Леонид Платов. Предела нет
страница №6
...мет не по прямому его назначению.Взвешивая на ладони пресс-папье, Колесников скользнул взглядом по
тетради, которую выбросил на стол из среднего ящика. Падая, она раскрылась
посередине.
Он выхватил слова: "формула страха" и "девятьсот тринадцатый
упрямится".
Девятьсот тринадцатый? Но это же о нем!
Несколькими строками ниже он прочел:
"Разбитая линза, конечно, стоит денег. Но время дороже. Все сейчас
определяется временем. Из-за непредвиденного происшествия с линзой
испытания лютеола затягиваются. Я приказал наложить взыскание на Грюнера,
который выпустил девятьсот тринадцатого в сад раньше назначенного срока".
Нет, судя по всему, это не журнал опытов. Скорее нечто вроде дневника,
беглые беспорядочные записи, которые делаются в краткие промежутки между
двумя опытами. Если хотите, краткие комментарии к опытам.
Колесников поспешно перебросил несколько страниц вправо, желая
заглянуть в начало тетради. Ага! Вот оно, начало!
"Страх, по Х.Флетчеру, наполняет организм..."
Он поднял голову над тетрадью. Длинный четырехугольник приоткрытой
двери пуст. Враги придут оттуда, но предварительно дадут знать о себе
лязгом металлических ступеней.
От желтого абажура с якорями, змеями и словами "Ma belle" падает круг
света на раскрытые страницы. К ним тянет непреодолимо. Здесь, в раскрытой
тетради, разгадка проводившихся над ним экспериментов. Он подошел вплотную
к самому порогу тайны отравленного ветра!
Колесников перевернул страницу.
"Я искал растение, подобное маку или конопле, с той существенной
разницей..."
Разведчику послышался звук взводимого курка. Он выпрямился, сжимая в
руке чугунное пресс-папье.
Нет, ложная тревога: то скрипнула рассыхающаяся половица.
Колесников опять нагнулся над тетрадью.
"Коэффициент психической прочности русского весьма высок, - прочел он.
- Я доволен своим новым приобретением - этим русским..."
Страницы с шелестом отделялись друг от друга. Колесников спешил. Он так
спешил, будто эсэсовцы с направленными на него автоматами уже стояли в
черном проеме двери.
Но ведь он должен был понять все, что происходило с ним здесь, - пусть
даже за минуту до смерти!
"Банг назвал это бунтом в лаборатории. Чушь! Не было, нет и не может
быть никакого бунта в моей лаборатории..."
...Ничего за всю свою жизнь не читал Колесников с такой жадностью, как
эту тетрадь; читал ее, правда, впопыхах, с пятого на десятое. Страницы так
и летали под его нетерпеливыми пальцами.
Однако слух при этом оставался на страже. Он был отлично тренирован,
его слух, обострен, как у кошки, привык различать опасность в
подозрительных шелестах и шорохах ночи. Колесников знал: едва лишь лязгнут
ступени трапа, как слух тотчас же даст тревожный сигнал в мозг!
В данном случае батя, наверное, не был бы доволен Колесниковым. Что-то
неожиданно сдвинулось в нем. Умолк инстинкт самосохранения, ранее столь
настойчивый. Это обостренное ощущение опасности, почти провидение
опасности, которое присуще каждому разведчику, внезапно исчезло.
То и дело Колесников прерывал чтение и смотрел на дверь. Она
по-прежнему зияла безмолвным провалом.
Зато в доме не утихала возня. Темп ее даже как будто ускорился. По
временам пол ходил ходуном. Это протаскивали по коридору что-то тяжелое,
задевая за стены.
Возились бы внизу подольше! Дали бы еще хоть десять, пятнадцать,
двадцать минут, чтобы доискаться в тетради главного - разгадки тайны!
Разведчик нетерпеливо перебросил влево пять или шесть страниц.
Это последние записи в тетради. Они особенно торопливы. Некоторые фразы
оборваны на середине. Слова не дописаны.
"Меня тревожит, что приказ об эвакуации придет с запозданием.
По-видимому, мы здесь не представляем себе, какая, мягко говоря,
неразбериха дарит сейчас в Берлине. Обо мне и о моем объекте могут просто
забыть.
Если бы удалось задержать русских хоть бы ненадолго...
Девятьсот тринадцатый был разведчиком - так мне сказали в Маутхаузене.
Если бы он сохранил мобильность! Но после срыва с линзой он находится в
состоянии депрессии. К опытам будет пригоден, по мнению Бергмана, не ранее
как через полторы-две недели. А в нашем распоряжении считанные дни..."
Колесников закрыл тетрадь и выпрямился. Он ощутил, что спина его
закоченела, словно бы ее обдали ледяной водой... Кто-то, кроме него, был в
комнате!
И почти сразу же за спиной Колесникова раздался тонкий голос:
- Так вы уже выздоровели? Я очень рад. А мне доложили, что вы не
мобильны, даже не транспортабельны.
Он оглянулся. Одна из высоких белых панелей беззвучно сдвинулась в
сторону. Еще одна потайная дверь!
В ее проеме - трое. Доктор. Потом какой-то мордастый, плечистый. У
обоих в руках пистолеты. А между ними румяный коротышка в очках.
- Но где же Вебер? - сказал мордастый. - Я приказал Веберу доставить
сюда русского.
Коротышка сделал небрежное движение рукой, отводя разговор о Вебере.
- Вы, стало быть, притворялись, симулировали? - продолжал он,
благожелательно рассматривая Колесникова. - Я подозревал это, представьте.
Но наш милый доктор с упорством кретина старался разубедить меня. - Он
даже не взглянул на доктора. - Ну что ж! Повторяю, я рад. Мне, видите ли,
нужно посоветоваться с вами по одному обоюдоважному вопросу. Но что же вы
стоите? Садитесь!
Он уселся за маленький столик у окна и перекинул ногу за ногу.
- Я предложил бы вам кофе, коньяк. Но, увы, мы не располагаем временем.
Разговор будет кратким. Думаю, обойдемся без переводчика? Ведь вы
прекрасно понимаете все, о чем я говорю. Сужу по выражению ваших глаз. Да
положите же вы на стол это пресс-папье! В нем нет никакой нужды, уверяю
вас. - Он обернулся к своим спутникам: - Побудьте в библиотеке. И,
пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Мы, несомненно, поладим.
Он вытащил из кармана маленький пистолет и положил на столик перед
собой.
Колесников стоял неподвижно, ничего не понимая.
Бельчке подождал, пока за Бангом и доктором закрылась дверь. Потом,
добродушно улыбаясь, повернулся к Колесникову:
- Разговор, как видите, сугубо секретный - с глазу на глаз.
Неожиданно он поднял перед изумленным Колосниковым руки:
- Господин русский моряк, примите мою капитуляцию. Я сдаюсь. Прошу
сообщить об этом вашему командованию!
6. ЛОЖНЫЙ ВЫПАД
Смысл этой фразы дошел до Колесникова не сразу. С недоверием
приглядываясь к коротышке в черном мундире, он не сдвинулся с места.
- Вас, вижу, интересует эта тетрадь? - сказал Бельчке. - Я, пожалуй,
передам ее в ваше распоряжение, но попозже. За все полагается платить, мой
друг, - прибавил он наставительно. - Итак, услуга за услугу! Вы должны
связаться с командованием ваших войск, чтобы передать ему условия моей
капитуляции. Я, естественно, хочу оговорить некоторые пункты, поскольку
капитулирую добровольно.
- Связаться? Но как? - Первые слова, произнесенные Колесниковым.
Бельчке успокоительно помахал рукой.
- Пусть это не тревожит вас. В моем доме есть довольно мощная рация...
Но сядьте, прошу вас! Мне неловко: я сижу, а вы стоите. Наш разговор все
же займет минут десять-пятнадцать... Мне нужно, чтобы вы постарались меня
понять!
Колесников присел на краешек стула - по-прежнему был весь напряжен.
Теперь врагов разделяли письменный стол и часть комнаты. Бельчке,
откинувшись на спинку стула, непринужденно поигрывал пистолетом.
Пистолет этот - вороненый бельгийский браунинг номер один, так
называемый дамский, - все время притягивал внимание Колесникова. А
собеседник его, будто подразнивая, поворачивал пистолет и так и этак.
- Вы заинтересовались. Очень хорошо. Почему я решил капитулировать?
Отвечаю. Первая причина - формальная. Сказал бы, даже
формально-юридическая. Фюрер умер. Я присягал фюреру, а не гросс-адмиралу
Деницу. Следовательно... Но главное не это. - Бельчке оглянулся на дверь в
библиотеку, после чего понизил голос до шепота: - Надеюсь, она прикрыта
плотно. Не исключено, что Банг подслушивает. О! Вы еще не знаете этого
Банга... Итак, вторая причина. Говоря доверительно, я ни в коей мере не
политик. И никогда им не был. Вы могли в этом убедиться, если внимательно
прочли записи в тетради. А! С удивлением взглянули на мою форму офицера
СС! Но это лишь оболочка, смею вас заверить. Она не определяет моей
сущности. Я штандартенфюрер СС только потому, что такое же звание было
присвоено Ноллингу, в прошлом моему коллеге, ныне санитарному инспектору
концентрационных лагерей рейха. Согласитесь, я уронил бы свое достоинство,
если бы имел менее высокое звание, чем этот Ноллинг. В действительности же
мои служебные интересы сосредоточены вокруг науки, а не политики. Я
типичный ученый-одиночка, так сказать, кабинетный ум. Однако и это еще не
самое главное во мне...
Он говорил с самыми убедительными и вкрадчивыми интонациями, помахивая
в воздухе левой рукой (правая по-прежнему лежала на пистолете), а
Колесников, уже не глядя на пистолет, неотрывно, жадно всматривался в лицо
Бельчке.
Так вот он каков, этот тонкоголосый штандартенфюрер, столько дней
подряд истязавший его своим лютеолом!
Лоб - очень высокий, куполообразный, в сетке частых мелких морщин. Уши
- большие, оттопыренные. Голова - какая-то раздувшаяся, словно пузырь,
непомерно крупная. Иссиня-черные, видимо крашеные, волосы зачесаны
обдуманно с виска наверх и туго приглажены, прикрывая лысину.
Во всяком случае, ничего зловещего или отталкивающего в наружности.
С виду всего лишь коротенький толстяк лет сорока пяти или пятидесяти,
беззаботный кутила, добрый малый, знаток марочных вин, а также надменных
блондинок спортивного типа (обязательно выше себя ростом).
Легче представить его не в кабинете или в лаборатории, а, скажем, в
ресторане, за столом, накрытым ослепительно белой, туго накрахмаленной
скатертью. Веселая компания доверяет именно ему переговоры с
обер-кельнером. Он внимательно и не спеша читает меню. Затем, оттопырив
губы, произносит капризно: "Трю-юфли..."
Кстати, о губах. Они ярко-красные и как-то неприятно выделяются на
одутловатом лице.
Встреться Колесникову этот Бельчке в обычном штатском костюме, при
галстуке бабочкой и с цветком (резедой!) в петлице, он ни за что бы не
подумал, что это эсэсовец в высоких чинах. Просто немецкий бюргер, делец и
даже не очень преуспевающий, но неизменно жизнерадостный. Скажем, владелец
магазина готового платья или аптеки: пожалуй, скорее аптеки. Да, заурядный
провинциальный фармацевт!
На носу Бельчке громоздятся очень большие очки с отбрасывающими блики
стеклами. Глаз за ними не видно. Это придает лицу непонятное и неприятное
выражение, какое-то беспрестанно меняющееся, ускользающее. Губы улыбаются,
а глаза за стеклами очков остаются, надо думать, настороженно-серьезными и
встревоженными.
Так вот откуда взялось определение "лупоглазый"! В застенке Колесников,
вероятно, увидел мельком эти очки. Потом он забыл о них. Но в его
воображении они ассоциировались со стеклянными шарами на шестах.
Будто угадав его мысли, Бельчке сказал, улыбнувшись еще шире:
- О нет, я не злой, далеко не злой! Жизнелюб и весельчак - вот кто я!
Значит, не могу быть злым, не так ли? Да, я жизнелюб, господин моряк. И
это третья, самая важная причина, по которой я капитулирую. Признаюсь
откровенно, люблю пожить и умею пожить. Наш Лютер сказал: "Кто не любит
вина, женщин и песен, тот всю жизнь свою дурак!" И можете мне поверить, я
не был дураком. Но чтобы жить по Лютеру, согласитесь, нужны деньги, и
немалые! Мои научные занятия (вы не одобряете их, знаю!) давали немалые
деньги. И мне было все равно, кто платит. Судьба моя сложилась так, что я
родился в Германии и мне платил Гитлер. Родись я в Америке, платил бы
Трумэн, только и всего.
Бельчке переменил положение ног. Тут Колесников заметил, что у
собеседника все время подрагивает колено. О! Значит, он очень волнуется!
Нагнувшись, Бельчке пытливо заглянул Колесникову в глаза.
- Вы думаете, предложу вашему командованию купить мой лютеол? Нет. Хотя
американцы, бесспорно, с охотой бы его купили и заплатили бы хорошие
деньги. Почему же я не обращаюсь к американцам? Почему вместо этого
пригласил к себе вас в качестве посредника между мною и командованием
русских войск? Русские, но не американцы! Я сделал свой выбор. Скажу вам
откровенно, вынужден сделать его. И для того чтобы вы смогли меня понять и
поверить мне, нужно только взглянуть на карту Австрии.
Почудилось Колесникову или на самом деле после слова "карту" Бельчке
начал говорить громче, чем раньше?
- Многое в моем поведении, которое, я вижу, еще кажется вам
подозрительным, сразу прояснится, едва лишь взглянете на карту. Вы увидите
на ней населенный пункт Терезиендорф вблизи Амштеттена, немного в стороне
от магистрального шоссе. Мы с вами - в Терезиендорфе! Каждый день Банг
пунктуально наносит на карту обстановку. В двадцать часов седьмого мая
американские войска отстояли от Терезиендорфа на двести с чем-то
километров. А ваши войска отстояли от нас на расстоянии всего ста
километров, даже, по-моему, чуть ближе. Как видите, арифметика предельно
проста. Двести и сто! Вдобавок американцы не спешат. Ваши двигаются
намного быстрее. И они опередят американцев, будут в Терезиендорфе намного
раньше. Поэтому, господин русский моряк, я и прошу вас принять мою
капитуляцию!
Он снова с какой-то шутовской аффектацией воздел к потолку свои
коротенькие волосатые ручки.
- Но вы мне по-прежнему не верите? Ваши последние сомнения рассеются,
едва лишь бросите беглый взгляд на карту... Банг! Грюнер! Кто там!
В комнату шагнул Банг. Видно, и впрямь он все время не отходил от
двери.
- Принесите-ка сюда карту, Банг! Я желаю, чтобы господин русский моряк
собственными глазами увидел, на каком расстоянии от Терезиендорфа
находятся русские и американцы.
И - в который уже раз - что-то непонятное в поведении немцев почудилось
Колесникову. Будто на мгновение открыли и закрыли окно в ярко освещенную
комнату - от оконных стекол упали отсветы, и какие-то зловещие блики
пробежали по лицам Банга и Бельчке. Определенно они перемигнулись, причем
с какой-то торжествующей многозначительностью!
Захлопнулась дверь за Бангом. Бельчке стремительно повернулся к
Колесникову:
- А пока я хочу обсудить с вами условия капитуляции.
- Итак, - продолжал он, беспокойно вертясь на стуле и все чаще
посматривая на часы, - вы радируете своему командованию о том, что я
прекращаю борьбу. Более того, готов отказаться от лютеола. Не продаю, но
консервирую. Запираю в сейф. Видимо, время его еще не пришло. Но оно
придет, уверяю вас! Какова цена моей капитуляции? Двести тысяч! - Он
поспешно добавил: - В долларах! Поверьте, я не запрашиваю с вас лишку.
Именно столько дали бы мне американцы. Так что не будем торговаться...
Быть может, вас интересует, как я использую эти двести тысяч долларов? Я
растранжирю их. Я буду тратить их по Лютеру. Покойный отец посоветовал бы
мне разводить на склоне лет цветочки. Он был известным цветоводом у нас в
Тюрингии. Но я не последовал бы этому совету. Цветочки, всю жизнь
цветочки! Нет, это не для меня... Теперь второе мое условие. Оно связано с
моим будущим местопребыванием. Не Сибирь! Только не Сибирь. Эта страна,
конечно, отпадает. Что делать с двумястами тысячами долларов в Сибири? Я
предпочитаю Буэнос-Айрес. Дорога, разумеется, за ваш счет.
Прищурясь, Бельчке поставил пистолет на рукоять, некоторое время
подержал в таком положении, потом положил.
- И последнее условие, второстепенное, - небрежно сказал он. - Я,
видите ли, не очень уверен в этом Банге. Он исполнителен и глуп - опасное
сочетание. Бог его знает, что втемяшится ему в башку. Он может вдруг
арестовать меня или даже расстрелять. Поэтому нужны некоторые
предосторожности против Банга. Пусть этой же ночью ваши высадятся с
самолетов в Терезиендорфе. Запомнили название? Так и передайте в своей
радиограмме: известный химик, можете назвать мою фамилию, начальник
сверхсекретного объекта в Терезиендорфе, капитулировал и просит помощи...
А! Вот и Банг с картой! - оживленно воскликнул он.
Карта с лихорадочной быстротой расстелена на столе.
- Терезиендорф, Терезиендорф! - Бельчке ткнул карандашом в кружок,
обведенный тройной красной линией, вдобавок жирно подчеркнутый. -
Наглядно, не правда ли? Вот вы, а вот американцы! Ваши аванпосты в
Санкт-Пельтене. По прямой до нас около ста километров, даже менее ста, не
так ли, Банг? От магистрального шоссе Санкт-Пельтен - Амштеттен в сторону
километров шесть, я полагаю.
- Четыре, - угрюмо поправил Банг.
Колесников нагнулся над картой.
- Убедились, убедились? - Бельчке суетливо топтался подле него, чуть ли
не пританцовывая от нетерпения. - Ориентир прост... Это шоссе
Санкт-Пельтен - Амштеттен! Самолетам идти, держась все время за
магистральное шоссе. Строго вдоль шоссе! Долетев до Амштеттена, свернуть
вправо, вот здесь, миновав мост и эти пакгаузы. Важно, понимаете ли, не
перепутать населенные пункты.
Он не утерпел, поправил карандашом из-за спины Колесникова прерывистую
линию, опоясавшую Терезиендорф.
Разведчик продолжал молча изучать карту, запоминая названия.
Интересно, как ведут себя Банг и Бельчке за его спиной? Кивают,
улыбаются с торжеством, подмигивают друг другу?
Что-то мухлюют они, чего-то определенно не договаривают - и самого
важного! Но чего?
Пискливый голос не дал додумать до конца. Банг что-то негромко сказал.
Бельчке ответил ему.
- Верно. Не очень вежливо с вашей стороны, но верно. Я не закончил свои
испытания, и я капитулирую перед русскими...
Он рухнул на стул, оперся локтями о колени, закрыл лицо руками и застыл
так - в позе отчаяния.
Колесников недоверчиво покосился на него.
Малость переигрывает, разве не так? Пережимает. Чересчур старается.
Сами игрывали когда-то в клубном драмкружке, понимаем, что к чему.
Наверное, раздвинув чуточку пальцы, Бельчке с беспокойством наблюдает
сейчас за ним, Колесниковым: поверил ли?
"Ну, думай же, черт! - мысленно прикрикнул на себя Колесников. - В
твоем распоряжении секунды. Думай побыстрей!
Вспомни с самого начала все. Вспомни лица Банга и Бельчке, склонившиеся
над принесенной картой. Блики и тени перебегали по ним! Зловещая
непонятная мимика!
Ну а жесты? Вспомни жесты Банга и Бельчке!
Зачем, спрашивается, Бельчке высунулся из-за его, Колесникова, спины и
что-то торопливо подправил карандашом на карте? Что он там подправил?
Дорисовал кружочек, которым обведен на карте Терезиендорф. Почему?
Красная линия была прерывистой в одном месте. Почему она была
прерывистой?.."
И вдруг Колесников понял!
Терезиендорф! Название на карте! Подвох в этом названии!
Бельчке, педант и аккуратист, машинально дорисовал прерывистую линию. А
прерывистой она была потому, что все на карте пришлось исправлять
второпях. Название Терезиендорф было обведено кружочком всего несколько
минут назад - специально для него, Колесникова.
Это был ложный выпад, применяющийся в фехтовании. Бельчке отводил
глаза. Он дал неверный адрес.
Зачем?
Эсэсовцы, помогая Колесникову одеваться, толковали что-то о том, что
путь на Амштеттен забит. По магистральному шоссе сплошным потоком
двигаются отходящие колонны войск и тыловые службы. Но при этом
соблюдается строгая очередность. Вероятно, колонне машин Бельчке назначено
выйти на магистральное шоссе проселками не раньше утра. Бельчке боится
бомбежки. Отводя удар от себя, точнее, перенацеливая его, он, кроме того,
выигрывает несколько часов на сборы.
В его положении это имеет значение.
Как возникла у него эта мысль? Экспромтом? Едва лишь увидел Колесникова
в своем кабинете? Возможно. Хотя в тетради, в последней записи, есть,
кажется, несколько слов о том, что подопытный девятьсот тринадцатый -
разведчик, и это очень важно.
Так или иначе, хитрость разгадана. Не получился эффектный ложный выпад!
Бельчке не удастся дезинформировать наше командование, направить его по
ложному следу!
Но если мы не в Терезиендорфе, то где же мы?
Стиснув зубы, Колесников напряг память. Карта! Вспомни, как выглядела
карта!
Это отняло у него столько сил, стоило ему такого невероятного нервного
напряжения, что он едва не застонал.
И все же карта во всех подробностях возникла наконец перед его
умственным взором.
В левом углу карты (а не в правом, где находится Терезиендорф) что-то
белело. Как будто бы там остались следы подчистки. Да, точно! В этом месте
с поспешностью стирали резинкой, даже, по-видимому, счищали лезвием бритвы
красный кружок, которым был обведен какой-то населенный пункт.
"Ну же, название этого населенного пункта! Ахтунг?.. Афер?..
Ашен! Так и есть! Я - в Ашене! Мне указали пункт, который находится в
диаметрально противоположной стороне, не влево, а вправо от шоссе (если
двигаться от Санкт-Пельтена), но примерно на таком же расстоянии, что и
Ашен".
И вот вся вражеская стратегия как на ладони!
Бельчке провел руками по лицу. На пухлых губах его опять играет та же
приветливая, доброжелательная улыбка.
- Вы убедились?
- Да, я убедился, - сказал Колесников.
- Не будем же медлить! Вы, конечно, имеете свой шифр или радиопароль?
- Имею.
- В какое время выходят на связь ваши штабные радисты?
- Днем через каждые четыре часа. Ночью каждый час.
- И долго ждут связи с вами?
- В течение пятнадцати минут.
- Сейчас без семи минут три.
- Да, пора.
- В таком случае... Банг! Сопроводите нашего гостя к рации!
7. СТУЧИСЬ В ПЛОТНО ЗАКРЫТУЮ ДВЕРЬ!
Колесников ожидал, что его поведут к трапу и куда-то вниз. Но Банг
толкнул одну из белых панелей в стене, она мягко подалась и ушла внутрь.
Ого! Сколько здесь потайных дверей!
- Прошу! - сказал Банг и пропустил "нашего гостя" первым.
Перед Колосниковым был коридор, и довольно длинный. Вереница плафонов
протянулась под потолком. Лампочки почему-то горели вполнакала.
Быстро пройдя по коридору, Банг и Колесников очутились в тесной
комнате, где помещалась радиорубка. Радист, белобрысый юнец с воспаленными
красными веками, видимо, хронически недосыпающий, вскочил с табуретки. Он
с удивлением взглянул на Колесникова.
А тот внимательно рассматривал рацию.
Почти такой же переносной приемо-передающей аппаратурой пользовались
разведчики, только здесь ящик был побольше. Как обычно, стояли под столом
сухие элементы: три батареи накала и одна для питания - анодная.
Колесников вспомнил о шифрах-роликах, из-за которых его заклинило
когда-то в бомболюке ДБ-3. Эх, как кстати был бы такой ролик сейчас!
Ну что ж! Придется воспользоваться запасной линией связи - передавать
кодом по радио.
Колесников потянулся к ключу.
Банг придержал его за руку.
- На ключе наш радист! - строго сказал он. - Будете диктовать текст.
Запомнили то, что сказал штандартенфюрер? Или, может быть, записать его
слова на бумаге?
- Не надо. Я запомнил.
Радист снова надел наушники и занял свое место у рации.
- Какой ваш шифр? - бросил он, не оборачиваясь.
- "ЮКШС", - торопливо подсказал, становясь за его спиной. Колесников.
- На какой волне?
- На волне 2750.
Радист застучал ключом. Работал он, несмотря на свой сонный вид,
отлично - четко и быстро.
Наши радисты, несомненно, сразу же распознают, что почерк не
Колесникова. Но это еще не так страшно.
В штабе флотилии было подразделение радистов, которые следили в эфире
за разведчиками, находившимися на задании. Даже если предполагалось, что
разведчик погиб, с ним продолжали в течение определенного времени выходить
на связь. Были возможны варианты. Разведчик сам, в силу неблагоприятно
сложившихся обстоятельств, мог вывести из строя свою рацию. Впоследствии
обстоятельства изменились, он сумел собрать новую, раздобыв к ней детали,
и снова вышел в эфир. Наконец, он мог быть ранен, лишен возможности
работать на ключе, ему пришлось обучить товарища...
Так что незнакомый почерк - полбеды! Тревожит другое. Ведь его,
Колесникова, наверное, посчитали погибшим при высадке десанта. С того дня
прошло более полутора месяцев. Код могли за это время изменить.
Но попробуем рискнем!
- Сигнал перехода на прием? - буркнул радист.
- КФС.
Радист несколько раз отстучал ключом три эти буквы.
- Какие позывные ожидать?
- ФЛК.
Стук ключом прекратился. Радист слушает. Ждет...
Напряжение в радиорубке нарастает. Банг нервно перекатывает во рту
сигарету, не замечая, что она потухла. Вошел Бельчке на цыпочках, спросил
взглядом: "Ну как?" Банг досадливо дернул плечом.
А Колесников поспешил отвернуться, чтобы по выражению его лица Бельчке
не догадался о том, что он чувствовал.
Он чувствовал радость - огромнейшую!
Через несколько минут он свяжется наконец со своими! Пусть через
посредство этого вихрастого белобрысого фрица, тем хуже для фрицев!
Радист, за спиной которого он стоит, всего лишь одна из деталей рации, в
данном случае рычаг, прикрепленный к ключу.
"Ну где же этот отзыв - "ФЛК"? Как только белобрысый примет "ФЛК", я
начну диктовать ему цифирь. Бельчке и Банг, конечно, знают, что код
состоит из четырехзначных цифр. Каждое такое сочетание может обозначать
слово или целую фразу. Буду на всякий случай перебивать сообщение
какой-нибудь чепухой. Чтобы помешать этому, нужно знать код кода, то есть
в каких именно местах чепуха прерывается и в каких возобновляется.
Хотя эта перестраховка вряд ли понадобится. Фрицы и так ни черта не
поймут. Кое-что начнут понимать лишь тогда, когда на головы им посыплются
бомбы или станут прыгать наши парашютисты. Ведь господин профессор
заказывал как раз парашютистов, только в населенный пункт Терезиендорф, а
не в Ашен!.."
Радист возобновил вызов.
"ЮКШС", "ЮКШС"... - монотонно стучит он, пробиваясь шифром-паролем
Колесникова через эфир к радистам Дунайской флотилии.
Потом несколько раз вопросительное "КФС" - и молчание. Пять минут
длится вызов, три минуты - молчание. Похоже, будто стучат в дверь.
Постучат немного и стоят, прислушиваясь. Нет, за плотно закрытой дверью не
отзывается никто.
Бант посмотрел на часы:
- Пятнадцать минут прошли. Русские не отвечают. Вы дали неправильный
шифр!
Насупясь, он положил руку на кобуру своего пистолета.
- Я дал правильный шифр, - спокойно ответил Колесников. - "ЮКШС" - это
и есть мой шифр. Но, вероятно, он устарел. Я был в отсутствии слишком
долго.
- Ваши предложения? Что делать? - Это Бельчке, нервно.
Колесников задумался, потирая лоб. Что делать, если за давностью
времени код изменен, а на старый шифр-пароль радисты не отвечают, опасаясь
ловушки?
- Думайте! Ну! Думайте поскорее! - Это Банг.
Колесников поморщился.
- Только не подгонять, не торопить! Вы не даете мне сосредоточиться!
- Тише, Банг! Вы не даете ему сосредоточиться! - Это Бельчке.
"Стало быть, с кодом осечка! Выйдя в эфир, мы неожиданно наткнулись на
преграду. Преодолима ли она? Как все же прорваться через эфир к своим,
хотя бы на пять минут?"
Напряжение (и духота) в радиорубке все возрастает. На куполообразном
лбу Бельчке выступили росинки пота, он вынужден расстегнуть воротник
мундира. Банг с раздражением выплюнул на пол потухшую изжеванную сигарету,
вытащил из портсигара другую...
Он не успел закурить. Колесников радостно крикнул:
- Морской код! Ну конечно, морской код! Есть он у вас?
- Банг! Есть у нас этот код?!
- Должен быть.
Радист и Банг заметались по комнате, ища свод кодовых сигналов, которые
применяются обычно на кораблях.
"Пожалуй, это выход, - лихорадочно думал Колесников. - Для того чтобы
рассеять сомнения наших радистов, я назову им не только свой старый шифр,
но и кличку, под которой меня знают в разведотделе. Надеюсь, после этого
они поверят. Должны поверить!
Но что произойдет в радиорубке, когда белобрысый дойдет до слова
"Терезиендорф"? Тут не мешкать! Наклониться и перехватить ключ из-под его
руки! Надеюсь я успею это сделать. Отстучу не "Терезиендорф", но "Ашен",
прежде чем Банг вытащит пистолет из кобуры. У Бельчке пистолета нет.
Кобура расстегнута, но пуста..."
Подняв облако пыли, шлепнулись на стол два увесистых тома.
- Теперь вы станете мне помогать! - Колесников ткнул пальцем в Банга. -
Ищите соответствующие кодовые обозначения в первом томе! Вы, - радисту, -
во втором! Я записываю... Карандаш! Бумагу! - Он, не глядя, протянул руку
к Бельчке: - А вы будете диктовать текст. Как там у вас? "Обнаружен
сверхсекретный объект, его начальник..." Да поживее! До четырех часов
осталось только двадцать две минуты!
Четыре часа восемь минут. Напряжение в радиорубке достигло предела.
"Та-та-та-та! Та!" Радист монотонно стучит и при этом, как дятел,
кивает в такт вихрастой головой.
Держа листок, вырванный из блокнота Бельчке, Колесников диктует
цифровые сочетания вызова. Они означают:
"Морским кодом передаю донесение. Я - "ЮКШС". Моя кличка - Тезка. Я не
погиб под Эстергомом. Передаю морским кодом..."
Сбоку Банг заглядывает в листок, проверяет - он по-прежнему недоверчиво
настроен.
А Бельчке на пороге комнаты изнемогает от духоты и волнения - то и дело
ему приходится отирать пот со лба.
И вдруг дятел-радист так резко вскинул голову, что едва не задел
Колесникова.
- Отвечают! Дали свой отзыв!
Бельчке заулыбался и расстегнул еще несколько пуговиц на мундире. Банг
прохрипел какое-то одобрение.
- "Я - "ФЛК", - повторил радист. - Они передают: "Я - "ФЛК". Слушаю
вас. Тезка. Прием, прием!"
Ф-фу! Наконец-то прорвался к своим!
Совладав с дыханием. Колесников продолжал диктовать:
- "Обнаружен сверхсекретный военный объект. Начальник его готов сдаться
нашим войскам, но на известных условиях. Передаю эти условия. Двести тысяч
долларов единовременно за отказ от разработки важного военного
изобретения. Гарантия свободного выезда за пределы..."
А пока негромким голосом, размеренно и очень спокойно Колесников
произносит одно цифровое сочетание за другим, он ведет еще и напряженный
беззвучный разговор с Бельчке:
"В лазарете мне иначе рисовался этот бой. Я считал: будет схватка
врукопашную. Но мы с тобой только хитрим друг с другом. И ты не совладал
со мной, Бельчке!
Подвергаясь воздействию твоего лютеола на протяжении пяти (или шести?)
дней, я все же смог разгадать уловку с Терезиендорфом. И я (а не Банг и не
этот белобрысый радист) вспомнил о морском коде.
Значит, рассудок мой уцелел - наперекор тебе, Бельчке! Да, да! Уцелел,
выстоял, как ты ни старался расшатать его там, в саду!
Вы с Бангом торжествуете, я вижу. Напрасно! Он не торопясь выбирает
сигарету в портсигаре, а ты все еще улыбаешься? Ну-ну! Единым махом я
сотру эту улыбку с твоей вероломной жирной хари!
Внимание! Приблизился к самому ответственному месту донесения..."
Колесников продолжал диктовать - по-прежнему без пауз и очень спокойно:
- "...Держась шоссе Санкт-Пельтен - Амштеттен. Затем, пролетев город
Штернбург, самолетам круто отвернуть от шоссе влево на..."
Радист по инерции отстучал "влево на", оборвал свой стук и с
недоумением оглянулся. Надо же отстучать не "влево", а "вправо"!
Но Колесников был наготове. Он с силой надавил на плечо радиста,
точнее, сжал пальцами нерв в плече (прием джоу-до).
Белобрысый ойкнул, правая рука его повисла, как парализованная. От боли
он скорчился на своей табуретке. А Колесников, перегнувшись через него,
уже торопливо отстукивал на ключе: "Ашен! Ашен! Курс на Ашен!"
- Он повредил мне руку! Он нас предал! Другое сочетание цифр! Не
Терезиендорф! Короче, гораздо короче! О! Я понял! Это - "Ашен"! Он передал
своим: "Ашен"!
Брызгая слюной, как разозленная жаба, Бельчке с багровым перекошенным
лицом оттаскивал Колесникова от аппарата. Сзади Банг, чертыхаясь, рвал из
кобуры застрявший пистолет.
Колесников воспользовался этим секундным замешательством. Присев и
быстро выпрямившись, ударил Банга снизу затылком в лицо, стряхнул с себя
Бельчке и выскочил из радиорубки в коридор.
Он одолел его в три или четыре прыжка. Плафоны под потолком слились в
одну светящуюся полосу - будто молния расколола небо над головой.
Колесников очутился в кабинете.
Ага! Так он и думал! Профессор проявил рассеянность, как положено
профессорам. Маленький браунинг по-прежнему на столике у окна.
С жадностью Колесников схватил оружие, оглянулся.
В дверях показался Бельчке. Из-за спины шефа выглянул Банг.
Разведчик выстрелил в них несколько раз, почти не целясь.
Банг успел отклониться.
Цепляясь за дверь, Бельчке начал медленно оседать на пол. Выражение
лица его при этом было удивленным.
С письменного стола посыпались на пол разноцветные, остро отточенные
карандаши. Следом за карандашами свалился и Гитлер, обалдело застывший на
снимке со своей косой прядью и начальственно выпученными глазами.
Но где же здесь выход?
Потайная дверь, которая вела через библиотеку к трапу, вероятно,
захлопнулась сама собой. А отсюда, изнутри, она выглядит как панель в
стене. Все панели в этом кабинете выглядят одинаково - высокие, белые.
Выстрелы как удары бича!
Колесников инстинктивно присел, обернулся, дал два ответных выстрела.
Потом он с ожесточением рванул на себя панель, ту, что была поближе, за
ней другую, третью. Что за бред! Куда запропастилась эта чертова потайная
дверь? Вместо нее лишь дверцы шкафов.
Всюду натыкаешься лишь на узкие, высокие настенные шкафы. В них стоят
какие-то баллоны, окрашенные в желтый цвет.
Опять хлопанье бича за спиной!
Прячась за лежащим на пороге шефом, Банг возобновил стрельбу.
Колесников ощутил, как горячий ветер опахнул его макушку.
Он не услышал очередного выстрела. В лицо ударил запах резеды!
По одному из желтых баллонов поползла, все удлиняясь, трещина.
В баллон с газом попала пуля!
Рядом пронзительно завизжали. Промелькнул, нелепо размахивая руками,
радист, ударился с разгона в стену напротив, распахнул потайную дверь,
исчез. Ругаясь и отчаянно кашляя, Банг проволок под мышки Бельчке через
кабинет. Все словно бы забыли про Колесникова.
Кто-то споткнулся на трапе. Крик! Оглушительный лязг железных
ступенек!..
Резедой пахнет все сильнее!
В доме потух свет.
Ощупью Колесников добрался до потайной двери, открыл ее, миновал
библиотеку и спустился по трапу.
Ядовитый газ опередил его. В доме хлопали двери. Вокруг раздавались
вопли, ругань, истерический хохот. В панике люди натыкались друг на друга.
Кто-то упал. Колесников успел перешагнуть через него, но бегущие сзади
прошли по человеку, топча его сапогами.
Словно бы гигантский смерч поднял дом над землей, завертел его вокруг
оси и поволок куда-то в прорву.
С толпой эсэсовцев Колесникова вышвырнуло из дома во двор.
Небо на востоке светлело. Звезды почти уже не были видны.
С надсадным воем разворачивались во дворе машины. "Опель-капитан"
застрял боком в воротах. Эсэсовцы сгрудились вокруг него, пытаясь убрать с
дороги. Наконец грузовик, ударив с ходу "опель", протолкнул его в ворота.
Колесников отделился от толпы и начал подниматься по склону. Уйти от
лютеола! Как всякий отравляющий газ, он стелется понизу.
Интересно, как отнеслись в штабе к его донесению? Радисты, как
положено, немедленно доложили об этом начальству. Теперь все зависит от
того, поверят ли ему, Колесникову?
В штаб, надо думать, уже вызван батя. Вопрос перед ним поставлен
ребром: ручаешься ли ты за достоверность донесения, переданного твоим
разведчиком из вражеского тыла?
Что он ответит на это?
Помолчав - ведь он человек неторопливый, на редкость обстоятельный, -
батя, наверное, ответит так:
"По сути донесения сказать ничего не могу. Но за своего разведчика
ручаюсь головой! Колесников воюет рядом со мной три года. И он надежен.
Можете быть уверены: ни при каких обстоятельствах не подведет!"
Хорошо, если бы он сказал так!
Ну, долг разведчика, во всяком случае, выполнен. Важное донесение
передано в штаб...
Колесников брел по гребню холма, спотыкаясь о кочки. Глаза его были
закрыты - так он устал.
Багровое одутловатое лицо Бельчке все время прыгало перед глазами.
Какое странное выражение было на этом лице! Наверное, Бельчке очень
удивился, когда понял, что убит.
А как кстати оказался этот маленький браунинг, столько времени без
всякого разумного применения пролежавший на столике у окна!
Но о браунинге Колесников думал, уже засыпая. Он споткнулся еще раз,
потом, не в силах бороться с усталостью, медленно опустился на траву.
Он еще слышал, как неподалеку от него что-то завозилось, заскрипело,
закашляло. Потом женский голос произнес очень отчетливо:
"...на всем пространстве Остмарка от Гроссзигхартса до Эйзенкаппеля...
будет безоблачной. Ветер..."
То передавали погоду на сегодня. Вероятно, на дороге внизу стоял столб
с репродуктором.
Откуда-то сильно тянуло сыростью - поблизости, наверное, было озеро или
протекала река.
Если бы за Колосниковым послали погоню, она настигла бы его тут, в
трехстах шагах от дома. Но погони не было. По-видимому, его посчитали
погибшим...
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1. СТРАХ НА ДОРОГАХ "ТРЕТЬЕГО РЕЙХА"
Колесникова охватило тягостное оцепенение. Он все слышал, все понимал,
но, хоть убей, не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой.
Из этого состояния его не вывел даже грохот взрыва. Над лесом поднялся
столб дыма, и клубы его стали медленно оседать. Вилла, где производились
опыты, подорвана. Вероятно, все было подготовлено к взрыву заранее.
Оставалось лишь включить рубильник.
Колесников пролежал ничком около получаса; во всяком случае, не более
сорока пяти минут. Потом открыл глаза и сел.
Солнце уже вставало из-за деревьев.
Но почему не слышно птиц, которые встречают рассвет ликующим пением?
Снизу, со стороны дороги, вместо беспечного щебета и длинных виртуозных
трелей доносились гудки, рев моторов, визг тормозов, брань, шорох колес.
Колесников раздвинул высокую траву. Внизу валом валит толпа.
Странно видеть немецких солдат, обычно щеголявших своей выправкой,
бредущих толпой, врассыпную. То и дело приходится сторониться - обгоняют
мотоциклы, грузовики, легковые машины. Асфальта почти не видно. По дороге,
образуя завихрения у остановившихся машин, катит взбаламученный людской
поток.
На миг Колесникову представилось, что стены сада не выдержали напора
лютеола изнутри, и вот, вырвавшись на свободу, ядовитый газ беснуется на
дорогах Австрии!
Но то было уже последнее наваждение сада. Колесников опомнился. Не
лютеол, нет! При чем тут лютеол? Это же крушение прославленного
гитлеровского вермахта!
Страх бушует на дорогах Австрии. Но это не страх, сфабрикованный из
резеды и чего-то там еще с добавлением каких-то омерзительных химических
примесей. Это естественный страх перед возмездием - перед надвигающейся
Советской Армией!
Колесников стряхнул с себя оцепенение и встал.
Между деревьями, по ту сторону дороги, взблескивала река. Она текла
почти строго на север. Гитлеровцы двигались в том же направлении.
А вот и серо-желтая дощечка указателя! На ней написано: "Река Ибс".
Помнится, Ибс впадает в Дунай? А параллельно Дунаю проходит главная
шоссейная магистраль Санкт-Пельтен - Амштеттен. Орда беглецов, вероятно,
стремится выйти поскорее на главную магистраль.
Туда же нужно и Колесникову. Только он, добравшись до шоссе, не
повернет с общим людским потоком к Амштеттену, а пойдет в противоположном
направлении, к Санкт-Пельтену, навстречу своим.
Колесников по-прежнему медленно брел по гребню холма, пошатываясь от
слабости, иногда придерживаясь за стволы деревьев.
Солнце все выше поднималось над горизонтом.
Дорога петляла внизу. На крутых, почти под прямым углом, поворотах ее
заботливо выложили кирпичом, чтобы легче было тормозить.
Австрия, одна из самых красивых стран в Европе, поворачивалась перед
Колесниковым то анфас, то в профиль, охорашиваясь, сбрызнутая утренней
росой.
Синоптики на этот раз не подвели. День обещал быть великолепным.
Приветливые, неправдоподобно уютные, почти пряничные домики выглядывали
из-за кустов жимолости и шиповника. Колокольни церквей нацеливались, как
зенитки, в самое небо. По склонам торчали столбы проволочной изгороди. Да
нет, какая там изгородь! Это же шесты для хмеля и виноградных лоз!
Порой возникали на пути изумрудно-зеленые полянки, и обязательно с
каким-нибудь мемориальным камнем - австрийцы, надо думать, очень любили
это сочетание: исторических воспоминаний и приятного, радующего глаз
пейзажа.
Остановиться бы на такой полянке, лечь, вытянуться! Все равно через
несколько часов здесь будут наши.
Но Колесникову не терпелось поскорее увидеть их.
Как ни медленно он шел, поток машин и пешеходов внизу двигался еще
медленнее. То и дело возникали пробки.
Среди солдат попадались и гражданские. Некоторые понукали лошадей,
впряженных в одноколки, которые были доверху нагружены чемоданами,
рюкзаками, кастрюлями. Другие катили свой скарб в детских колясках.
Наконец Колесников увидел впереди магистральное шоссе, по которому, так
же как и по проселочным дорогам, текла толпа беженцев и солдат.
Он спустился по склону холма. Никто не обратил на него внимания. Ведь
он был в цивильном, в старом пиджаке и брюках, которые ночью напялили на
него эсэсовцы.
Сзади резко засигналили машины. С поспешностью уступая им дорогу,
несколько солдат шарахнулись в сторону и повалились в кювет вместе с
Колесниковым. Когда он поднялся, то увидел, что, едва не давя пешеходов
колесами, движется мимо колонна грузовых машин.
Строго соблюдая интервал, проходили перед Колесниковым грузовики с
эсэсовцами. Солдаты в черном сидели на высоких кожаных сиденьях совершенно
неподвижно, будто окаменев, держа автоматы между ног. На рукавах белели
череп и скрещенные кости.
Полет Валькирий? Нет, бегство Валькирий! Черные Валькирии драпали с
поля боя.
Что это?! Из кабины одной из машин выглянуло мрачное лицо Банга!
А Колесников-то думал, что "мертвоголовые" намного опередили его. Но
ведь он шел от дома напрямик, по холмам. А здесь дорога вьется
серпантином. Кроме того, "мертвоголовых" задерживали постоянно возникавшие
пробки.
И вдруг Колесников увидел Бельчке!
Тот сидел почему-то не в кабине, а в кузове, в ногах у эсэсовцев,
скрючившись, как недоносок в банке. Голова его - без фуражки - мерно
покачивалась над бортом машины. На плечах желтело что-то - кажется,
цивильный макинтош. Шея была толсто обмотана бинтами.
Как! Бельчке жив?!
Колесников стоял в кювете, оцепенев.
Колонна эсэсовских машин с Бельчке промчалась мимо, как вереница
призраков.
Так Бельчке жив! А он, Колесников, был уверен, что тот убит. Нет, он не
убит - только ранен!
Значит, дело не сделано?
Колесников нащупал в кармане маленький браунинг, который машинально
сунул туда, сбегая по трапу из кабинета Бельчке. Остались ли в обойме еще
патроны? Он вытряхнул их на ладонь. Два! Очень хорошо. Значит, обе пули в
Бельчке, обе - для надежности, и с самого близкого расстояния!
Выйдя на шоссе, Колесников повернул не к Санкт-Пельтену, а к
Амштеттену, то есть включился в общий людской поток.
Да, он надеялся догнать Бельчке! Шансов было очень мало, он понимал
это. Может быть, один шанс из тысячи или даже десяти тысяч. И все-таки он
не имел права пренебречь им, этим шансом.
Мог же спустить скат на машине, в которой ехал Бельчке! Вот и задержка!
А самолеты? Могли же налететь наши самолеты и разбомбить шоссе впереди?
Однако больше всего Колесников рассчитывал на заторы-пробки, неизбежные
при таком паническом отступлении. На магистральном шоссе, запруженном
людьми и машинами до отказа, заторов-пробок должно быть еще больше, чем на
проселочной дороге.
Он шагал, сильно подавшись вперед, будто падая с каждым шагом.
Губы его шевелились беззвучно. Он подгонял себя:
"Давай иди! Догоняй! Проворонил Бельчке в доме, промазал в него с
нескольких шагов, стыд какой, теперь догоняй!
Слышишь, как воют машины, пробивая себе дорогу через толщу пешеходов?
Идут впритык, сгрудились, будто стадо баранов. Два-три достаточно плотных
затора на шоссе - и ты настигнешь Бельчке.
А там уж проще простого. Согнувшись, пряча лицо, протиснись через
толпу, подойди к Бельчке вплотную и вбей в него две свои заветные пули. А
потом - пропадай все!"
Сердце билось как-то беспорядочно: то слабо, то сильно - рывками. В
ноги иногда вступала странная слабость, и он очень боялся упасть. Упадешь
- не встанешь, растопчут!
Снова и снова он поднимал свое сердце в галоп. Беспощадно пришпоривал
его и бил хлыстом. Вперед! Вперед!
"Обгоняй их, обгоняй! - приказывал он себе. - Постарайся обойти вон ту
группу солдат, обвешанных фляжками и ранцами. Так! Впереди тарахтит
какая-то двуколка, покрытая брезентом, уцепись за ее борт, передохни
немного!
Передохнул? Обгони и двуколку!"
Он настойчиво пробивался сквозь толпу, расталкивал ее локтями, пытаясь
выиграть еще сто-двести метров, чтобы находиться поближе к Бельчке на
случай пробки-затора.
Какой-то солдат, круглолицый, еще совсем молодой, заглянул Колесникову
в лицо.
- Ты-то куда торопишься, старик? - удивленно сказал он. - Русские не
сделают тебе ничего. Такие, как ты, не нужны. Им нужны молодые и здоровые,
как я, чтобы работать на них в Сибири.
Колесников дико посмотрел на солдата. Старик? Кто это - старик?
Сзади неодобрительно сказали:
- Что ты пристаешь к нему? Он идет, потому что на стенах повсюду
намалевано: "Зигодер Зибириен!" ["Победа или Сибирь!"] Он просто
дисциплинированный немец.
Кто-то из гражданских добавил, вздохнув:
- Надо было бы тебе получше защищать его! Не пускать русских в Австрию.
Солдат пожал плечами.
- Что делать? Мы старались. Но эти русские прут, как паровой каток, как
лава, которая выплеснулась из вулкана.
Он протянул Колесникову свою флягу.
- Хлебни! Тебе станет полегче.
Но Колесников молча, с омерзением оттолкнул его руку, и сконфуженный
солдат отстал, замешался в толпе.
Настроение у всех было взвинченное.
Когда шофер пятнистого, видимо штабного, "мерседес-бенца" требовательно
засигналил, пытаясь пробиться, из толпы заорало несколько голосов:
- Не гуди, проклятая свинья! Не дергай нам нервы!
Из окошка выглянуло толстое бледное лило. К удивлению Колесникова,
шофер перестал сигналить.
Колесников миновал группу офицеров, которые, выйдя из легковой машины,
озабоченно склонились над картой. Обрывки разговора:
- А если проселочными дорогами? Успеем ли?.. Американцы Паттона...
Поспешно садясь в машину, один из офицеров добавил несколько слов. Из
них можно было вонять, что гитлеровцы спешат навстречу войскам генерала
Паттона, которые двигаются с запада.
То, что видел Колесников на шоссе, не было уже хваленым вермахтом,
гитлеровской армией. То был сброд, толпа, стадо, охваченное паникой.
Забыты были мечты о мировом господстве. Вчерашние завоеватели,
превратившись в беглецов, мечтали лишь о том, чтобы как можно дальше уйти
на запад и со вздохом облегчения поднять руки у американских аванпостов.
С каждой минутой шаги гитлеровцев убыстрялись. Размеренная солдатская
поступь мало-помалу переходила в беспорядочный бег.
Тяжело переваливаясь, ползли танки, обвешанные солдатами со всех
сторон. Их обгоняли набитые людьми грузовые и легковые машины. Рысцой
трусили по обочинам пехотинцы, иногда останавливаясь и выбрасывая лишние
вещи из своих рюкзаков.
В кюветах валялись котелки, шинели, накидки, чемоданы, фляжки,
солдатские каски, автоматы, патронные ленты к пулеметам, консервные банки,
одеяла. Все чаще попадались винтовки, воткнутые штыками в землю. Такое
Колесников видел лишь на старых пожелтевших плакатах времен первой мировой
войны. И вот он воочию видит винтовки в земле! Это - земля "третьего
рейха"! Винтовки даже колеблются еще, будто от дуновения ветра.
Но вскоре он забыл об этом. Все, что видел на шоссе, как бы скользило
поверх его сознания. Одна-единственная мысль владела им, поддерживала на
ногах, вела вперед.
Формула страха останется недописанной! Сегодня Бельчке умрет!
Будто связанный с ним длинным буксирным концом, Колесников продолжал
продвигаться все дальше по шоссе. Ноги его одеревенели, мучительная боль
пронизывала суставы.
Город Амштеттен возник на пути. Крутые узкие улицы и площадь со статуей
богоматери у фонтана сплошь забиты немецкими солдатами и офицерами.
Колесников увидел двух бледных генералов, которые жались рядышком в
подворотне. Видно, ждут не дождутся, пока шофер кончит копаться в моторе.
Ну и вид! Козырьки генеральских фуражек надвинуты на глаза. Плечи подняты
и вздрагивают, точно на дворе январь, а не май и вокруг черные руины
Сталинграда, а не домики Амштеттена, которые в целости и сохранности
простояли до самого конца войны.
Грузовиков Банга не видно. Может быть, профессора ожидала в Амштеттене
легковая машина и он пересел в нее? Но здравый смысл подсказывал, что это
не так. Бельчке - трус. Он слишком напуган" чтобы расстаться со своими
черномундирниками. Где грузовики Банга, там и Бельчке.
Колесников прошел город без помех. Никто на улицах не остановил его,
никто не заговорил с ним. Все были слишком поглощены своими делами. На
Колесникове словно бы надета шапка-невидимка, которую он между делом
похитил в заколдованном саду.
Но он так хотел догнать Бельчке, что даже на имел времени насладиться
сознанием своей почти неправдоподобной, фантастической неуязвимости.
Примерно через четверть часа после того, как был пройден Амштеттен,
сзади раздались тупые удары.
Ага! Бомбят Амштеттен!
Солдатня кинулась по кюветам. Но звуки взрывов не приближались, а,
наоборот, удалялись. Эх, жаль! Нужно было бы пробомбить все впереди, чтобы
остановить отступающие колонны.
Колесников не мог знать, что за ним на расстоянии нескольких десятков
километров двигается наша авангардная часть, оказавшаяся, подобно ему, в
одиночестве среди поспешно отступающих гитлеро...
