Виталий Константинович Тренев. Путь к океану
страница №3
...у, дурья башка! В Макаркином становище сменял?- Ну да, у бабы тунгусской, мужик у ней помер, а унты почти
новые... А мои уж сносились совсем.
Васька, понурясь, ожидал, что есаул разозлится, накричит. Но, к
удивлению Васьки, "поучения" не последовало. Есаул, бросив на снег
кружку, из которой пил чай, мрачно уставился в огонь. Васька
подавленно молчал.
- Вот заболеешь, что я с тобой здесь буду делать? - сказал
наконец Мартынов, показывая рукой на снег и тьму, тесно обступившую
неверно прыгающий свет костра.
- Не заболею, Платон Иванович, унты ведь новые, их, поди, может,
неделю только носили.
- Эх, и дурень же ты, Васька! - грустно сказал есаул и стал
укладываться на ночь.
Прошло еще несколько дней. Каждое утро есаул тревожно вглядывался
в Ваську, но его неизменно бодрая улыбка успокаивала Платона
Ивановича.
- Ну вот, ваше благородие, не заболел я, - напомнил однажды
Васька.
- Счастье твое, дурень. Я бы тебе всю шкуру со спины спустил бы,
- отвечал есаул, улыбаясь в черную жидкую бородку, отросшую за
путешествие.
По-видимому, благополучно сошла Ваське его опасная обновка.
Большая часть пути была пройдена. Свыше трех недель шел от
Охотска караван, и до Гижиги осталось еще пять-шесть дней. И пора -
все устали до предела. Даже никогда не унывающий Васька, поднимаясь
однажды утром, сказал:
- Что, Афоня, скоро ли Гижига? Что-то я подбился, как старый
мерин, ноги не идут.
- Не робей, Вася, в Гижиге дневку сделаем дня на три, обогреемся,
отоспимся, отъедимся! - крикнул есаул, все веселее чувствовавший себя
по мере приближения к Гижиге, несмотря на то, что измотан был больше
всех.
Весь этот день Василий что-то отставал, а вечером был молчалив и,
привязав собак, лег спать, почти не притронувшись к ужину. Этого
никогда еще не бывало.
- Что с тобой, Васька? Не занемог ли? - тревожно спросил есаул,
опускаясь на корточки около его изголовья.
- Ништо, ваше благородие. Притомился я, - упавшим голосом отвечал
Васька, пряча в мех свое пылающее лицо.
Ночью есаул спал тревожно. Собаки лаяли и выли необыкновенно.
Наконец они утихли, и есаул заснул. Но скоро его разбудили крики
Афанасия.
- Ай, бачка! Ай, беда, ваше благородие! - кричал тунгус, хлопая
себя по бедрам, и в отблесках потухающего костра тень его металась
фантастически.
Такое поведение Афанасия, всегда величественно-спокойного и
молчаливого, было настолько необыкновенно, что есаул вскочил.
- Ваше благородие! Собачка убежал!
- Какая собачка?- немного успокаиваясь, спросил Мартынов.
- Вся новая собачка убежал! - кричал Афанасий.
- Врешь! - крикнул Платон Иванович, чувствуя, как покатилось вниз
сердце и слабеют ноги.
Он кинулся к собакам и увидал только трех лаек, сидевших на снегу
с тревожно наставленными ушами. Это были те собаки, которых он получил
в Охотске. Все взятые на становище Макара каким-то чудом отвязались и
убежали.
- Кто привязывал собак? - со зловещей сдержанностью спросил
есаул, подходя к костру, у которого, взяв уже себя в руки, с обычной
флегмой уселся тунгус.
- Васька привязал, - буркнул он.
Есаул ногой стал расталкивать Василия, но тот только охал, не
просыпаясь. Мартынов открыл его лицо, и холодный воздух привел Ваську
в чувство. Васька глянул на есаула мутно, от света костра лицо его
казалось багровым.
- Сейчас подам-с, не извольте беспокоиться-с, - бормотал он.
- Ты пьян, каналья? - спросил есаул, с недоумением оглядываясь на
тунгуса.
Тот покачал головой, пристально глядя на Василия.
- Горячка ему. Потому и собачка плохо привязал. Больной она.
- Не может быть! - упавшим голосом сказал есаул и, сняв варежку,
дотронулся до лба Василия. Лоб был горяч необычайно.
- Вася, друг... Очнись, Вася... - тихо говорил есаул.
Василий пришел в себя окончательно. Он хотел подняться, но есаул
удержал его.
- Оплошал, ваше благородие, виноват-с, - хриплым и слабым голосом
сказал он, валясь обратно. И снова закрыл глаза. - Испить бы...
Мартынов был совершенно ошеломлен свалившимся на него несчастьем.
Он всей душой ощутил, что теряет лучшего, может быть, друга, какой
только был у него в жизни. Напоив Василия, Мартынов сел к костру.
Афанасий мрачно глядел на огонь. Молчание длилось долго.
- Ну, что будем делать, Афанасий? - проговорил наконец есаул.
- Два нарта тут бросать надо. До Гижиги надо идти.
- Сколько нам до Гижиги?
- Четыре-пять дня.
- А становища не будет по пути?
- Нет. До самой Гижиги не будет люди.
Тунгус замолчал. Молчал и есаул.
- Что с Васькой делать? - спросил тунгус через некоторое время.
- Повезем с собой, вестимо.
- Все равно помрет. Собачка убежал, как будем везти?
- Ну ты, смотри мне! - пригрозил есаул.
- Не сердись, бачка, тебе сила нету, мине сила кету, собачка сила
нету. Гижига далеко. Васька повезем, две недели идти будем. Сами
помрем.
- Чтоб и разговору не было об этом! - мрачно приказал есаул.
На одну нарту положили необходимые вещи и еду для себя и для
собак на шесть дней. На другой нарте устроили Василия, который что-то
бормотал в забытьи. Чтобы он не упал, привязали его ремнями. Афанасий
подчинялся есаулу молча, и на скуластом лице его нельзя было заметить
неудовольствия. Медленно тронулись путники. Впереди двигались нарты с
провизией, которые везли оставшиеся собаки. Афанасий и есаул
поочередно тащили вторые нарты, на которых лежал Василий.
Так брели они целый день. Попробовали идти в темноте, но это
оказалось выше их сил. Пока Афанасий кормил и привязывал собак, есаул
нарубил можжевельнику и устроил костер.
Когда ужин был готов, есаул подошел к Василию с едой. Тот, видно,
очнулся и смотрел на него сознательным взглядом.
- Платон Иванович, простите меня! - срывающимся голосом сказал
денщик.
- Что ты, Вася! На вот, поешь.
- Не принимает душа.
Ночь он провел спокойно, но наутро сознание его снова стало
мутиться.
Днем он пришел в себя и с усилием повернулся, чтобы осмотреться.
Он увидел бесконечную снежную равнину, передние нарты, которые с
усилием тянули три собаки, Афанасия, Мартынова, который тащил его
нарты.
- Ваше благородие! Ваше благородие! - закричал он с неизвестно
откуда взявшейся силой.
Есаул испуганно обернулся.
- Что вы делаете, батюшка? - снова закричал Василий, пытаясь
слезть с нарт, к которым он был привязан.
- Что ты, Вася? - спросил есаул, наклоняясь к нему.
- Платон Иванович, бросьте меня. Все равно я не жилец.
Надорветесь, батюшка... Не дойдете до Камчатки... Не погубите, отец,
дайте помереть спокойно...
- Лежи, Вася. Скоро Гижига, там тебя оставлю. Выздоровеешь
небось, ты парень молодой, крепкий... Лежи, голубчик.
Караван тронулся дальше, и Васька затих. Вечером Василий немного
поел и лежал, что-то шепча про себя. Когда есаул уже укладывался, он
вдруг позвал его.
- Что, Вася? - спросил Платон Иванович, садясь около него на
корточки.
- Проститься, ваше благородие.
- Что ты...
- Нет уж, знаю я... Простите, коли чем не угодил. А вам спасибо
за доброту вашу и за хлеб-соль... Старался я всегда. Теперь вам без
меня слободнее будет...
- Что ты, Вася, поддержись! В Гижиге поправишься.
- Нет, Платон Иванович, я знаю... Без покаяния вот... - голос его
слабел.
- Не говори, Вася. Спи спокойно. Довезем тебя, не бойся. Встанешь
на ноги.
Долго сидел есаул около больного. Василий спал или был в забытьи.
Он лежал с закрытыми глазами и трудно дышал. Есаул оправил на нем
шубу, прикрыл его лицо от мороза и лег на свое место. Усталость
сморила, и он заснул тревожным сном.
Глубокой ночью есаул встал посмотреть на Василия и увидел, что
шуба и парка больного лежат на месте, а его нет.
- Афонька, Афонька! - закричал Мартынов. - Куда Васька девался?
Тунгус испуганно вскочил.
- Ай, ай, куда ушла? - качай головой, говорил он. - Вон, вон куда
след! Туда пошла! - закричал Афанасий и, взяв горящую головню, пошел
по следам.
Есаул, захватив шубу Василия, устремился за ним. Следы вели в
сторону от лагеря. В нескольких местах видно было, что Василий падал,
но потом вставал и шел дальше. Вот здесь он уже полз. Они прошли шагов
триста от лагеря.
- Вот она! Вот она! Васька, вставай, шайтан! - закричал тунгус,
наклоняясь над темной фигурой, лежащей на снегу.
Василий лежал ничком, в одной оленьей рубахе и без шапки. Спина и
волосы его заиндевели.
- Мертвый, - сказал тунгус, дотронувшись до него. - Зачем ушла? -
прибавил он, помолчав.
Но Мартынов знал, "зачем ушла", и скупые слезы, медленно
скатываясь, замерзали на его щеках.
Темнота и равнодушное безмолвие царили вокруг. Головешка трещала,
неровным светом озаряя вспыхивающий блестками снег и неподвижную
фигуру Василия.
Однажды днем, часовой, стоявший у гижигинской батареи, увидел
двух людей и собаку, медленно бредущих со стороны юго-восточного мыса.
По всему, это были "инородцы", ибо шли они налегке, без нарт. Часовой
с любопытством и недоумением следил за приближением странных путников.
Один из них шел впереди, что-то неся на спине, сгорбясь и наклонясь
вперед; он шагал медленно, затрудненно, но настойчиво и размеренно.
Второй отставал, спотыкаясь, покачиваясь, даже изредка останавливаясь.
За ним, мордой уткнувшись в землю, след в след, брела собака.
Отстающий человек вдруг запнулся, пошатнулся, постоял, пытаясь
восстановить равновесие, и рухнул ничком. Передовой, не оглядываясь и
не останавливаясь, продолжал путь.
Изумленный часовой ударил тревогу, вызывая караул. Весь военный
гарнизон (шесть казаков) и все население Гижиги (около сорока человек)
выскочили из казарм, домишек и юрт, пораженные необычной среди суровой
полярной зимы тревогой.
Тучный начальник порта, в расстегнутом сюртуке и с шубой
внакидку, вышел на крыльцо своего дома, прожевывая лососину, весь
разрумянившийся от предобеденной закуски.
К крыльцу медленно подходил человек в шубе, в унтах, с закутанным
лицом и с кожаной сумкой, привязанной к спине. Его окружила группа
гижигских жителей, другая часть населения теснилась около казаков,
которые шагах в двадцати позади несли второго пришельца. В нескольких
шагах от крыльца незнакомец зашатался, падая, но урядник Пашков и
приказчик Русско-Американской компании подхватили его под руки и
внесли в дом начальника Гижиги; второго принесли туда же.
Это были Мартынов и совершенно обессилевший и обмороженный
Афанасий. Уже третий день они брели без еды, и Афанасий, человек очень
пожилой и к тому же одетый легче Мартынова, пострадал сильнее. Из всех
вещей Мартынов сохранил только генерал-губернаторский пакет и сумку с
форменной одеждой. Он не считал возможным для себя явиться к
губернатору Камчатки в якутской шубе и малахае. Спасая мундир,
пришлось пожертвовать частью провизии.
В тепле, подкрепившись водкой и едой, Мартынов немного отошел. Он
сидел за столом, страшный, лохматый, заросший густой черной бородой, с
обмороженными щекой и носом и глубоко запавшими глазами. Тучный и
радушный капитан, начальник Гижиги, потчевавший гостя, был
разочарован. Он ожидал новостей от свежего человека и думал сам
отвести душу, поболтать, но ничего не получалось. Мартынов был мрачен,
сосредоточен и скуп на слова. Он кратко объяснил, кто он такой, и
потребовал, чтобы ему немедля помогли двинуться дальше.
- Батюшка мой, рад бы душевно, да как же могу я вас пустить в
таком виде? Ведь до Тигиля не дойдете, батюшка, не то что до
Петропавловска. Вот отдохнете, отлежитесь, откормитесь, а мы тем
временем надежных людей вам подберем. Так ведь с ветру их не возьмешь,
- убеждал румяный капитан.
- Невозможно-с. Не позднее завтрашнего дня я должен следовать
дальше-с. Весна приближается, - отрезал Мартынов.
Несмотря на резоны и уговоры тучного командира, Мартынов настоял
на своем, и вскоре все было готово к тому, чтобы отправиться в путь.
Урядник Пашков и Николай, каюр Русско-Американской компании, должны
были доставить Мартынова до Тигиля, где он думал найти свежих людей,
взять новые запряжки собак.
Мартынов закостенел душевно и чувствовал только одно стремление,
одно желание - это двигаться и двигаться вперед, не останавливаясь, не
давая себе возможности оттаять, обмякнуть. Он чувствовал, что стоит
только пожалеть себя, - и нервы сдадут. А тогда он не сможет выдержать
этой непрерывной борьбы с холодом, усталостью, одиночеством и горем,
точащим его душу.
Когда все было готово к отъезду, Мартынов, одетый по-походному,
вошел в комнату, где на медвежьей шкуре лежал Афанасий. При виде
есаула он хотел встать, но Мартынов остановил его.
- Афанасий, ты ведь скоро оправишься?
- Скоро, бачка, скоро! Такой беда пришел! Я старый люди стал.
- Слушай, вот тебе сто рублей, привези сюда... - Платон Иванович
запнулся. - Привези его сюда, когда оправишься. Ты знаешь ведь, где он
остался?
- Знаем, бачка, все понимаем. Будь спокойна, привезем.
- Прощай, Афанасий.
- Прощай, бачка, час добрый тебе.
Прощаясь перед домом с тучным капитаном, есаул сказал:
- У меня к вам просьба генеральнейшая.
- Рад служить, пожалуйста, рад служить, - отвечал толстяк.
- В пути сюда погиб мой спутник, Василий Иванов... Тунгус мой,
как только оправится, привезет сюда его тело... Прошу вас, похороните
его и панихиду отслужите. И памятник каменный. Вот деньги-с. Памятник
хороший соорудите-с... Век благодарить буду, - прерывисто говорил
есаул, и суровое его лицо морщилось и дрожало от сдерживаемых слез.
- Все сделаю, голубчик, все сделаю, - твердил растроганный
толстяк, обеими руками пожимая руку есаулу.
- Вот-с... эпитафия... - пробормотал Мартынов и, сунув в руки
капитана бумажку, бросился в нарты, махнул рукой, и собаки понеслись.
На бумажке четким почерком было написано:
Здесь лежит солдат Василий Иванович
Иванов,
жизнь положивший
за други своя.
1855 г.
Снова снег, горы, чахлые, низкие перелески. Бесконечная ледяная
дорога. Снова ночевки в снегу, у костра. Ночной вой собак, жалующихся
на стужу, и ощущение холода и усталости, никогда не покидающее тело и
давящее мозг. Вперед и вперед! Мартынов гнал и гнал, дорожа каждой
минутой. Свирепые морозы жгли немилосердно, но это были последние
усилия суровой зимы. Весна приближалась неотвратимо, и Мартынов спешил
обогнать ее.
Он был все время как в полусне. Это странное состояние уже давно
овладело им. Он говорил и двигался, как лунатик, и действительность
казалась ему нереальной, смутной. Шел третий месяц непрерывной гонки
по застывшим суровым северным пустыням, и движение, непрерывное
движение, стало сутью всего душевного строя Мартынова. Вперед! Вперед!
Все яснее облик приближающейся весны! Вперед! Скрипят полозья, несутся
собаки. Еда наскоро, короткий свинцовый сон и снова вперед. Казалось,
ничего нет на свете, кроме бесконечного пути, снегов и дымного костра.
И никогда не будет этому конца - это и есть жизнь.
Тяжел был переход через гористый полуостров Тайгонос, после него
трудно было идти прямиком через торосы и ледяные поля замерзшей
Пенжинской губы. Ночевки среди льдов, без костра и ужина, наконец -
обрывистые берега Камчатки. Еще несколько дней тяжелого пути, и
Мартынов прибыл в Тигиль. Переночевав там в тепле, на другой же день
он выехал дальше. Бородатый тигильский казак Семенов и коряк Алексей
сопровождали его. Пройдя несколько дней по побережью, вдоль застывшего
моря, караван свернул в глубь полуострова, чтобы перевалить горы в
наиболее доступном месте. Скоро начались разлоги камчатских гор.
Однажды, переходя замерзшую речку, Мартынов, как это постоянно
приходилось делать, соскочил с нарт, чтобы удобнее направлять их между
обледенелых камней. Нога его соскользнула, что-то хрустнуло, и
невыносимая боль заставила его сесть на снег. Мартынов осмотрел
поврежденную ногу. Очевидно, были растянуты и надорваны связки.
Ступить на ногу было почти невозможно, а идти - и вовсе нельзя.
Приходилось продолжать путь, не сходя с хрупких и валких нарт.
Застывающая нога ныла немилосердно. Холод еще сильнее разжигал
боль. Но остановиться и отогреть больную ногу значило потерять
несколько часов - полтора-два десятка верст.
Вечером ногу пришлось оттирать снегом. Мартынов боялся, что
отморозил ее. На другой день стало ясно, что неподвижность ноги
обрекает ее на обмораживание, а двигать ею нельзя было от боли.
Мартынов еще сократил время отдыха и все торопил своих спутников. Нога
распухла так, что трудно было снимать широкий меховой сапог. День за
днем, стиснув зубы, лежал Мартынов на валких нартах, страдая от холода
и невыносимой боли в ноге.
Но вот однажды боль стихла, нога онемела и была как чужая.
Сознание мутилось у Мартынова, и отчаяние охватило его. Вечером
Мартынов не стал разуваться и оттирать ногу. Утром он подозвал
Семенова и объяснил ему всю важность кожаной сумки и лежащего в ней
приказа. Он сделал это на случай, если окончательно потеряет сознание.
Бородатый молчаливый казак кивал головой, слушая слабый голос
есаула.
- Не сумлевайся, ваше благородие, доставим, - сказал он и гикнул
на собак.
Караван тронулся в путь. Казак бежал на лыжах рядом с нартами.
Мартынов забылся. Ему казалось, что он лежит у себя в спальне на
широкой ковровой тахте и сейчас Васька придет открывать окно.
В темноте где-то - непонятно, не то близко, не то далеко, -
мелькнули, скрылись, снова мелькнули и тихо затеплились несколько
огоньков.
- Ваше благородие, Петропавловск видно, - сказал Семенов,
наклоняясь к нарте, где лежал Мартынов.
Эти слова электрическим ударом потрясли есаула. Петропавловск
видно?! Что-то невероятное было в этих словах. Значит, правда?! Ведь
казалось, ничего нет в мире, кроме холода, снега, собачьих упряжек,
гор, торосов, ледяных полей, вечного движения вперед, к недостижимой
цели. Петропавловск!
С трудом повернув онемевшую ногу, превозмогая одеревенелость
застывших мускулов, Мартынов повернулся, приподнялся и увидел огоньки.
Собаки неслись во весь опор, нарты заносило и швыряло по накатанной
дороге. Впереди - неизвестно, далеко или близко, - теплились и мерцали
огоньки.
- Ныне отпущаеши... - трясущимися губами прошептал Платон
Иванович, чувствуя, как слезы выступают у него на глазах.
Вот мимо промелькнуло что-то темное, вроде дома. Вот забор. Вот
светится чье-то окно.
- Куда заехать прикажете?
- Нет ли тут гостиницы?
- Есть вроде трактира заведение.
- Ну, туда!..
Семенов и коряк под руки ввели Мартынова на крыльцо и открыли
дверь. Клубы пара повалили из теплой низкой залы, освещенной оранжевым
трепетным пламенем свечей.
Под потолком ходили клубы сизого дыма. Из открытой двери в
соседнюю комнату доносился стук биллиардных шаров. Несколько человек
сидели за столом, разгоряченные, и смеялись чему-то. Они не обратили
внимания на вошедших. В глубине комнаты была стойка с бутылками и
самоваром. За нею стоял старик с остроконечной бородой и в жилетке
поверх розовой рубахи.
Мартынова подвели к стойке.
- Чего изволите-с? Видно, издалека-с? - спросил старик, опираясь
на стойку и наклоняясь вперед.
- Из Иркутска. Мне нужно комнату, чтобы переодеться и побриться.
Можно ли? - слабым голосом отвечал Мартынов, чувствуя, что в душном
теплом воздухе силы вот-вот оставят его.
- Можно-с! Можно-с, сударь! Батюшки мои, из самого Иркутска! Да
как же вы добрались в такую стынь? - засуетился старик. - Сюда,
пожалуйста, сударь!
Говор и шум смолкли в зале. Мартынов, двигаясь как в тумане,
заметил, что любопытные лица смотрят на него повсюду, а в дверях
биллиардной, глядя на него, стоят игроки с киями в руках.
В отведенной ему комнате есаул переоделся при помощи Семенова,
держа себя в руках чудовищным усилием воли. В тепле нога его ожила, и
снова началась сильная боль. Мартынову начинало казаться, что он
бредит, что сейчас очнется - и все окружающее исчезнет, и снова будет
ночь, снег, дымный костер и скулящие от холода собаки. Много мучений
доставила больная нога. Она распухла так, что пришлось разрезать
меховой сапог, кожа почернела и потрескалась. Нечего было и думать,
чтобы надеть сапог. Мартынов был в отчаянии. Однако делать было
нечего. Ногу поверх форменных брюк обмотали мягкой оленьей шкурой и
обвязали шпагатом. Старик хозяин сам вызвался сбрить свалявшуюся
черную бороду есаула и сделать из нее бачки. Когда все было кончено,
есаул попросил зеркало. Впервые за два с лишним месяца он увидел свое
лицо.
Страшное, почернелое, со струпьями на щеке и носу, с ввалившимися
глазами, оно казалось непомерно скуластым.
Он поднялся, застонав от боли, застегнул измятый мундир и, надев
форменную фуражку, завернулся в шубу. Старик хозяин подал ему палку.
Семенов и коряк с помощью старика вынесли есаула и усадили на нарты.
Снова заскрипел снег под полозьями, и через несколько минут нарты
остановились у дома с сияющими через обледеневшие стекла окнами. Это
был дом Завойко, губернатора Камчатки.
Снова мучительное путешествие на крыльцо при помощи спутников.
Как во сне, Мартынов открыл дверь. Два лакея вскочили с лавок ему
навстречу.
- Есаул Мартынов, - еле слышно сказал им Платон Иванович, отдавая
шубу и фуражку.
- Есаул Мартынов! - прокричал лакей, распахивая перед ним двери и
с нескрываемым изумлением глядя на помятое платье и обмотанную оленьей
шкурой ногу визитера (у Завойко был вечер).
Мартынов шагнул к раскрытым дверям, опираясь на палку. В глазах
потемнело от боли, но он превозмог себя.
Навстречу ему шел небольшого роста человек в распахнутом
мундирном сюртуке, с красивым круглым лицом, на котором вместе с
любезной улыбкой было выражение недоумения. За ним в ярко освещенном
зале виднелись еще какие-то любопытные и удивленные лица.
Приставив палку к стене, есаул вытянулся во фронт, четким жестом
выдернул из левого обшлага пакет и шагнул вперед. Невыносимая боль
пронизала его, но он успел твердо сказать, подавая пакет.
- Есаул Мартынов, курьером от генерал-губернатора, имею честь
явиться!
Завойко принял пакет и невольно посторонился. Мартынов во весь
рост рухнул перед ним на пол.
Раздались женские крики, изумленные возгласы мужчин. Гости
толпились к дверям, желая увидеть, что случилось.
Два флотских офицера перенесли на диван бесчувственного есаула.
Сквозь группу гостей поспешно протеснился доктор. Он расстегнул
крючки чересчур свободного воротника мундира на исхудавшей шее
Мартынова, кто-то подал стакан воды; он побрызгал на есаула, но тот не
приходил в себя.
- Предельное истощение, - сказал доктор, щупая пульс и
оборачиваясь к вопросительно смотревшему на него Завойко.
- И с ногой у него что-то, - проговорил капитан транспорта
"Двина", указывая на безобразно замотанную в шкуру ногу есаула.
- Господа, господа, прошу прощения! - проговорил доктор, которого
теснили любопытствующие гости. - Господа, прошу вас перейти в другую
комнату
При есауле осталось несколько офицеров, Завойко и доктор. Он
размотал шкуру, еще больше разорвал штанину. Склонившись низко,
осмотрел ногу и, поднявшись, тихо сказал:
- Обморожена. Следовало бы ампутировать стопу.
Все молчали.
- Риск огромный, господин Мартынов слишком ослабел, - прибавил
доктор.
- Надо все сделать, чтобы спасти его и сохранить ему ногу, -
сказал Завойко.
Мартынова немедленно перенесли в лазарет. И, в то время как
петропавловский врач и врач "Авроры" хлопотали над бесчувственным
Мартыновым, в кабинете Завойко обсуждались практические мероприятия по
эвакуации Петропавловска
Железный организм Мартынова благополучно вынес ампутацию. Уход за
ним был самый тщательный. Жена Завойко и жены других офицеров
поочередно дежурили у его постели. Кормили его всем, что только можно
было достать лучшего и питательного.
В то время как Мартынов медленно, но верно выздоравливал,
Петропавловский гарнизон день и ночь работал, готовясь к походу.
Снимали и срывали батареи, разгружали склады и грузили корабли. Во
льду Авачинской губы прорубили канал и подвели суда ближе к выходу,
чтобы при первой возможности выйти из бухты. Весна началась быстрая и
дружная. Город опустел, все официальные лица и часть жителей
перебрались на корабли. Остались только те, кто корнями прирос к
камчатской суровой земле.
При первой же возможности, прорубаясь сквозь лед на чистую воду,
корабли вышли в море и под носом эскадры неприятеля, во много раз
сильнейшей, ушли к Амуру. Противнику случайно удалось захватить только
шлюпку с несколькими матросами. В самом Петропавловске
англо-французская эскадра нашла лишь пустые склады упраздненной
крепости. Морская же сила России - корабли по-прежнему оставались
угрозой врагу.
ЧЕТВЕРО МАТРОСОВ
1
Авачинская и Ключевская сопки сияли на закате своими розовыми
снегами. Замершие воды Авачинской губы стекленели в неподвижности,
отливая перламутром. Противоположный берег как бы висел в воздухе,
отделившись от зеркальности вод.
На мысах и отмелях в окрестностях Петропавловска стучали топоры и
звучали голоса. Всюду было необычное оживление. Желтела земля в только
что отрытых насыпях, темнели плетеные туры батарей. Матросы с песней
тянули по песку на батарею тяжелые корабельные пушки. На плацу перед
губернаторским домом мичман флота обучал строевому шагу и ружейным
приемам волонтеров из чиновников. В порту стояли фрегат "Аврора" и
транспорт "Двина". На них было тихо и безлюдно. Все были на берегу, на
работах по постройке укреплений, и только часовые каждые полчаса
отбивали склянки да на мостиках виднелись скучающие фигуры вахтенных
офицеров.
В ожидании нападения соединенной англо-французской эскадры
гарнизон города, усиленный сибирским линейным полубатальоном,
прибывшим на транспорте "Двина", деятельно готовился к обороне.
Положение было очень неясно. Могло прийти еще подкрепление -
эскадра графа Путятина, состоявшая из парусных фрегатов, корветов и
паровой шхуны, но вернее было, что неприятель опередит их и будет
здесь раньше.
По бухте разносился равномерный стук уключин. Это бот Э 3 шел на
веслах к выходу в Авачинскую губу. Боцман Усов и три матроса
Камчатской флотилии 47-го флотского экипажа были посланы на нем за
кирпичом в Тарьинскую губу. Переночевав там, они должны были на
рассвете идти обратно с полным грузом.
Боцман Усов, коренастый, могучий старик с седыми баками,
перешибленным носом и острыми серыми глазами под лохматыми бровями,
уже давно служил на флоте. Матросы Попов, Бледных и Удалов - много
моложе. Удалов, румяный, с русым чубом и веселыми синими глазами, был
общий любимец и баловень всего экипажа; даже суровый Усов
снисходительно относился к шуткам, не щадившим и его почтенную особу.
Старый боцман ценил в Удалове лихого моряка.
Сейчас Удалов испытывал терпение старого служаки и свою
собственную судьбу: он бился об заклад с Сидоренко, унтер-офицером с
"Авроры", на штоф водки, что в течение трех дней будет величать
старика "дядя Усов" вместо "господин боцман" и что тот не отвалит ему
за это линьков.
2
Утренний ветерок тянул порывисто, но слабо. Тяжело груженный бот,
кренясь под ветер, разваливая тупым носом гладкую воду, неторопливо
бежал по спокойной воде Тарьинской бухты. Медленно отодвигались
берега, и все шире и просторнее открывался проход на главный рейд.
- Смотри, ребята! - сказал Бледных, сидевший на баке.
Из-за мыса один за другим открывались корабли. Они были еще
далеко, почти на середине рейда; на белых бортах темнели шахматные
квадраты закрытых пушечных портов. Неподвижно высились просушиваемые
паруса, далеко отражаясь в зеркальной воде. Курс бота лежал прямо на
эскадру, и громады белоснежных пирамид росли на глазах.
Изуродованное лицо Усова стало серьезным, и он, хмуря седые
брови, внимательно вглядывался в силуэты судов, твердо сжимая румпель
жилистой корявой рукой.
- Цельная эскадра, - продолжал Бледных. - Вон корвет. Вон еще
корвет! А это фрегат, - здоровый, поболе нашей "Авроры" будет. А вон
еще фрегат, поменьше... А тут, гляди, шхуна, барк... (Корвет -
трехмачтовое военное судно с открытой батареей.)
- Бриг это, - поправил Удалов.
- Верно, бриг, - согласился Бледных.
- А вон еще корвет, - сказал Попов. - Чего же это, неприятель,
что ли, а?
- Может быть, - сказал Усов и до боли стиснул челюсти.
Матросы нахмурились.
На палубах брига и корвета можно было разглядеть людей, не спеша
заканчивающих утреннюю уборку. Флагов еще не было ни на одном корабле.
- Нет, ребята, - уверенно сказал Удалов, - это нам подмога
подошла. Гляди, все тихо да мирно. Ни пальбы, ни тревоги. Ишь паруса
сушат. Наши корабли.
- А салюта почему не слыхать было? - с сомнением сказал Усов.
- Эвона! - засмеялся Удалов. - Из-за сопки не доносит, звук
стороной идет. Намедни, как мы за кирпичом ходили, на "Авроре"
артиллерийское ученье было, а мы не слыхали...
- И то... - кивнул головой Усов, не отрывая своих маленьких глаз
от эскадры, которая действительно имела мирный вид. - Однако надо
круга дать, - сказал старик, отводя румпель. - Не ровен час,
неприятель.
- Дядя Усов, идем прямо! Охота взглянуть поближе - может, новости
какие узнаем, дядя Усов, - улыбаясь, попросил Удалов.
- Я те не дядя, а господин боцман! - обрезал его старик. - И
непрошеными соваться нечего, как раз под беду попадешь.
- Да нет, видать, верно наши. Вон, гляди, с русленей рыбу удят. -
Бледных указал на корвет, где действительно несколько человек удили,
ловко выхватывая из воды сверкающую, как солнечный зайчик, рыбу.
(Руслени - площадки по бортам парусного судна, служащие для отвода и
укрепления вант.)
Всем четверым это мирное занятие показалось на столько
неестественным для неприятеля, пришедшего штурмовать крепость, что они
переглянулись с облегченной улыбкой.
- А что будет? - вкрадчиво сказал Удатов. - Пройдем кабельтовых в
трех, если наши - подойдем, а если чего другое - мы завсегда под
парусом убежим, пока они спустят шлюпки.
- Да нет, какой неприятель, наши это! - уверенно сказал Попов.
Усов, не глядя на товарищей, потянул румпель на себя, и суденышко
легло на прежний курс. Все четверо молча смотрели на приближающиеся
корабли.
Там, видно, заметили бот. На палубе брига и корвета, стоящего
чуть поодаль, поднялось движение.
- Братцы, - упавшим голосом сказал Бледных, - матросы-то одеты не
по-нашему!
- Ворочай обратно, дядя Усов! - крикнул Удалов, хватаясь за шкот.
Старик быстро переложил руль, парус зашумел, бот, перевалившись
на другой борт, стал описывать дугу по гладкой воде. На бриге и
корвете поспешно опускали шлюпки. У борта брига, поднимаясь к реям,
всплыло белое облачко, гулкий гром прокатился по глади залива, и ядро,
не долетев, взбросило в воздух зеленовато-белый столб воды.
- Садись по веслам, ребята! - Усов озабоченно взглянул на парус,
заполаскивающий под неверными порывами утреннего ветра.
Матросы кинулись по банкам, длинные весла вспенили воду, но
перегруженный бот почти не прибавил ходу. Между тем четыре шлюпки и
баркас, полные вооруженных людей, отвалили от брига и корвета. Мерно и
сильно взмахивали весла, легкие судна заметно приближались. Бледных,
Удалов и Попов наваливались на весла, но неприятельские шлюпки
настигали. Старый боцман бросил руль, поднялся на ноги, опустив
широкие плечи, снял с себя бескозырку и низко наклонил седую голову.
- Простите, братцы! - хрипло сказал он. - Погубил я вас за ништо,
старый дурак!
- Навались, навались, может, уйдем, - задыхаясь, сказал Удалов.
- Где там! - Попов бросил весла и махнул рукой.
Старый боцман перекрестился, надел бескозырку и молча стал
прикидывать на руке кирпич.
- Господин боцман, - неверными губами пробормотал Попов, -
сдаваться надо. Его ить сила, а мы безоружные... Подушит, как котят...
- А присягу ты принимал? - спросил с усмешкой чуть побледневший
Удалов, беря в каждую руку по кирпичу.
- Встретим их, ребята, по-флотоки! - сказал Усов, становясь лицом
к врагу и повернув к товарищам широкую спину в черном бушлате.
Неприятельские шлюпки шли, как на гонках.
Впереди летела шестерка с брига. На носу стоял с ружьем наперевес
здоровенный смуглый парень с красной повязкой на черных кудрях и два
матроса в бескозырках с алыми помпонами. Шлюпкой правил стоя сухопарый
лейтенант с узким желтым лицом. Придерживая ногами румпель и
пригнувшись вперед, покачиваясь в такт толчкам весел, он, подняв дулом
кверху пистолет, кричал звонким голосом:
- Ne tirez pas, mes braves! Ne tirez pas! Il faut les prendre
vivants!. (Не стреляйте, ребята, надо их взять живыми!)
- Ca va, mon lieutenant! - отвечал матрос с красной повязкой на
голове. (Ладно, господин лейтенант!)
Шлюпка, лихо разворачиваясь, подходила вдоль борта.
- Вот мы их и подшибем, - сквозь зубы сказал Усов, и с силой
пущенный кирпич, загудев, полетел в голову черноволосому.
К счастью для него, кирпич только вскользь задел его по черепу.
Но сила удара была такова, что моряк, выронив ружье, без звука
кувырнулся в бот.
- A, vieux chameau! - закричал лейтенант и выстрелил в боцмана.
(А, старый верблюд!)
Пуля оторвала кусок уха, седые бакенбарды старика залились
кровью.
- Вот тебе за дядю! - И кирпич, брошенный Удаловым, угодил прямо
в грудь лейтенанту.
Ноги его мелькнули в воздухе, раздался всплеск. Двое гребцов
сейчас же бросились за ним в воду, остальные прыгнули в закачавшийся
бот. Там вспыхнула жаркая, неравная рукопашная схватка. Удалов, боцман
и Бледных, выпустив свои "заряды", отчаянно дрались кулаками, но силы
были слишком не равны. Одна за другой подваливали шлюпки, и скоро все
четверо русских моряков были связаны, спеленаты, как младенцы, и
положены на дно двух шлюпок с брига "Obligado". Бот взяли на буксир, и
флотилия пошла к кораблям. Мокрый лейтенант, воинский пыл которого
после купанья значительно остыл, правил шлюпкой, где лежали Удалов и
Усов с залитым кровью лицом. Но и победители, однако, почти все были
покрыты синяками, а двое прополаскивали разбитые зубы морской водой.
Удалов, лежа на дне, отдышавшись после схватки, сосредоточенно
уставился на курчавого смуглого матроса, на красной повязке которого
темными пятнами проступала кровь. Болезненно морща красивое лицо, он
то и дело смачивал голову водой.
- Мусью, а мусью! - обратился к нему Удалов.
- Oui? - вежливо обернулся тот.
- Как угощенье-то, по вкусу ли? - озабоченно спросил Удалов,
кивая подбородком на его голову.
Тот недоумевающе поднял брови.
- Бламанже-то, бламанже рюс, са ва? Бьен? - усмехаясь, продолжал
Удалов. - Закусон, значит, как оно, бьен?
- C'est ca?* - догадался француз, указывая на свою рану. - Merci,
vous etes bien aimable. Je me suis regale de votre bonne chere. Etes
vous content pour votre part?** *Вот это? ** Спасибо, это очень
любезно с вашей стороны. Я в восторге от вашего угощения. А вы, мсье,
сами довольны?)
И, добродушно смеясь, француз указал на затекший глаз Удалова.
Тот фыркнул.
- Дя, а дя! - давясь смехом, повернул Удалов голову к боцману. -
А ведь понял! Здорово я могу по-ихнему? Понял ведь! Угостили, говорит,
мерси, рыгале от вашего угощенья напало, а?.. Обходительный народ!
- Да побойсь ты бога, ирод! - прохрипел старик. - Везут его, как
свинью связанную, а он смешки строит.
3
Русских моряков привезли на бриг и, развязав, отвели в каюту. Там
их заперли и к дверям приставили часовых. В тесной каюте было темно,
иллюминатор был закрыт по-штормовому.
- Чего с нами сделают, господин боцман? - робко, шепелявя,
спросил Попов. В свалке ему выбили два зуба.
- Чего бог даст, заячья твоя душа, - отвечал старик.
Попов виновато опустил глаза и покраснел.
- Так ить его сила, а мы безоружные, - пробормотал он снова.
- Вот что, ребята! - внушительно сказал боцман. - Что бы там ни
было, присягу не забывать! Ежели насчет крепости и прочего спрос
начнут, отвечать всем в одно: служили, мол, на дальнем кордоне и знать
ничего не знаем. Только-де знаем, что большой силы сикурс должен в
Петропавловск подойти. Понятно?
- Понятно. Не подкачаем, дядя Усов, - за всех отвечал Удалов.
- То-то, понятно, шалопут! Счастье твое, что тебе неприятель рожу
поуродовал, а то всыпал бы я тебе за "дядю".
- Я ведь шутейно, - сказал Удалов и фыркнул. - Оно и вас,
господин боцман, бог счастьем не обошел, - не удержался он.
Боцман сердито нахмурил брови, но в это время дверь в каюту
отворилась и вошли офицер и два матроса. Судя по бинтам, ящику с
медикаментами, тазу и кувшину с водой, это был врач. Он перевязал
Усова, дал примочек остальным.
После этого русских моряков возили на фрегат "La Force" для
допроса к адмиралу, но никаких показаний, кроме тех, о которых они
условились заранее, от них не получили.
Вечером пленным дали ужин и по кружке вина, а после вечерней зари
им сделал поверку лейтенант, захвативший их в плен. Он вошел в каюту в
сопровождении двух вооруженных матросов, которые, не помещаясь в
каюте, стали в дверях. Один из них приподнял над головой фонарь.
Лейтенант держался рукой за грудь и изредка сплевывал в белый платок.
- Видать, и на этого рыгале напало, - подмигнул Удалов.
Пленные засмеялись, а лейтенант сердито посмотрел на Удалова и,
обернувшись к караулу, спросил:
- C'est lui qui m'a frappe? (Это он меня ударил?)
- Oui, mon lieutenant, - сказал один из матросов. (Да, господин
лейтенант.)
- Mauvais sujet, - сказал лейтенант, сердито пригрозив Удалову
пальцем. (Негодяй!)
Пленные улеглись, но ночь прошла беспокойно. Хныкал и стонал
Попов, и метался старик Усов. Рана начала сильно его беспокоить. В
полузабытьи он попросил пить, и Удалов на своем удивительном
французском языке сумел объяснить часовому, в чем дело. Тот по его
просьбе принес целый анкерок холодной пресной воды.
Спать Удалову не хотелось. Он лежал в темноте, закинув за голову
руки, и мысли его были на пятой батарее, которую он строил до своей
несчастной поездки за кирпичом. "Не спят небось, сердешные, - думал он
про товарищей по экипажу. - Начеку, завтра бой... А я уж отвоевался".
Он представил себе, с каким тревожным чувством слушают его товарищи
бой склянок на неприятельской эскадре.
Усов в темноте потянулся за водой и, видно, неловко повернувшись,
глухо застонал.
- Стой, дядя Усов, я помогу, - шепотом сказал Удалов и, напоив
боцмана, подсел рядом. - Мозжит ухо-то? - сочувственно спросил он.
- Не в ухе дело - в голову стреляет, аж в щеку да в плечо отдает,
- сердито сказал старик.
- А ты холодной водой. Вот постой...
Удалов снял с себя фланелевку, смочил ее из ковша и, отжав, стал
прикладывать к незабинтованным местам на голове боцмана.
- Так будто облегчает, спасибо, - тихо оказал старик. - Да ты,
парень, ложись. Ай не спится?
- Не спится... Смех смехом, а обидно, дуриком влетели, как кур во
щи. Ребята завтра бой примут, на смерть пойдут...
- Не говори ты мне! Двадцать лет боцманом, тридцать пять лет во
флоте, два раза кругом света ходил, а тут оплошал!
Старик заволновался, привстал, но боль резнула его через всю
левую часть головы, и он глухо за стонал.
- Лежи, господин боцман, - ласково сказал Удалов. - Не бунтуйся.
Твоей вины тут нету. Кто виноват, что ветер упал? Никто. А наши, я так
считаю, что спуску неприятелю не дадут, а?
- Его превосходительство адмирал Завойко - он орел, он могет. А
особливо господин капитан Изыльметов, - хрипло сказал старик,
успокаиваясь. - А ребята, известно, при оружии и артиллерия.
- Будь у нас топоры, мы бы тоже зря не дались.
Разговор замолк. Боцман забылся и во сне глухо стонал. Угомонился
Попов, и давно на всю жилую палубу храпел Бледных... На другое утро
все четверо проснулись в подавленном настроении. На судне после
утренней уборки была необычная суета. Около восьми часов послышалась
орудийная стрельба, которая длилась несколько часов. Было ясно, что
происходило сражение. Пленные мучились неизвестностью. Боцман молился
"о даровании победы и посрамлении супостатов". К концу дня сражение,
видно, утихло. Бриг не принимал в нем участия.
Вскоре по окончании стрельбы дверь открылась, и в каюту,
улыбаясь, вошел черноволосый парень, голова которого на этот раз была
не в красной повязке, а просто забинтована.
- Alors, comment ca va? - обратился он к Удалову. - Voila une
petite chose pour vous. Tout de meme nous ne sommes pas des sauvages
qui mangent leurs prisonniers, - сказал он и протянул две пачки
табаку. (Ну, как дела? Вот одна штучка для вас. Все же мы не дикари,
которые едят своих пленных.)
- Бусурман, а совесть имеет, - снисходительно сказал старый
боцман, узнав, что находится в пачках. - Спроси его, парень, чем
кончилась баталия, - обратился он к Удалову, с полным доверием
относясь к его лингвистическим способностям.
Это поручение не затруднило матроса.
- Эй, мусью, - сказал он, - пальба-то, пальба - бум! бум!
Преферанс чей, а? Наша взяла ай нет! Преферанс виктория, значит, чья?
Француз напряженно вглядывался, стараясь понять, затем вдруг
улыбнулся и закивал головой.
- Се combat, voyons. Sans resultat. C'est un assault
preliminaire. Ce n'est pas une attaque generale. (Ну как же, это
битва. Битва без последствий. Это предварительная схватка, а не
генеральная атака.)
- Ага, понял, - сказал Удалов, внимательно следивший за губами
француза. - Артиллерийский, говорит, был бой, без результата. Генерал
хотел в атаку идтить, да не вышло.
Не очень удовлетворенный своим переводом, Удалов помолчал и
добавил:
- А какой такой генерал, хрен его знает.
Узнав, что атака неприятеля на этот раз не удалась, пленные
повеселели.
Прошло еще два дня.
Усов был тяжело болен, рана его воспалилась. Остальные стали
привыкать к своему положению. Попов, по целым дням не слезавший с
койки, томился опасениями за свою судьбу и дурными предчувствиями.
Бледных раздобыл при помощи Удалова свайку и кусок каната, распустил
его на пряди и плел веревочные туфли. Они имели большой успех у
команды брига и приносили доход, а когда Удалов предложил товарищу
вплетать узором разноцветные ленты, туфли приобрели совсем щегольской
вид, и спрос на них появился даже со стороны офицеров.
Жалея старого боцмана, Удалов часто присаживался возле него и
отвлекал его внимание от боли разными историями, сказками и
матросскими прибаутками, которых он знал неисчислимое количество.
Порою он болтал на своем "французском" языке с матросами из команды
брига, приходившими в качестве заказчиков к Бледных. Особенно частым
посетителем был курчавый матрос - тот, кто принес табак. Его звали
Жозеф. Удалов делал во французском языке большие успехи. Природная
сообразительность и музыкальный слух сослужили ему в этом деле хорошую
службу.
Вечером 23 августа пленные узнали от Жозефа, что назавтра
назначен штурм Петропавловска.
Еще было темно, когда на судах всей эскадры заиграли горнисты и
послышалось пыхтение парохода "Вираго", гулко разносящееся по воде.
Усов завозился на своей койке.
- Дать чего, дядя? - спросил Удалов.
- Нет... - хрипло отвечал старик. - Молитесь, ребята, видно,
штурм начинается.
С рассветом началась сильная канонада, и можно было расслышать
всплески русских ядер, падавших в воду неподалеку от брига.
Час шел за часом, жаркая пальба не прекращалась, и пленные
томились в неведении - что же происходит?
Озабоченные часовые ничего не отвечали на вопросы Удалова, да и
знали-то они, впрочем, немного. Чем дальше, тем больше нарастало
волнение Усова и Удалова. Попов заснул на своей койке, а трудолюбивый
Бледных принялся за свое плетение. Удалов стоял у закрытого
иллюминатора и, припав к нему ухом, старался по звукам стрельбы
определить положение.
- Вот наши бьют, а это погромче - видать, с ихних фрегатов... А
это с "Авроры", уж это я точно знаю, этот звук я знаю! - говорил он.
Выходило, что "Аврора", "Двина" и русские батареи успешно
обороняются. Новые часовые, сменившие прежних, сказали, что готовится
десант, и скоро артиллерийская пальба еще больше разгорелась и в
грохоты и раскаты артиллерийских залпов вплелась дробная россыпь
ружейной перестрелки. Удалов, не в силах сдержать волнение, заметался
по тесной, полутемной каюте и наконец, бросившись на свою койку,
замолк. Боцман приподнялся на локте, стараясь вслушаться в звуки
стрельбы. Бледных оставил свою работу и поднял на товарищей
встревоженное лицо.
Пушки умолкли. Около часу, то нарастая, то затихая, продолжалась
ружейная трескотня. Но вот наступила тишина.
- Кончилось будто, - сказал Бледных и вздохнул тяжело. - Ужели
одолели наших, а, ребята?
- Не может этого быть! - сердито буркнул боцман.
Удалов молчал, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся извне.
- Да ведь и то, у него - сила! - продолжал Бледных. - Два
фрегата, три корвета, бриг, пароход... Небось больше двухсот пушек, а
у нас "Аврора" - и все... "Двина" - транспорт, о чем говорить?
- Ребята, на берегу "ура" кричат и музыка!.. Ей-богу! - крикнул
вдруг Удалов и, сорвавшись с места, бросился к иллюминатору и припал к
нему ухом.
Бледных и Усов, приоткрыв от напряжения рты, молча смотрели друг
на друга, прислушиваясь. Слабо доносились раскаты "ура" и звуки
музыки.
- Ура! Отбили штурм! Ура, ребята! - закричал Удалов так громко,
что Попов, проснувшись, испуганно сел на койке, а часовые сердито
застучали в дверь. Боцман и Бледщых истово перекрестились.
Скоро к бригу подошли шлюпки, раздались стоны раненых. По
расстроенному и сердитому виду часовых пленные убедились, что Удалов
был прав.
Штурм Петропавловска был блистательно отбит немногочисленным
русским гарнизоном.
Неприятельская эскадра простояла в Авачинской губе еще два дня,
хороня убитых и исправляя повреждения на судах. Не делая больше
попыток овладеть крепостью, соединенная эскадра утром 27 августа
подняла якоря и вышла в море.
4
На походе режим для русских моряков был смягчен, и большую
половину дня им разрешили проводить на палубе, для чего было отведено
специальное место между двумя пушками. Усов начал поправляться, но был
еще слаб, а кроме того, он как-то необыкновенно упал духом. Плен,
болезнь, все несчастья, свалившиеся на него и его товарищей, тяжело
повлияли на душевное состояние старого моряка. Во всем случившемся он
винил одного себя, очень страдал от этого, и в ослабевшем и обмякшем
молчаливом старике трудно было узнать прежнего лихого боцмана и
"командера".
Вместо него в маленьком мирке русских моряков самым влиятельным
стал теперь Семен Удалов. После поражения эскадры под Петропавловском
прежнее неукротимое, веселое, жизнерадостное состояние духа вернулось
к нему. К старому боцману он относился бережно и внимательно, не
поддразнивая его, как раньше, и называя не иначе, как господин боцман.
Первые дни, когда ослабевшему от болезни Усову трудно было взбираться
по крутому трапу на палубу, он втаскивал его туда на "горбе", несмотря
на негодование и гнев почтенного старика, не привыкшего к таким
нежностям. На палубе обычно было ветрено и сыро, но за пушкой можно
было укрыться. Усов сидел всегда молча, насупив седые брови, и курил
свою неугасимую трубку, изредка тяжело вздыхая. Попов или спал,
свернувшись, как кот, или, опершись о высокий борт и поплевывая,
поглядывал то на низкое серое небо, то на темные крутые волны, быстро
бегущие наперегонки с бригом.
Бледных прилежно и неутомимо работал, а Удалов или мастерил
что-нибудь при помощи матросского ножа, вроде кузнеца и медведя,
бьющих по наковальне, или же, собрав вокруг себя кружок подвахтенных
матросов, упражнялся в познании языка, заставляя покатываться со смеху
и веселых французов и своих более серьезных соотечественников. Он
быстро приобрел популярность и общую симпатию, начиная от капитана
брига, купившего у него кузнеца и медведя за пачку табаку, и кончая
коком-марсельцем. Особенность говора этого провансальца он быстро
уловил своим музыкальным слухом и ловко копировал его, ко всеобщему
удовольствию.
Только старший офицер, лейтенант, не обращал на него внимания,
холодно глядя поверх головы, если Удалов попадался ему на глаза. Он не
мог позабыть своего купанья в студеных водах Авачинской губы.
Однажды в довольно свежую погоду бриг ходко шел в полветра,
кренясь и осыпая брызгами с бака прикорнувших у русленей матросов.
Вдруг вахтенный начальник отдал команду, боцман засвистал в дудку,
вызывая подвахтенных на палубу. Вахтенные бросились к брасам, чтобы
уменьшить площадь парусов. С севера заходил шквал с дождем.
При звуках аврала Усов поднял голову. Загоревшимися глазами
глядел он на работу матросов и так насасывал трубку, что от нее искры
летели, как от паровоза.
Удалов, Бледных и Попов тоже встрепенулись. Курчавый Жозеф,
вылетевший из люка на палубу, на ходу обернулся и крикнул, улыбаясь:
- II faut se rechauffer un peu!* - и, как-то поскользнувшись
(бриг качнуло на зашумевшей большой волне), он плечом со всего маху
стукнулся о высокий борт; лицо его искривилось, но он устоял на ногах
и ринулся вверх по вантам, крикнув: - Са va, mon vieux!** (* Нужно
немного погреться! ** Ничего старина!)
- Всыпал бы я тебе с дюжину, чтобы не зевал во время аврала! -...
