Сахалине судну около залива Анива или в
самом заливе, то в случае прихода компанейского брига "Константин" он
останется на зимовку, а в противном случае - один из наших казенных
транспортов: "Иртыш" или "Байкал".
В заключение Невельской объявил Буссе, что очень хорошо понимает
то критическое положение, в которое задержкой корабля "Николай I"
будет поставлен Кашеваров, вполне зависимый от главного правления
компании, но делать нечего - надобно будет уладить это.
Понятно, что Буссе, совсем не обладавший тем самоотверженным
чувством долга, которое было характерно для других членов Амурской
экспедиции, был очень недоволен таким оборотом дела. Однако он
вынужден был подчиниться Невельскому, в распоряжение которого был
откомандирован.
С этих пор удивление перед странным для него укладом жизни и
методом действий перешло в настоящую неприязнь ко всем членам
экспедиции и особенно к начальнику ее. Эта неприязнь выражалась в том
упорном саботаже распоряжений Невельского, который Буссе мог позволить
себе, не вызывая обвинения в дисциплинарном преступлении, и который он
проводил систематически, стараясь при этом, чтобы результатами
саботажа был скомпрометирован не он, а начальник экспедиции.
Приняв решение, Невельской в сопровождении Буссе отправился на
судне "Николай I" в Аян, чтобы уладить дело с десантом без ущерба для
зимовщиков. "Николай I", заштилев перед входом в Аянскую бухту, стал
на якорь. Геннадий Иванович решил пригласить начальника Аянского порта
Кашеварова на судно и постараться убедить его в необходимости поскорее
погрузить товары, предназначенные для Сахалинской экспедиции, на
"Николая I" и отпустить этот корабль в распоряжение Невельского. Много
крови попортил Геннадий Иванович, понуждая холодного и боязливого
служаку на поступки, требующие решительности и отваги, инициативы и
беззаветного патриотизма.
Между тем Буссе вполне сочувствовал Кашеварову. Как можно было
рисковать своим положением, отпуская в Сахалинскую экспедицию "Николая
I", когда велено было отправить "Константина"? Мало ли, что
"Константин" наверняка не сможет выполнить порученное дело! Это уж его
не касается. Это дело начальства. Сочувствуя Кашеварову в его трудном
положении, Буссе был уверен, что Невельской со всей свойственной ему
горячностью будет действовать в интересах дела. Столкновение между
начальником Аянского порта и начальником Амурской экспедиции было
неизбежно.
"...Я предвидел затруднения и столкновения, - пишет Буссе в своем
дневнике, - которые могли бы худо кончиться при горячем характере
Невельского. Итак, я решился взять на себя роль примирителя,
намереваясь всеми способами стараться кончить дело тихо и мирно и,
следовательно, скоро и порядочно. С этими мыслями я вошел в дом г.
Кашеварова".*
(* Но не только с этими мыслями вошел в дом Кашеварова Николай
Васильевич Буссе. Унылое настроение, охватившее вначале майора при
необходимости зимовать на Сахалине, стало давно уже улетучиваться.
Некие приятные идеи зарождались в его хитроумной голове. Он воспрянул
духом.
Вот что писал Буссе в своем дневнике после того, как послушал
рассказы Невельского и понял значение совершенного им подвига:
"...Невельскому надо было приготовить несколько нужных бумаг. Я
присутствовал при составлении рапорта к губернатору по делу
Сахалинской экспедиции... Найдя несколько выражений относительно
компании более нежели жесткими, я предложил изменить их, на что
Невельской тотчас согласился. Вообще мне показалось, что обращение
Невельского с подчиненными и дух бумаг его не довольно серьезны: это и
есть причина, почему донесения и рассказы его не внушают к себе
полного доверия, хотя действительно ему есть чем похвастаться. По
моему мнению, этот предприимчивый человек очень способен к исполнению
возложенного на него поручения - распространить наше влияние в
Приамурском крае; но необходимо поставить подле него человека
благоразумного, хладнокровного и благонамеренного. Такой товарищ взял
бы непременно верх над слишком запальчивым характером Невельского".
Нетрудно догадаться, на что намекает в этих строках Буссе. Для
полной ясности укажу, что после устранения Невельского от деятельности
в Приамурском крае Буссе с 1858 по 1862 год был военным губернатором
Амурской области.)
Миссия примирителя у майора не получилась. Кашеваров наговорил
ему резкостей и отказался ехать к Невельскому. Буссе рассердился.
Возвратившись на корабль, он рассказал Невельскому о своей неудаче и о
вызывающем тоне Кашеварова. Геннадий Иванович вздохнул и покачал
головой. Время было дорого, и следовало любой ценой заставить
Кашеварова помочь делу. Невельской решил сам ехать в Аян.
Кашеваров в конце концов, кряхтя и морщась, согласился на
требования Невельского. Спешно приступили к погрузке. Зная, что
благополучная и комфортабельная зимовка на Сахалине зависит от того,
какими припасами будет снабжен "Николай I", Буссе проявил чудеса
настойчивости и решительности, отбирая на складах то, что ему казалось
особенно необходимым. Правда, это касалось главным образом вещей для
питания и обихода офицеров. Там, где речь шла о нижних чинах, он был
сговорчивее и менее придирчив.
Третьего сентября "Николай I" закончил погрузку и пошел в
Петровское. Уже тут, на корабле, у Буссе начались нелады с лейтенантом
Рудановским. Буссе требовал мертвой николаевской дисциплины и не мог
мириться с самостоятельностью и инициативой подчиненного. Несмотря на
то, что сам майор, пехотный офицер, ничего не смыслил в морском деле,
он был недоволен тем, что Рудановский, моряк, в его присутствии отдает
приказания матросам и распекает их за неправильные действия.
На другой день по приходе "Николая I" в Петровское зимовье
подошли "Байкал" и "Иртыш". Командир "Байкала" доложил Невельскому,
что поручение выполнено. В условленном месте на Сахалине высадился
Орлов с матросами и основал пост, названный Ильинским.
Отдав распоряжения остающимся в Петровском "Байкалу" и "Иртышу" о
разгрузке и дальнейших действиях, Невельской решил на "Николае I"
отправиться в Тамари-Анива. Он брал с собою Бошняка, едва
оправившегося от болезни. Распростившись с остающимися, отплывающие
сели в шлюпки и уже огибали "кошку" на пути к "Николаю I", как вдруг
на берегу послышались крики и показался бегущий матрос. Оказалось, что
Буссе забыл в Петровском зимовье 6 тысяч рублей серебром - всю кассу
Сахалинской экспедиции. Нисколько не смущенный своей рассеянностью, он
пересел на байдарку и отправился обратно за деньгами.
В 10 часов вечера "Николай I" наконец снялся с якоря.
При выходе в море подул ветер штормовой силы. Буссе, непривычный
к качке, проклинал свою судьбу, отлеживаясь в каюте.
"Николай I" держал курс к мысу Крильон в заливе Анива на
Сахалине, где Невельского должен был ждать Орлов. Однако на
условленном месте Орлова не оказалось, а так как надвигалась осень
(было уже 19 сентября), то Невельской вынужден был идти дальше.
Вечером 20 сентября "Николай I" бросил якорь против селения
Тамари-Анива. Смеркалось, спускался густой туман. На берегу было
заметно движение, вызванное, видимо, приходом судна. Сквозь туман там
и тут вдоль берега показывались огни, гудели гонги и раздавались
тревожные оклики. Невельской приказал на всякий случай зарядить
картечью пушку и ночной вахте быть особо бдительной.
К утру туман рассеялся, и при красном свете низкого, только что
поднявшегося из холодного моря солнца русские моряки увидели берег.
Обрывистый, переходивший в невысокие возвышенности, он прерывался
долиной там, где в море впадала небольшая речка. Справа в воду
вдавался высокий мыс, на котором виднелось несколько строений. На
берегу, под обрывами лежали вытащенные на сушу лодки, а дальше
находились склады леса.
На холмах вблизи селения было что-то похожее на батарею; там
толпился народ.
Невельской на двух шлюпках в сопровождении Буссе и Бошняка пошел
в разведку.
Геннадий Иванович установил, что высокий мыс, господствующий над
селением и всем побережьем, - место, наиболее удобное для устройства
на нем укрепления, однако Буссе не соглашался с этим. Его внимание
привлекала долина реки, которая явно не годилась для устройства поста.
С холмов, замыкавших ее на севере, или же с возвышенности, где
находилось селение, очень легко можно было атаковать. Так как
оставаться на Сахалине должен был Буссе, то Невельской предоставил ему
возможность сделать более подробный осмотр местности. Жители
Тамари-Анива - айны, в большом числе толпившиеся на возвышенностях, не
препятствовали высадке. Буссе отправился бродить по берегу, а
Невельской остался около шлюпок и закурил трубку. В своем дневнике
Буссе приводит этот факт как пример равнодушия и невнимательности
Невельского.
Разочарованный осмотром местности, Буссе стал уговаривать
Невельского не занимать селения Тамари-Анива, ссылаясь на инструкции
Муравьева.
Но Геннадий Иванович не согласился с Буссе. Указав майору на то,
что Россия имеет бесспорное право на владение Сахалином и факт этот
признан русским правительством, Невельской заявил, что никаких
колебаний и нерешительных действий допустить не может.
Кроме того, заняв селение, можно будет приобрести несколько
сараев, уплатив за это владельцам, сколько они пожелают, и на первое
время в этих сараях разместить команду поста, пока будут выстроены
надлежащие помещения.
Невельской приказал капитану "Николая I" Клинковстрему и майору
Буссе быть готовыми в 8 часов утра следующего дня высадиться у
Тамари-Анива. Высадка десанта и занятие селения прошли успешно, без
осложнений. При криках "ура" и залпе из ружей и обеих пушек,
выгруженных с десантом, Невельской поднял русский военный флаг.
К вечеру 25 сентября все было свезено с корабля "Николай I" и
размещено в посту. На берегу поставили батарею из пяти
двенадцатифунтовых каронад и трех пушек. Экипаж разместился просторно
в сухом здании. Для предстоящих построек Невельской купил более 600
бревен сухого леса, а в складских помещениях местных жителей находился
запас риса, муки, сухой зелени, различных кореньев, водки, соли и
рыбы, так что в случае надобности зимовщики могли за установленную
плату пользоваться всем необходимым. Ни один пост в Приамурском крае
не был в таком безопасном и вполне обеспеченном положении, в каком
оставлен был пост Муравьевский под начальством Буссе.
Невельской оставил Буссе подробную инструкцию на весь зимний
период. Она предусматривала проведение целого ряда экспедиций для
обследования острова. Видя беспомощность майора, Невельской старался
учесть все возможные затруднения. Особенно тщательно были разработаны
те пункты инструкции, которые касались обеспечения всем необходимым
команд "Иртыша" и "Николая I" на случай, если они почему-либо
вынуждены будут зазимовать в этих местах.
Невельской дал Буссе специальные указания, какой линии поведения
надо держаться по отношению к местному населению и как уберечь команду
от заболеваний. Он писал:
"Изучать тщательно нравы, обычаи, верования и отношения японцев к
туземцам и стараться узнавать те из их обычаев, которые составляют для
них как бы святыню. Строго смотреть, чтобы команды наши отнюдь не
нарушали их обычаев, и вообще избегать и не дозволять себе навязывать
туземцам наших обычаев, хотя бы они и представлялись, по Вашим
взглядам, благодетельными для них. Иметь в виду, что мы только добрым
примером своим можем влиять на улучшение их образа жизни и нравов и
что всякие с кашей стороны навязывания наших порядков могут привести
не к пользе, а ко вреду, и могут поселить в туземцах ненависть к нам.
Стараться развлекать команды и не обременять их излишними
работами. Заботиться, главное, об их здоровье, бодрости духа и
довольстве. На первое время достаточно прикрыть батарею срубом или
частоколом, исправить казарму и выстроить флигель и баню. Что же
касается башен и редутов, то это решительно бесполезно, ибо
миролюбивые и робкие туземцы не будут нападать на пост".
Вечером 26 сентября "Николай I" снялся с якоря и, обменявшись с
новым постом салютами, направился в Татарский пролив.
Так был занят главный пункт острова Сахалин - Тамари-Анива.
XXII. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТРОВСКОЕ
Лето 1853 года завершило период четырехлетней деятельности и
жестокой, неравной борьбы. Невельской победил косность правительства,
интриги чиновников, недостаток средств, беспощадно суровую и дикую
природу. Вопреки предписаниям, вопреки прямо выраженной царской воле,
он неуклонно и...
