Леонид Платов. Предела нет
страница №2
...иво озираясь. Колесников сошел с крыльца и двинулся по дорожке.Со всех сторон обступили его цветы.
Но он был настороже. Опасность, несомненно, подстерегает. Но опасность
чего?
Сад расположен на дне котловины. Неудивительно, что воздух здесь
застаивается - аромат цветов как бы спрессован. Ни малейшего движения
воздуха! Цветы, трава, ветви деревьев абсолютно неподвижны.
И от этого еще тревожнее стало на душе.
Минуты две или три Колесников в недоумении стоял у зарослей арабиса.
Непонятно! Маленькие цветы, разогревшись на солнце, источали сильный запах
меда. Обычно над ними кружат и жужжат пчелы. Тут пчел нет. Почему?
Но в саду нет и птиц.
Колесников прислушался... Тишина.
Она давит! Давит нестерпимо, как каменный свод! Ни шелеста травы. Ни
пения птиц. Ни стрекотания кузнечиков. Ни ровного гула деревьев над
головой.
Не сон ли это? Ведь сны как будто беззвучны?
Но теперь утро, а не ночь, солнце ярко светит, по небу нехотя плывут
облака. Однако это не успокаивает, а усиливает тревогу.
Такое оцепенение охватывает природу перед бурей. Надвигается буря?
И словно бы кто-то подслушал его мысли. Быстрый шорох прошел по кустам!
Ощутив мгновенную слабость. Колесников сел на скамью. Затылок его
болел, в висках стучало.
Откуда этот ветер?
Он делается настойчивее, размашистее! Проникает под кости черепа, внося
сумятицу и разброд в мысли.
Длилось это не более минуты. Ветер стих так же мгновенно, как и
поднялся.
Однако он не исчез из сада. Лишь спрятался, прилег где-то за кустами -
Колесников догадывался об этом.
Он сделал движение, чтобы встать. Тотчас же лепестки и листья, как
испуганные бабочки, закружились у его ног. Ветер вскинулся прыжком, словно
бы до поры до времени таился, подстерегая.
Тяжело колыхнулась сирень, сбрасывая наземь капли росы, с трудом
приводя в движение всю свою многолепестковую массу. Заскрипели ветки
деревьев над головой. Заметались на клумбах анютины глазки и львиный зев.
Что это? Сирень изменила свой цвет! Почему-то она сделалась темной,
серой. Кусты ее словно бы присыпало тоннами пепла!
Взмахи ветра стирают краски с деревьев и цветов? Не может быть!
Колесников поднес руку к глазам. Черные очки на нем? Прочь их поскорее,
прочь!
Еще раз, уже медленнее, он провел ладонью по лицу. Странно! Никаких
очков!
Но ведь все вокруг стало на мгновение темным, будто увиделось сквозь
закопченное стекло!
Да, буквально потемнело в глазах, как бывает перед обмороком.
Исподволь им начал овладевать страх - безотчетный.
Он огляделся. Со всех сторон пялятся на него цветы.
Колесников подавил желание шагнуть назад. Нелепо бояться цветов. Но
почему же сердце бьется так быстро, все быстрее, быстрее и быстрее?
И цветы - в такт этим биениям - качаются быстро, очень быстро, еще
более быстро, невыносимо быстро!
Нарастает гул. Все пространство вокруг пришло в движение. Сад ходит
ходуном. Длинные бело-розовые, красные и желто-синие валы со свистом и
шорохом перекатываются от стены к стене.
Но не бежать! Ни в коем случае не бежать!
И эта борьба с собой была так тяжела, так невообразимо тяжела, что силы
внезапно оставили Колесникова. Песок завихрился, разноцветные лепестки
косо пронеслись перед лицом, в последний раз обдав своим благоуханием, -
Колесников упал ничком, будто сраженный пулей...
Сколько времени прошло?
Он поднял голову над землей.
Все спокойно. Ветра нет. Цветы стоят прямо, как свечи. Деревья и кусты
застыли, уснули - лист не шелохнется.
Колесников перевернулся на спину. Неторопливо плывут по небу облака.
Можно вообразить, что лежишь на дне реки. Деревья - это водоросли. Они,
чуть покачиваясь, тянутся вверх. Листья сомкнувшихся наверху крон - ряска.
По ее легкому колебанию видно: там, на поверхности, очень слабое, чуть
заметное течение, быть может, круговое. Оно не достигает дна. Здесь, на
дне, полный покой, неподвижность, стоячая вода.
Век бы лежать так, в этой зеленой воде, не шевелясь, позабыв обо
всем...
Но, поведя глазом в сторону, Колесников увидел у своего лица сапоги,
начищенные до блеска, с квадратными носками!
- Домой! Домой! - услышал он.
Надзиратель помог ему подняться и, заботливо поддерживая под локоть,
довел до комнаты.
Колесников не лег, а рухнул на тюфяк.
Что это было? И было ли?
Пока его вели по аллее, он видел: на дорожках валяются лепестки и
сорванные с деревьев листья... Значит, было?..
Он начал дышать так, как полагается спортсмену после большой физической
и нервной нагрузки, - с силой, короткими толчками выбрасывая воздух при
выдохе. Это дает отдых сердцу.
Наконец Колесникову удалось овладеть своим дыханием.
Принесли обед. Он не притронулся к еде. Спустя какое-то время -
показалось, что очень скоро, - тюремщик принес ужин.
Тогда лишь Колесников заметил, что за окном темно.
Он заставил себя поесть. Но ел машинально, не замечая, что ест, думая о
своем.
Было, было... Что же это было?
Последовательность, насколько помнится, такова: сначала появляется
ветер, он раздувает тревогу, которая переходит в тоску, неопределенную,
необъяснимую, тоска все нарастает, и тогда возникает страх - нет, даже не
страх, ощущение опасности. А затем приходит страх. Это совершенно
непонятный, безотчетный страх, не связанный с чем-либо конкретным. Да, он
какой-то отвлеченный, но концентрированный, необычайно сильный. Никогда
еще Колесников не испытывал ничего подобного!
А он воевал без малого четыре года и, понятно, натерпелся страху за это
время - причем в самых разнообразных боевых условиях. На то она и война,
чтобы страшно было!
...Однажды разведчики с боем выходили из вражеского тыла - конечно,
ночью, на исходе ночи, где перебежкой, где ползком. Колесников прополз
через спираль Бруно - хитроумно перекрученные мотки проволоки - и,
наткнувшись на камень, задержался передохнуть. Вдруг он услышал:
неподалеку ударила оземь ручная граната!
Первое инстинктивное побуждение - вскочить, отбежать. Но он попридержал
себя. Запал немецкой гранаты горит пять-шесть секунд - срок, достаточный
для того, чтобы вскочить и отбежать. Однако сколько времени она летела по
воздуху? Может, летела все эти свои пять секунд и через мгновение должна
взорваться?
Вскочить - ноги оторвет! Лежать - башку напрочь!
Но при взрыве возникает как бы шатер осколков. Не двигаясь с места.
Колесников останется под этим шатром, то есть очутится в мертвом
пространстве.
Злобное змеиное шипение сделалось громче. Оно приблизилось? А! Тут
склон! Граната скатилась по склону и подобралась к нему вплотную. Почему
же она не коснулась его? Камень! Их разделяет камень!
Говорят, перед человеком в последние минуты проносится вихрем вся его
жизнь. Вранье! Колесников под несмолкающий шип гранаты только и делал, что
с лихорадочной быстротой тасовал в уме два слова: "Вскочить - лежать?",
"Вскочить - лежать?"
Взрыва он не услышал. Очнулся уже по ту сторону переднего края -
товарищи доволокли его на себе. В голову ему впились три маленьких
осколка. Уберег от смерти камень, по другую сторону которого лежала
граната.
То было его первое ранение...
И все же прогуливаться по этому загадочному саду, когда в нем дует
ветер, куда страшнее, чем лежать рядом с готовой взорваться гранатой.
В саду даже страшнее, чем во вражеском дзоте, превращенном в морг.
За сутки до ранения Колесникова разведчики побывали во вражеском дзоте,
кинув предварительно в амбразуру противотанковую гранату.
Вообще-то противотанковая - это штука серьезная, особенно если
взрывается внутри замкнутого пространства. В дзоте все живое мгновенно
превратилось в крошево.
Выждав, пока дым немного рассеется, разведчики открыли дверь в дзот. И
вот началось самое тягостное, невыразимо жуткое и отвратительное - то, к
чему Колесников до сих пор не мог привыкнуть.
У мертвецов нужно было изъять документы - цель операции. Иначе говоря,
нагнуться над этим крошевом и рыться в нем - причем в абсолютной темноте.
(Готовясь прорываться с боем назад, разведчики по обыкновению шли налегке.
Где-то на подходах к дзоту они бросили все лишнее, оставив при себе только
боезапас.)
Едкая вонь пороховых газов и крови раздирала ноздри, горло.
Беспрерывно чихая и кашляя. Колесников нащупал у своих ног воротник
немецкого мундира - в этом кромешном мраке туловище в мундире, казалось,
существует само по себе, - двинул пальцы ниже, к нагрудному карману, и
вытащил оттуда солдатскую книжку.
Некоторое время Колесников стоял, боясь пошевелиться, с трудом подавляя
мучительный позыв к рвоте.
Другие разведчики, несомненно, чувствовали то же, что и он, судя по
раздававшимся вокруг вздохам, кашлю, негромкой хриплой ругани.
"Пора! Уходим, - сказал из мрака спокойный голос бати. - Время
вышло..."
Но, несомненно, и тогдашние его ощущения в дзоте не могут идти ни в
какое сравнение с тем, что пришлось пережить сегодня в этом непонятном
саду!..
Закрыв глаза, Колесников постарался вообразить своих товарищей.
Ночь вокруг и высокие силуэты деревьев. Разведчики сидят пригнувшись в
оставленном немцами окопе. Батя разрешил перекур. Отряд провел много дней
во вражеском тылу, приходится экономить горючее в зажигалках. Поэтому
прикуривают друг у друга. Наклоняются поочередно к предупредительно
протянутой руке соседа, огонек разгорается и освещает снизу лицо
прикуривающего. Так на миг возникают они из мрака, лица его товарищей,
последовательно одно за другим.
Наконец черед по кругу дошел и до бати. Ему-то, конечно, дали прикурить
первому, но самокрутка его успела уже потухнуть из-за того, что он
вытаскивал из планшета карту и, присвечивая себе фонариком, долго ее
рассматривал.
Лицо у бати большое, доброе, украшенное небольшой бородкой и очень
спокойное.
Он и разговаривает всегда неторопливо, негромко и как-то очень
запросто, без этого металлического лязга в голосе, который порой так бьет
по нервам.
Вот, например, батя в присутствии Колесникова учит храбрости
разведчика, недавно зачисленного в отряд.
"Ну как? Боялся вчера, в разведке-то?"
Парень мнется.
"Говори, не стесняйся! Разведчик обязан говорить командиру всю правду.
Ну?"
Парень сконфуженно моргает белесыми ресницами.
"Было, батя, маленько".
"Правильно! Ты же нормальный человек. Не боятся только кретины, да и
то, наверное, когда "под газом". А нормальные приучаются преодолевать
страх силой воли. И потом, мы же все заняты на войне, верно? Это тоже
очень помогает. Ты, стало быть, преодолел свой страх волевым усилием. Я
даже не заметил, что ты боялся..."
О! Спокойствие бати! О нем нужно бы писать военно-педагогические
диссертации, а может быть, даже складывать песни.
Был бы батя рядом, все, наверное, пошло бы иначе. Уж он-то срезу бы
нашелся, помог разобраться в этой пестрой карусели за стеной. Главное,
подсказал бы, почему днем все цветы в саду выглядели глазастыми.
Колесникову снова представился сад, мелькающий, куда-то несущийся, с
мириадами широко раскрытых, неподвижных, злых глаз, обращенных в его
сторону. Сад был похож на развернутый надменно хвост павлина!
Но едва лишь вспомнился этот пугающий глазастый хвост, как сердце опять
суматошно заметалось, заколотилось в груди...
Колесников сказал себе: "Спи! Не думай больше о саде! Думай о
чем-нибудь другом, очень хорошем!"
И тогда он сделал то, что обычно запрещал себе делать. Он позвал на
помощь Нину.
Ему почти сразу удалось увидеть себя с Ниной на берегу моря.
Как придирчивая покупательница в ювелирном магазине, она перебирает
ракушки и разноцветные камешки. Лучшие откладывает в сторону, остальные
струйкой пропускает между пальцами и, склонив набок кудрявую голову,
прислушивается к их тихому звяканью-перестуку. Домой, в Москву, хочет
увезти только самые красивые, самые звонкие!
А он разлегся рядом на сырой гальке и, закинув руки за голову,
снисходительно объясняет подружке про Черное море.
Правда, сейчас оно не в лучшем своем виде - серое, неприветливое,
февральское. Коренному крымчаку даже неловко перед приезжей за свое море.
Приехала бы она сюда весной, или летом, или осенью!
Нина отрывается порой от ракушек и доверчиво взглядывает на своего
спутника. Глаза у нее такие милые, оживленные, чуть косо поставленные!
Удивительно, до чего эти глаза, не умели лгать!
В первый день знакомства посмотрели строго-отчужденно, потом, через два
или три дня, потеплели и, наконец, стали такими, как сейчас, - сияющими,
счастливыми, влюбленными.
Зато спустя несколько лет - в Севастополе - они были уже совсем другие:
смущенные и робкие. Виновато, с мольбой о прощении, смотрели на него.
Но - стоп! Дальше вспоминать нельзя! Он выскочил на запретный красный
свет!..
Нужно рисовать Нину в своем воображении только такой, какой видел ее в
доме отдыха на южном берегу, - худенькой, совсем юной, почти подростком.
Впоследствии-то она выровнялась, стала красивой, статной. Но тогда она уже
не любила его.
...Узкой тропинкой поднимаются они с пляжа. Алыча, которая первой
расцветает из всех деревьев в Крыму, перегородила путь ветками.
Нина притягивает к себе одну из веток.
"Какая же ты красавица! - шепчет она, прижимаясь щекой к белым пушистым
цветам. - Я бы хотела быть похожей на тебя!"
Хотя нет, он ошибся! День как раз выдался солнечный, впервые за все
время, и море было синим, празднично синим. А прибой в спокойном сознании
своей силы ударял через правильные промежутки времени о берег...
Сердце Колесникова, лежащего на тюфяке в тюремной камере, бьется уже
равномернее, реже, подчиняясь ритму прибоя. Сверкающее пространство
наплывает и наплывает из-за горизонта. Что-то шепчет на ухо волна. Тишина.
Тепло. Покой...
Но это уже был сон.
Море покачивало Колесникова между пологих холмов по-матерински бережно,
будто убаюкивая в объятиях измученного, уснувшего наконец ребенка...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1. НАГРАЖДЕН ПОСМЕРТНО
Скрипнула входная дверь. Моряки, курившие в молчании у стола,
оглянулись и встали. Пригибаясь, чтобы не задеть головой за притолоку
двери, вошел старший лейтенант, детина высоченного роста.
- Бр-р! Ну и погодка! - сказал он, стряхивая с фуражки капли воды. -
Сидите, сидите, товарищи! Говорят, в Австрии климат лучше, чем в России.
Кой черт лучше! Вторая половина апреля, а дождит, как в ноябре.
Сняв шинель и вытирая платком мокрое лицо, он подсел к круглому
столику, над которым висят часы с кукушкой.
- Да, кстати! Пришел приказ о награждении за Эстергом-Татскую операцию.
Колесникову орден Отечественной войны первой степени посмертно!
За столом оживились.
- Не торопятся, батя, в наградном отделе-то: когда эта операция была, а
приказ только сейчас вышел!
- И вроде бы скуповато дали, а? Я бы, например, ему безо всякого Знамя
дал. Он же подсвечивал фонарем до самого конца, пока не убили!
- Зато жене орден отдадут. Останется в семье навечно [орден
Отечественной войны в отличие от других орденов остается после смерти
награжденного в его семье].
- А Колесников был холостой.
- Хотя да. Я и забыл...
Перед нами знаменитый отряд разведки Краснознаменной Дунайской
флотилии. Часть разведчиков на задании, остальные отдыхают.
Расположились они в брошенном хозяевами доме, который стоит на отшибе,
на самой окраине населенного пункта. Это удобнее, меньше беспокойства. Не
то пришлось бы отселять жителей из соседних домов. В любых условиях, в том
числе и на отдыхе, разведчики обязаны сохранять инкогнито. Вражеская
контрразведка, пытаясь парировать действия наших разведчиков, неустанно
стремится засечь их местопребывание.
Дунай неподалеку от дома, в каких-нибудь полутораста метрах. Там, под
охраной часового, покачиваются у причала катера и полуглиссера отряда - от
самого Измаила разведчики со всей флотилией продвигаются по воде.
Позади - Вена. Впереди - Верхняя Австрия.
Круг света от лампы под абажуром падает на стол, застеленный клеенкой.
Четыре разведчика играют в домино. Несколько человек старательно орудуют
иглой, чиня свою одежду. Остальные просто сидят у стола, разморенные
теплом, покуривая, перебрасываясь репликами, наслаждаясь иллюзией
домашнего уюта.
Старший лейтенант не принимает участия в разговоре. Он вытащил из
нагрудного кармана кителя зеркальце и, прислонив его к чугунной
пепельнице, принялся расчесывать свою не очень густую, но франтовскую,
раздвоенную бородку. Процедура эта не привлекает к себе внимания. Она
традиционна. Все на флотилии знают, как заботится старший лейтенант о
своей бороде, хотя ему скоро предстоит расстаться с нею - дал зарок не
брить ее до победы над фашистской Германией.
Он молод, на днях исполнилось двадцать пять. Большинство его
подчиненных - его ровесники, некоторые даже постарше, но ненамного, на
год, на два. Не следует, однако, думать, что борода отпущена ради
солидности. Ничуть! И без бороды авторитет старшего лейтенанта, иначе
бати, непререкаем среди разведчиков.
Батя - это нечто вроде почетного звания. Разведчики сами дают его
командиру. А могут - в иных случаях - и не дать!
К нынешнему своему командиру они присматривались долго, что-то около
года. И все это время называли его согласно уставу: "товарищ старший
лейтенант". Батей качали называть только после того, как он вывел из боя
под Туапсе весь отряд через Чертов мост, вдобавок без потерь.
Сейчас он не принимает участия в разговоре. Расчесав бороду, положил на
столик свой планшет - собрался поработать немного перед сном.
За большим столом продолжают вспоминать о Колесникове.
- Не то что Знамя, ему бы по совокупности орден Ленина дать! Неужели не
заслужил? Вот кто действительно ни с чем не считался - лишь бы получше
выполнить задание! Помните, как мы двух "языков" из Буды по
канализационной трубе волокли, а майору немецкому стало плохо, начал было
совсем доходить? Кто с себя маску противогаза содрал и на немца напялил? И
ведь батя ему не приказывал, он сам на это решился.
- А кто огневую точку погасил у горы Индюк? Тенью прополз под дзотом и
ухнул противотанковую в амбразуру!
- Он, помимо того, что бесстрашный, очень добросовестный был. У
Эстергома с места не сдвинулся, потому что не имел права сдвинуться. А
ведь в шлюпчонке своей под пулями и снарядами сидел, в аду кромешном! Там
же ад был, верно?
- Еще какой ад-то!
- А я до сих пор, хлопцы, не пойму: как шлюпчонка его уцелела? Только
очень сильно накренилась и воды набрала.
- Накренилась, когда его за борт кинуло, так надо понимать.
- Хорошо, хоть сразу умер, не мучился.
- Это, конечно, хорошо...
В ту ночь по пути следования бронекатеров были расставлены шесть
разведчиков на опасных в навигационном отношении участках фарватера.
Младший лейтенант Колесников находился в самом ответственном пункте, возле
узкого прохода между фермами эстергомского моста, обвалившимися в воду.
Возвращаясь на исходе ночи после высадки десанта, катерники подобрали
только пять разведчиков. Колесникова не нашли. В полузатопленной шлюпке
была лишь его шапка. Очевидно, он был убит или тяжело ранен и свалился за
борт с автоматом и сигнальным фонарем.
На минуту или две у стола воцаряется молчание.
- А дали бы еще тот орден ему, если бы он жив остался? - нарушает
молчание чей-то скептический прокуренный бас.
- Почему?
- Начудил бы, отколол чего-нибудь на радостях, что, в таком аду
побывав, жив остался. Не первый же случай! Что-что, а пошуметь на отдыхе
он любил. И после Буды награждение мимо проехало.
- Не награждение. Звездочку у него срезали с погон. В шутку звездопадом
это называл.
- Шути не шути, звездочки с погон обидно терять.
- А как же! Теперь бы ему полагалось старшим лейтенантом быть, как
бате.
- Да... Что ни говори, а с зигзагом у него был характер.
- Я так считаю: пережил до войны несчастную любовь.
- Виктор-то - и несчастную? Да ты что?! Он отбиться не мог от девушек!
На пятьдесят километров в округе все регулировщицы и продавщицы в
военторгах по нашему Виктору сохли.
- Но это же поверхностно все - продавщицы, регулировщицы! Я про любовь
сказал, тем более довоенную!..
Старший лейтенант краем уха прислушивается к разговору.
Разведчиков объединяет общая военная специальность. Но какие же они
все-таки разные у него! (Это проявляется даже сейчас, при обсуждении
характера погибшего товарища.)
Конечно, очень хорошо, что они разные. Отправляя их на задание,
командир имеет возможность выбора. Ведь и задания в разведке разные.
О разведчике, который дал бы Колесникову "по совокупности" орден
Ленина, командир знает, что он быстр, инициативен, но нервы его
выдерживают до известного предела. По горячности может ввязаться в бой,
тогда как надо бы еще действовать втихую. Бой вообще крайне нежелателен
при проведении разведывательной операции.
А сосед его, тот, кто высказал догадку насчет "несчастной довоенной
любви", разведчик совсем иного склада. Не так энергичен и находчив, зато
никогда не проявит излишней поспешности. Вдобавок он очень обходителен в
обращении, что важно при завязывании связей с местными жителями.
На этой работе положено быть в какой-то мере психологом. Разведчик
после пятиминутного, казалось бы, самого беглого разговора с человеком
должен в точности определить, чем он, как говорится, дышит, враг это или
друг или пока ни то ни другое. Недостаток проницательности может привести
к провалу всей разведывательной операции.
Покойный Колесников, пожалуй, соединял в себе наиболее сильные качества
этих двух разведчиков. Лихо заламывая набок шапку, любил повторять: "В
любой ситуации разведчик найдется!" И охотно развивал свою мысль: "Он
должен проявлять мгновенную реакцию на неожиданное, действовать
решительно, быстро и по возможности бесшумно, а главное, своевременно
передать безупречно точное донесение! Вы же знаете, что зачастую в
разведке это самое трудное".
Он сам был таким разведчиком.
Ранней весной 1942 года старшему лейтенанту сказали в разведотделе
штаба:
"Хочешь, парня стоящего подкинем? Закончил военно-морское училище, но
просится в разведку. Пишет: "Чувствую призвание к разведывательной
деятельности". Он уже три рапорта подал. Настойчивый. И как будто подходит
по всем данным".
Состоялось знакомство. "Настойчивый" Колесников понравился командиру и
был зачислен к нему в отряд.
В течение последующего месяца командир без устали тренировал своих
разведчиков, проходил с ними приемы боя в тылу врага, учил преодолевать
завалы и спирали Бруно. В лесу построен был дзот с чучелами. К дзоту
подползали по многу раз в сутки, отрабатывая различные варианты нападения.
Наконец отряд включился в военные действия.
На Черноморском побережье Кавказа положение было сложное. Со дня на
день ожидался вражеский десант. В наших руках оставалась узкая - до
двадцати пяти километров - полоска берега, зажатая горами и морем.
Работы разведчикам Черноморского флота было, понятно, поверх головы.
В ходе развернувшихся весной операций выяснилось, ко всеобщему
удовольствию, что Колесников действительно стоящий парень.
И все же чувствовалось в нем что-то непонятное, даже, быть может,
загадочное. Если остальные разведчики были как стеклышко ясны своему
командиру, то над Колосниковым приходилось порой призадуматься, и всерьез.
В разведке он был безотказный, самый рассудительный, самый надежный. Но
вот после очередной удачно проведенной разведывательной операции отряду
предоставлен отдых - на два, на три дня. И тут-то за Колесниковым нужен
был глаз да глаз.
Во время разведывательной операции нервы взвинчены у всех до предела.
Потом резко, рывком они расслабляются. Людям нужна разрядка, и очень
сильная, прямо пропорциональная тому напряжению, которое довелось только
что пережить. Культпоходами заниматься, конечно, не приходится.
Командир хорошо понимал это и, щадя нервы своих людей, старался не
применять строгие меры там, где их можно было не применять.
Но у Колесникова нервная разрядка проявлялась чересчур уж бестолково,
шумно, бурно, он, к сожалению, почти полностью утрачивал контроль над
собой...
Кто-то сказал за столом: "Характер был у него с зигзагом". Да нет,
какой там зигзаг! Просто импульсивный, неровный характер, очень нервный.
На душе была какая-то трещина или ранка, и она постоянно саднила.
Колесников забывал о ней только в минуты крайней опасности, в напряженной
и трудной обстановке. И чем более трудной и напряженной была эта
обстановка, тем, на удивление, собраннее и уравновешеннее он становился.
Командир уже не прислушивается к то затухающему, то вновь
разгорающемуся разговору за столом. Что же это была за трещинка, вот что
ему хотелось бы понять.
Мужчины, как, впрочем, и женщины, не прочь иной раз прихвастнуть
любовной удачей или, наоборот, поискать у приятеля или приятельницы
сочувствия, так сказать, "проконсультироваться по наболевшему вопросу", не
пренебрегая при этом и подробностями. Но Колесников был не таков. Для него
это было табу.
Даже с командиром-батей он никогда не заговаривал о своих личных делах.
"Кое-что в нем, - думает командир, - показалось мне странным в первый
же день, когда я привел его в дом, где размещался отряд.
- Эта койка у окна - моя, - сказал я. - А эта будет твоя, лейтенант.
Кстати, как тебя зовут?
- Виктор.
- И меня. Устраивайся, тезка!
Он не ответил. Я оглянулся и увидел, что он пристально смотрит на
фотографию моих жены и сына, прикнопленную к стене над койкой.
- Второй годок сыну пошел, - не утерпел, похвастал я. - Жена пишет: уже
топает сам по комнате, если, конечно, придерживать легонько за ручку. Ну
как, понравились они тебе?
- Очень хорошие, - сказал Виктор и, не промолвив больше ни слова, начал
укладываться.
Меня удивило, что он проявил так мало интереса, даже не спросил, как
зовут моих жену и сына и где они сейчас.
- Послушай-ка! - спохватился я. - А твои-то где?
- Я не женат, - сказал он, и по отрывистой резкости ответа я понял, что
дальнейшие вопросы отклоняются.
Не женат... Странно. Большинство из нас женились сразу, как только
заканчивали военно-морское училище. Быть может, его семья погибла в начале
войны? Он вдовец? Бедняга! Сколько таких обездоленных войной молодых
вдовцев среди наших кадровых командиров, в особенности военных моряков и
пограничников...
Но на следующий день один из работников штаба, однокашник моего тезки,
в разговоре со мной упомянул, что тот никогда и не был женат. Тут я
впервые узнал об этой девушке-враче. Оказывается, она живет в Москве.
Между нею и Виктором, надо думать, велась переписка. Незадолго перед
выпуском Виктор побывал в Москве. Потом они встретились еще раз, в
Севастополе, во время торжественного выпуска лейтенантов из училища. И
после этого отношения их прервались.
- Почему?
Однокашник Виктора вздернул плечи.
- Молчит. Вы ведь еще не знаете его. Что-что, а молчать он умеет. Но до
ее приезда в Севастополь мы считали, что у него в Москве невеста. Он и сам
не отрицал этого. Наоборот! При случае любил похвалиться: моя, мол, без
пяти минут врач, умница, красавица, обаятельная! Вот приедет ко мне -
рухнете!
- На самом деле такая была?
И опять однокашник Виктора пожал плечами.
- В Севастополе были у нас и покрасивее, - сказал он с достоинством. -
Но, правда, живая и остроумная, этого у нее не отнять. И притом классно
танцует. Мне довелось танцевать с нею.
Я, по его примеру, вздернул плечи. А что еще мне оставалось делать?
Расспросить самого Виктора? Нет. Категорически нет. Ведь он ясно дал
понять, что не хочет разговаривать о своих личных делах. Не пускал меня
дальше.
Стало быть, боится неосторожных прикосновений, которые могли бы
причинить ему боль? А я, конечно, меньше всего хотел причинить ему боль.
И все-таки Виктор приоткрылся, но позже и нехотя. Обстоятельства
заставили.
Предстояла разведывательная операция в район горы Индюк - кажется,
первая, в которой он участвовал.
Накануне Виктор отозвал меня в сторону.
- Слушай, командир, - говорит он. А сам хмурится и не смотрит в глаза.
- Вот письмо. Передай его, пожалуйста, в штаб. Пусть в случае чего отошлют
по указанному адресу.
На конверте написано: Москва, улица такая-то, номер дома такой-то,
адресат - женщина.
Я не утерпел:
- А кем она доводится тебе, женщина эта? Бывшей женой?
- Нет.
- Невестой?
- Нет.
- Любовница, что ли, твоя?
- Нет, нет и нет! - ответил сердито и ушел.
А когда через несколько дней мы вернулись домой, Виктор попросил, чтобы
я вернул ему это письмо, и тут же на глазах изорвал в клочки.
Вот и пойми его!
Но с той поры каждый раз, перед тем как идти в особо опасную
разведывательную операцию, он проделывал тот же загадочный церемониал:
снова оставлял письмо, а по благополучном возвращении немедленно его
уничтожал.
Даже когда в апреле 1942 года разведотдел командировал Виктора в
Севастополь, чтобы передать запчасти для рации тамошним разведчикам перед
их уходом в подполье, он не забыл оставить мне конверт с надписанным
адресом.
(Впрочем, ходил в Крым на подлодке, а погибнуть во время такого
перехода было столь же просто, как и в разведывательной операции.)
Письмо, оставленное перед десантом в Эстергом-Тат, по существу
предсмертное, я подзадержал немного - ждал оказии. Старшина Микешин
собирался в тыловой госпиталь. А ехать ему предстояло через Москву.
"Передаст лично, - решил я. - Расскажет заодно и о гибели. Так все же
оно будет деликатнее...
И потом, к чему спешить с плохим известием, тем более что адресат
письма, эта Нина Ивановна Кондратьева, не была Виктору ни женой, ни
невестой, ни любовницей..."
3. "ТЫ БЫЛА МНЕ ОЧЕНЬ НУЖНА..."
Старшине второй статьи Микешину не повезло с этим поручением. Он
предпочел бы получить наряд вне очереди или даже отсидеть на гауптвахте:
до смерти боялся женских слез, истерик, обмороков. И разве нельзя было,
спрашивается, отослать письмо по почте?
Нет, батя строго-настрого приказал вручить непосредственно адресату.
- И помни, Микешин, - добавил он, - чтобы не увертываться и не ловчить!
Чтобы не отговаривался потом: не застал, не нашел... Вручи лично, понял? И
если понадобится, ответь на вопросы. Полагаюсь на твою совесть разведчика.
- Есть, батя, - сказал Микешин, но не удержался и громко вздохнул.
По указанному адресу женщина эта не проживала - несколько лет назад она
переменила квартиру. Но и на новом месте ее не оказалось. Соседи
объяснили: работает врачом в военно-морском неврологическом госпитале, не
приходит домой иногда по двое, а то и по трое суток.
Поразмыслив, старшина решил предварительно позвонить в госпиталь. Надо
же как-то подготовить человека к тяжелому известию, хоть немного
самортизировать удар.
- Попрошу к телефону врача Кондратьеву!
- Кондратьева слушает.
- Здравию желаю. Обращается старшина второй статьи Микешин. Нахожусь в
Москве проездом. Командир отряда приказал лично передать вам письмо
младшего лейтенанта Колесникова.
- Виктора?! С ним что-то случилось?
Микешин выдержал паузу, покашлял в трубку, ответил сдержанно:
- При встрече об этом разрешите доложить.
И вдруг на том конце провода низкий женский голос сказал уже не
встревоженным, а утвердительным и каким-то безнадежным тонем:
- Он погиб...
Микешину показалось, что их разъединили.
- Але, але! Товарищ Кондратьева! Вы слушаете? Куда вы пропали?
Женщина ответила:
- Я никуда не пропадала. Я вас слушаю.
Но голос у нее был приглушенным и очень медленным.
- Попрошу адресок вашего госпиталя. Записываю...
- Сейчас... А когда Виктор погиб?
- Двадцать первого марта сего года.
- Почти месяц назад... А я не знала...
Старшину встретила в вестибюле худая женщина с узкими, чуть вкось
поставленными глазами. Белый докторский халат ее был распахнут. Под ним
виднелся флотский китель с погонами не то майора, не то подполковника
медицинской службы.
Микешин выпрямился, сдвинул каблуки, представился:
- Старшина второй статьи Микешин. Прибыл для вручения письма покойного
младшего лейтенанта...
Тут он малость не рассчитал. Ее, видно, ударило по нервам слово
"покойный", но она справилась с собой, коротко кивнула и протянула руку за
письмом. Потом очень медленно, как будто даже нехотя или боязливо,
распечатала конверт.
К удивлению старшины, внутри, на листке бумаги, оказалась
одна-единственная фраза, состоявшая из пяти или шести слов. Он деликатно
отвел глаза.
Но почти сразу же его окликнул слабый голос:
- Товарищ! Как это случилось?
Микешин принялся рассказывать со свойственной ему добросовестностью. И
вдруг показалось, что Кондратьева его не слушает. Она сидела совершенно
неподвижно, смотря куда-то поверх его плеча, бессильно уронив на колени
руку с письмом.
Кстати, он представлял ее себе почему-то некрасивой, чуть ли не
уродиной. Нет, женщина как женщина, только лицо очень бледное, усталое. И
разговаривала, почти не разжимая губ. Вообще она была слишком прямая,
негнущаяся в своем халате, как бы сплошь стерильная, заледеневшая, будто
ее только что вынули из холодильника. И хоть бы слезинку уронила!
Из-за нее, стало быть, и не женился младший лейтенант, прожил до смерти
холостяком. Чудно! Нашел кого полюбить!
Микешин подождал немного: не будет ли каких-нибудь дополнительных
вопросов? Женщина выглядела странно безучастной, по-прежнему молчала.
Наконец, недоумевая, старшина второй статьи осторожно кашлянул и начал
приподниматься со стула.
- Разрешите быть свободным?
- А?.. Да, да, конечно. Спасибо, что передали письмо...
И он с облегчением ушел из госпиталя.
Непонятная, однако, женщина была у младшего лейтенанта! Конечно, очень
хорошо, что обошлось именно так: тихо, мирно, без истерик и обмороков. А
может, для нее все же лучше было бы выплакаться сразу, даже поголосить
немного по умершему, как это делают бабы в его, Микешина, деревне при
получении похоронки?
Или она по-настоящему не любила младшего лейтенанта?..
Старшина ушел, а оцепеневшая от горя женщина осталась сидеть одна,
держа в руке четвертушку бумаги. Там была всего одна фраза, написанная
размашисто, второпях:
"Ты была мне очень нужна...
Виктор".
Вот и все! Запоздалое признание в любви, несколько коротких прощальных
слов...
"Умер! Виктор умер! Но этого не может быть! Я не хочу, чтобы он умер!
Ведь мы должны были еще встретиться. Обязательно встретиться и
объясниться. Неужели Виктор умер, думая обо мне, что я плохая,
легкомысленная?"
Ей показалось, что она вскрикнула или громко застонала.
Однако нянечки продолжали озабоченно сновать по вестибюлю. Значит,
сдержалась, только хотела крикнуть или застонать...
"Этот исполнительный простодушный старшина посматривает на меня так,
будто подозревает что-то очень плохое, какую-то тайну в моих отношениях с
Виктором. Но тайны не было. Боже мой! Все было нелепо и тривиально, до
ужаса тривиально. Сюжет для водевиля под названием "Почта подвела".
Да нет, дело не в почте. При чем здесь почта, то злосчастное,
запоздавшее в Севастополь письмо? Моя вина, целиком моя! Не сумела
разобраться в себе, поддалась, как дура, на лесть, а потом струсила, стала
изворачиваться, оттягивать время, фальшивить, лгать. Но Виктор не терпел в
наших отношениях ни трусости, ни лжи.
И мог ли он ждать удара от нее, от наиболее близкого ему человека? Увы,
близкие-то чаще всего и наносят самые болезненные удары...
Ад, говорят, оборудован сковородами и котлами. Вздор! Какие там котлы,
сковороды! Просто возле каждого грешника стоит черт-чтец и громким, хорошо
поставленным голосом напоминает ему грехи его, проступки, вины. Ежечасно,
ежеминутно. И так всю вечность - без передышки...
Наконец до нее дошло, что в вестибюле старшины уже нет. Она осталась
наедине со своими мыслями. Она вернулась к этим мыслям...
...Ей видится узкое лицо в зеленом обрамлении веток, очень медленно
наклоняющееся над ней. Выражение лица странное -
требовательно-настойчивое, жадное и в то же время робко-нежное, чуточку
даже испуганное.
Впрочем, все это было потом. Сначала она увидела его в комнате, где
стучала на машинке пожилая секретарша. Плечом вперед ввалился в комнату
худой парень лет семнадцати. Руки засунуты глубоко в карманы, мятая
кепчонка на затылке, а из-под кепчонки торчит устрашающих размеров чуб.
- Что же это, товарищи начальнички? - сказал вошедший ломким басом. -
Выходит, погодой в доме отдыха не обеспечиваете, да еще и добавки к
завтраку жалко. Плоховато заботитесь о рабочем классе, начальнички!
Слова эти, впрочем, не произвели никакого впечатления на видавшую виды
секретаршу.
- Входя в помещение, - сказала секретарша назидательно, - кепочку
полагается снимать, уважаемый класс!
Смутьян сконфузился. Это было неожиданно. Румянец пятнами пошел по его
щекам, и он так поспешно стащил с головы кепку, что уронил ее на пол.
"Так тебе и надо! - злорадно подумала она. - Ишь ты! Сегодня только
приехал и уже раскричался, раскомандовался! Тоже мне класс, подумаешь!"
Не дослушав разговора, она выскользнула боком в дверь.
В столовой она не увидела его - наверное, обедал в другую смену. Но
когда после тихого часа она вышла погулять с подружками, он уже был тут
как тут.
Впрочем, ее, конечно, не заметил - не запомнил. Внимание его привлекли
Зинка или Милочка - обе были хорошенькие.
- Извиняюсь, девушки, - раздался за спиной голос. - Вы местные? Не
подскажете ли, где здесь Черное море?
А они гуляли как раз вдоль набережной. Ну и остряк! Наверное, еще Адам
знакомился так с Евой!
Она пренебрежительно поджала губы.
- А вот же море! - Наивная Милочка повела рукой вправо, Зинка прыснула.
Еще круче сдвинув кепку на затылок, он с независимым видом зашагал
рядом.
- Одни фабзайцы и фабзайчихи здесь, как я посмотрю, - сказал он
снисходительно. - Вы тоже зайчихи?
Милочка зашлась от хохота, а Зинка ответила с достоинством:
- Что вы! Не все. У меня, например, давно разряд!
- А хотите, я угадаю ваше будущее? - неожиданно спросил он. (Для него и
тогда были характерны внезапные повороты в разговоре.)
- Как? Ты угадываешь будущее?
- А что такого? По линиям рук. Хиромант-самоучка.
Зинка и Милочка с готовностью чуть ли не в нос ему ткнули свои
раскрытые ладони. Поколебавшись немного, протянула ладонь и она. Будущее
же! Вдруг на самом деле угадает?
Но он сказал не о будущем, а о настоящем.
- Вы, девчата, слесаря или токаря, - объявил он, вглядевшись в их
ладони. - Нас, хиромантов, не обманешь.
У Зинки и Милочки стали вот такие круглые от удивления глаза.
- Я и сам токарь, - небрежно пояснил он. - Только, ясное дело, не вам
чета. Я лекальщик высшего разряда. Понятно? Или даже подмастер. Знаете,
сколько я огребаю в получку? Пятьдесят рублей. А то и сто. Во как!
Но в данный момент его получка не интересовала Зинку и Милочку, Их
интересовало собственное будущее.
Тут он принялся молоть всякую чепуху про кинозвезд, про
мужей-академиков, про собственные дачи и даже автомашины. Зинка и Милочка
только восторженно взвизгивали и давились со смеху.
- А что тебе нагадать, китаяночка? - начал было он, обернувшись к ней.
Поднял взгляд - и запнулся. И потом уже глядел не на ладонь, а только
неотрывно ей в глаза. - О! Тебе полагается самое счастливое будущее, -
медленно сказал он после паузы. - Я бы, знаешь, очень хотел, чтобы у тебя
было такое будущее!
Ничего не поняв, Зинка и Милочка опять захихикали. А он, пройдя
несколько шагов, вдруг залихватски тряхнул своим чубом.
- А ведь я, девушки, пошутил насчет лекальщика! Какой я к шутам
лекальщик! Просто разнорабочий я. В Никитском саду на подхвате.
- Значит, поливаешь цветики-цветочки? - поддразнила Зинка - она была
побойчей.
- Так это же временно! Цветы в последующей моей жизни роли играть не
будут, - успокоительно пояснил он, обращаясь по-прежнему к ней, к Нине, а
не к Зине с Милочкой.
- А что будет играть? - спросила она.
- Облака да туман, - серьезно ответил он. - И еще обледенение. Я
располагаю стать знаменитым полярным летчиком.
- Сразу уж и знаменитым? - робко пошутила она.
- Иначе, согласись, смысла нет. Ну, не сразу знаменитым, само собой.
Впоследствии времени.
- А как ты угадал, что мы слесаря?
- Ну это нетрудно было угадать. Ладошки у вас розовые, чисто отмытые, а
вот в линиях в этих, по которым судьбу предсказывают, металлическая пыль
до сих пор осталась.
Разговаривая, они свернули с набережной на тропинку, уводившую в горы.
Поднимались не спеша, гуськом: первой она, за нею, отступя на шаг, он, а
дальше, уже в хвосте, тащились недовольные, словно бы сразу отяжелевшие
Зинка и Милочка.
Они отставали все больше и больше. Снизу донесся крикливый голос Зинки:
- Эй, Нинка! Поберегись смотри! А то садовник-то заведет тебя в чащобу,
там и бросит!
И обе захохотали - очень громко, но деланно.
- Стало быть, тебя зовут Нина, - сказал он задумчиво. - Иначе -
Ниночка-Нинушка... Сколько же тебе лет, Нинушка?.. О! Вот как! Через два
месяца будет уже шестнадцать?
И непонятный трепет охватил ее, когда она услышала, как бережно
произнес он это имя: Ниночка-Нинушка.
Полторы недели, которые оставались у нее до отъезда из дома отдыха, они
провели, почти не разлучаясь.
Жаль, что был февраль, а не май, нельзя было купаться в море. По
временам шел дождь и задувал порывами ветер. И все же солнце то и дело
прорывалось из-за туч.
На южном берегу цвела пока одна алыча. Цветы у этого дерева маленькие,
беленькие, с пятью разомкнутыми лепестками. Даже в разгар зимы они пахли
весной, иначе не скажешь. Такой это нежный, милый, прохладный запах.
- А ты знаешь, они очень упрямые, - сказал Виктор. - Бывает, ударят
морозы в феврале - ну, не сильные, но все же прохватывает, и цветы алычи
опадут. Потом отпустит немного, смотришь, а они опять белеют на ветвях.
Виктор и Нина любили гулять среди деревьев алычи, забирались также в
горы, откуда дом отдыха выглядел как коробка из-под торта. А иногда
подолгу просиживали на пляже, перебирая разноцветные камешки и поглядывая
на серое с белыми полосами и пятнами угрюмое море.
- Учти, скоро март - пора равноденственных бурь, - многозначительно
пояснял он.
Она не понимала, что такое "равноденственные", стеснялась спросить, но
слово "буря" пугало ее, и она теснее прижималась плечом к Виктору.
- А теперь расскажи, кто ты, - просил он. - Я так мало знаю о тебе. Ты
- Нинушка, ученик слесаря, через два месяца тебе будет шестнадцать. У тебя
узкие, странные, очень правдивые глаза. Ну а еще?
Она смущенно улыбалась и пожимала плечами. Рассказала бы ему все о
себе, но что же делать, если нечего рассказывать?
Впрочем, ему тоже почти не о чем было рассказывать. Отец его, правда,
гремел на всю Керчь - он-то и был знаменитым лекальщиком. Но характер имел
плохой, скандальный. В семье не ладилось. То он расходился, с матерью, то
снова сходился. Ничего нельзя было разобрать в этом деле, ну их! Виктор
собрался и уехал в Новороссийск, полгода проболтался там со шпаной, потом
осточертело, завязал, поступил на работу - конечно, временно! - в
Никитский сад.
- Нету пока биографии ни у тебя, ни у меня, - с сожалением сказал он. -
Оттого и вспоминать еще нечего. А ведь самое прочное на земле - не
крепости, не скалы, а воспоминания, я это в одной книжке вычитал...
Так, за разговорами и перебиранием камешков, прошли скупо отмеренные
судьбой полторы недели на берегу неприветливого зимнего моря.
Зинка и Милочка уже не мешали ей - все-таки они были хорошими
подружками. А вот некоторые ребята повели себя иначе. Завидно, что ли, им
было, когда они наблюдали издали за этой неразлучной, тихой, полностью
поглощенной своим счастьем парой?
Как-то Нина и Виктор спешили к обеду. Внезапно выросли перед ними и
загородили тропинку четыре парня, отдыхавшие в соседнем санатории.
Прыщавый, гнилозубый, надо думать вожак, сказал какую-то гадость и широко
растопырил руки. Вскрикнув, она спряталась за спину Виктора.
Но он не испугался, ну ничуточки! Зловеще-медленно улыбнулся, как-то
по-собачьи вздернув верхнюю губу, потом шагнул вперед и быстро наклонился,
будто хотел поднять с земли камень.
Хулиганов словно бы ветром сдуло. С хохотом и гоготом, толкая друг
друга, они ссыпались между деревьями куда-то под гору.
- О, Витя! Ты их камнем хотел?
- При чем тут камень? Они подумали, что у меня ножик за голенищем. Уж
я-то их хулиганские ухватки знаю.
- А у тебя и вправду ножик?
- Разъясняю же тебе: на бога брал! - с досадой ответил он. - Ух и
ненавижу я эту шпану проклятую! Максим Горький знаешь как написал о них:
"От хулиганов до фашиста расстояние короче воробьиного носа". Очень
правильно, я считаю, написал.
- Но у тебя такое лицо сделалось! - Она с ужасом и восхищением
всплеснула руками. - Как у бретера!
- Это еще кто?
Она сорвала с куста вечнозеленой туи три веточки и осторожно приложила
к его лицу, как бы примерила.
- Ой, как тебе усы идут, Витя! И бородка острая! Ну вылитый дуэлянт -
непобедимая шпага!
И тогда он поцеловал ее в первый раз. Со всеми был такой бесстрашный и
дерзкий, а с нею, на удивление, робел. А тут вдруг наклонился и поцеловал!
Ей стало очень стыдно.
- Мы нехорошо с тобой сделали, Витя...
- Почему? - спросил он, с трудом переводя дыхание, будто взбежал на
высокую гору. - По-моему, очень даже хорошо.
- А ты разве не знаешь, что нельзя целоваться, если не любишь? Ты же,
Витя, меня не любишь?
Он посмотрел ей в глаза, подумал, сказал честно:
- Ей-богу, я еще не знаю.
- Вот видишь...
И все же через несколько дней они поцеловались еще раз. Она собралась
уезжать. Автобус стоял у главного входа, и чемоданчик ее вместе с вещами
других отъезжающих находился в багажнике. Вдруг, не сговариваясь, будто
вспомнив о чем-то важном, Виктор и она кинулись бегом наверх в их алычовую
рощу и, задыхаясь, поцеловались на прощание - второпях, потому что шофер
уже сердито сигналил внизу и Зинка с Милочкой кричали-надрывались:
- Нинка! Да Нинка же! Шофер ждать больше не хочет! Уезжаем же!..
Так началась эта любовь, которая ни ему, ни ей не принесла впоследствии
ничего, кроме горя, и все потому, что она проявила слабость, не сумела в
нужный момент стать выше обстоятельств. А теперь уж казнись не казнись...
Ах, как правильно сказал Виктор: на земле нет ничего прочнее
воспоминаний!
Она невнимательно выслушала этого старшину, приехавшего с Дунайской
флотилии, даже не поняла многого из того, что он говорил. Ведь главного, о
чем ей хотелось узнать, он не смог бы рассказать. Только Виктор смог бы.
Очень ли больно ему было умирать? Сразу ли он умер или еще долго мучился
перед смертью?..
...Ничего, прошло! Немного закружилась голова от монотонных,
безнадежных мыслей. Никто как будто и не заметил.
Ее окликнула озабоченная медсестра:
- Нина Ивановна, новенький из пятой палаты жалуется на головные боли,
очень сильные. Только что рвота была.
- В голову ранен?
- Да. Сами посмотрите его или Доре Александровне сказать? Вы бы, может,
прилегли? Третьи сутки в госпитале.
- Нет. Сама посмотрю. Иду.
Третьи сутки! Да она бы с ума сошла, если бы сейчас не было столько
работы в госпитале...
3. МЕСЯЦ РОЗ
...Дни проходят за днями, а женщина все думает о Колесникове, думает
неотступно.
Ей видится Виктор, но уже не в Крыму, а в Москве - стоящий на тротуаре
спиной к ней. Он быстро обернулся, нахмуренные было брови поднялись, гнев
на лице сменился радостью. Да, да, радостью! Он узнал ее!
По рукаву его черной куртки (кажется, на флоте называется бушлатом)
сползает мокрый снег. Это она только что угодила в него снежком, хотя
метила в кого-то из своей компании.
Два студента и две студентки, смеясь как дети, толкаясь и
перебрасываясь снежками, бежали мимо ГУМа - спешили со всех ног в театр.
Днем выпал снег, ранний, он редко выпадает в Москве до ноябрьских
праздников. Так приятно было помять его в руках, он бодряще пах, но был, к
сожалению, непрочен, почти сразу таял. Все же удавалось лепить из него
снежки.
Мельком - со спины - она увидела моряка, который стоял на тротуаре и
задумчиво смотрел на Мавзолей. Площадь была в праздничном убранстве, в
небе пламенело живое пятно - вздуваясь и опадая, парил над куполом
Кремлевского дворца подсвеченный снизу флаг.
Но ей и в голову не могло прийти, что моряк - Виктор Колесников, тот
самый юноша, с которым она давным-давно провела полторы недели в доме
отдыха на южном берегу Крыма.
Тут-то она и промахнулась: хотела попасть в Олега, а залепила снежком в
моряка, который стоял на тротуаре и задумчиво смотрел на Мавзолей.
Он обернулся. "Извините, я не в вас", - застряло у нее в горле. Едва
моряк обернулся, как они тотчас же узнали друг друга. Не сомневались, не
удивлялись, не переспрашивали: "Ты ли это?" Будто что-то толкнуло ее в
сердце: "Виктор!"
Трудно вспомнить, о чем говорили друг другу, какую-то чепуху, вдобавок
держась за руки. Со стороны, наверное, выглядело нелепо, смешно.
- Опаздываем же, Нинка! - строго сказала ее подруга.
А кто-то, кажется Олег, добавил, сверясь с часами:
- И правда, Ниночка, рискуем опоздать. Быть может, вы обменяетесь
телефонами, а вечер воспоминаний перенесете на завтра?
- Еще чего! Продайте мой билет, я не пойду.
- Нинка!
- Ну-у, Ниночка!
- Бегите, бегите! А то опоздаете!
И они убежали, удивленно оглядываясь.
- Поедем ко мне, - решительно сказала она. - Мама напоит нас чаем. И ты
все о себе расскажешь.
На площадке трамвая Виктор оглядел ее с ног до головы, еще шире раскрыл
глаза и сказал с восхищением:
- О, Ниночка! Какая ты!
Ей до сих пор приятно вспоминать об этом. Она ведь знала, что когда-то
была голенастая, долговязая. Мама говорила: "Мой бедный гадкий утенок!" Но
впоследствии ...
