Б.Г.Островский. Великая северная экспедиция
страница №2
...в, дабы они всеконечно известныбыли". Причем полагалось само собою разумеющимся, что эти берега
расположены невдалеке от Камчатки. Достигнув берегов, "на оных
побывать и разведать подлинно, какие на них народы, и как то место
называют, и подлинно ль те берега американские". Затем предписывалось
плыть вдоль них, "сколько время и возможность допустит, по своему
рассмотрению, дабы к камчатским берегам могли по тамошнему климату
возвратиться; и в том у него (т.-е. Беринга) руки не связываются, дабы
оный вояж учинился не бесплодной, как и первой".
При возвращении рекомендовалось внимательно осматривать все
встречающиеся земли и острова "и содержать себя во всякой опасности,
чтоб не впасть в какие руки и не показать им к себе путь". В случае
неудачи - повторить попытку на следующий год и т. д. В заключение
подчеркивалось, что всякое решение частного характера необходимо
предпринимать с общего согласия.
Это усиленное подчеркивание "действовать с общего согласия",
конечно, обезличивало Беринга, умаляло его авторитет и не
способствовало установлению твердой дисциплины на судах. Ограничивая
власть начальника, инструкция имела в виду обуздать очень возможный в
подобных случаях произвол, но в отношении лично к Берингу
предусмотрительность эта была совершенно излишней и далеко не
способствовала успехам самой экспедиции.
Третьему главнейшему участнику Северной экспедиции - известному
уже нам по первой камчатской экспедиции Беринга - капитану Шпангбергу
предписывалось: предварительно соорудив в Охотске или на Камчатке три
корабля, плыть "ради обсервации и изыскания пути до Японии", по дороге
осмотрев и описав, "сколько возможность допустит", Курильские острова,
"из коих несколько уже было во владении Российском". Был предусмотрен
и деликатный вопрос обхождения с неведомыми жителями тех островов: "И
ежели на них найдутся жители, то с ними поступать ласково и ничем не
злобить, и нападения никакого и недружбы не показывать". Словом,
рекомендовалось всеми мерами расположить к себе японцев или, как их
тогда называли, - японов. Предписывалось, однако, самим быть все время
начеку и, опасаясь, как бы не попасться в их руки, "своею дружбою
перемогать их застарелую азиатскую нелюдимость". В русское подданство
принимать лишь тех японцев, которые сами пожелают, не требуя при этом
никакой дани.
Хитро составленная инструкция предусматривала и повод для
проникновения в самую Японию. Для этого могли служить сами японцы,
заброшенные бурей на камчатский берег. Если русское судно доставит в
Японию случайно попавших на русскую территорию японцев, то вряд ли
японцы будут за это в претензии. А если так, то можно будет
воспользоваться удобным случаем хорошенько оглядеться там и разузнать
о тамошних порядках, о вооруженной силе, о портах и видах на торговлю.
Если не удастся сделать это в первое лето, повторить на следующий год
и т. д., благо времени много впереди.
Другой главной задачей организуемой экспедиции являлось нанесение
на карту всего полярного побережья Азии. Окончательный результат
чудовищной по объему съемки должен был ответить на вопрос: "Есть ли
соединение Камчатской земли с Америкою, також имеется ли проход
Северным морем? "
Колоссальная работа эта была распределена по участкам: первому
отряду, взятому под свое ведение непосредственно
Адмиралтейств-коллегиею и возглавлявшемуся лейтенантами Муравьевым и
Павловым, впоследствии замененными лейтенантами Малыгиным и
Скуратовым, предлагалось взять направление от Архангельска до устья
реки Оби. Предположено было осуществить эту работу на двух судах.
Второму отряду поручалось заснять следующий участок, идя от
Енисея до устья Оби. Начальником отряда был назначен лейтенант Овцын.
Для выполнения задания ему выделялось лишь одно судно. (Рис.2)
Третьему отряду, возглавлявшемуся лейтенантами Прончищевым и
Ласиниусом, предписывалось, организовав базу в устье реки Лены,
двинуться отсюда на двух судах (дубельшлюпка и бот) одновременно на
запад к Енисею и на восток к Колыме и, если представится возможным, то
и далее до самой Камчатки. Причем, если обнаружится, что сибирский
берег соединяется с американским, - плыть вдоль него "сколько
возможно", стараясь выяснить, как далеко расположено восточное море.
Если же азиатский материк окажется разделенным с американским
проливом, то "отнюдь назад не возвращаться, а обходить угол и придти
до Камчатки". Помимо всего перечисленного, на этот отряд было
возложено еще поручение обследовать остров, расположенный против устья
Колымы, "о котором разглашено, якоб земля великая". В случае, если на
этом острове окажутся обитатели и "самоизвольно пожелают идти в
подданство", то принять их. По предположенному плану срок этих
экспедиций определялся в два года. Главное руководство двумя
последними отрядами вверялось непосредственно самому Берингу.
Во всех инструкциях было предусмотрительно определено: всюду,
если позволят случай и возможность, осматривать, "не найдутся ли где
богатые металлы и минералы", а также примечать все хорошие стоянки и
гавани с лесами, пригодными под постройки и использования в качестве
корабельного материала.
Не остались без инструкций и принимавшие участие в экспедиции
академики. В частности, академикам Миллеру и Гмелину поручалось
всестороннее естественно-историческое исследование внутренних районов
Сибири, а также Камчатки.
Чтобы облегчить, насколько возможно, работу экспедиции в диких
незаселенных областях, местным сибирским властям приказано было
оказывать начальникам отрядов всяческое содействие. Предписано было
соорудить по всему северному берегу маяки и зажигать их во все время
плавания; в устьях рек выстроить склады из сплавного леса и снабдить
их провиантом. На сибирские власти возлагалась также обязанность, -
предупредив иностранцев о готовящейся экспедиции, требовать от них
содействия натурой и рабочей силой. Для предварительной засъемки
берегов проектировалась также посылка отряда геодезистов. Экспедиция,
конечно, не в состоянии была забрать всего снаряжения и припасов
непосредственно из Петербурга, очень многое она должна была приобрести
на своем пути в Нижнем, Казани и Тобольске. (рис.3)
Вначале было также предположено, исключительно для дальнейшего
оборудования экспедиции, построить близ Якутска и Иркутска небольшие
металлургические заводы и выбрать место для сооружения более крупного
завода в Охотске. Соль из морской воды решили вываривать также в
Охотске и послали туда для этой цель громадные медные котлы. Не
оставили без внимания и вино, которое решили гнать в Камчатке из
местной сладкой травы. Закупка, в помощь наличным запасам экспедиции,
оленьего мяса, рыбы и рыбьего жира была организована в самом широком
масштабе. Обо всем этом заранее были посланы именные указы сибирским
властям, "которые б с тамошними командорами (специально для этой цели
заранее посланными в лице нарочных офицеров) имели в скором
отправлении экспедиции общее старание и, исправясь, провиант и прочее
отправлять в путь со всяким поспешением, дабы оные в Охотске, по
прибытии капитан-командора Беринга, были в готовности, чтоб в
вышеописанном вояже не могло быть ни в чем остановки".
Для доставления корреспонденции учредили постоянную почту,
функционировавшую между Москвою и Тобольском, и наладили связь между
последним и Якутском для срочного доставления посылок по одному разу в
месяц, а между Якутском и Охотском - по два раза.
Потревоженный Великой Северной экспедицией гигантский край пришел
в движение, следы этого движения сказались на долгие годы, а
исследовательские результаты экспедиции стали достоянием науки.
Ознакомимся с главными героями нашей экспедиции. Замечательная
фигура ее начальника и инициатора Витуса Беринга остается до сих пор
противоречивой в отзывах его современников и биографов и недостаточно
выяснена. Но раньше несколько черт из его биографии. Родом - датчанин
(род. в 1680 году), Беринг в начале XVIII столетия по предложению
Петра I поступил на русскую военно-морскую службу. В 1707 году он
получил чин лейтенанта, а через три года был произведен в
капитан-лейтенанты. На каких судах он в это время плавал и в качестве
кого - неизвестно. В 1715 году Беринг по распоряжению Петра приводит в
Кронштадт приобретенный в Копенгагене корабль "Перло" и становится его
командором. Затем ему поручается доставить в Кронштадт сооруженный в
Архангельске военный корабль "Салафиил". Доставить этот корабль по
назначению, однако, не удается: "по худости своей и течи" корабль
доходит лишь до Ревеля. Далее известно лишь, что Беринг принимал
участие в морской кампании против шведов и в 1723 году подал прошение
об отставке, но в следующем же году вторично был приглашен на службу с
чином капитана I ранга.
О первом плавании Беринга на Камчатку нам уже известно. В 1730
году Беринг был произведен в капитан-командоры. С предложением его -
организовать вторичное плавание на сибирские окраины - мы уже
ознакомились. Во вторую свою экспедицию, в сопровождении
двадцативосьмилетней жены и обоих сыновей, он отправился уже в
почтенном возрасте: ему было 53 года.
Разноречивые характеристики Беринга, видимо, объясняются той
огромной ролью, которую он играл во второй камчатской экспедиции,
снискавшей ему, как обычно в то время водилось в подобных случаях,
много врагов. Неопределенности мнений о Беринге способствовала также и
та поистине "склочная"' атмосфера, которая водворилась в экспедиции
едва ли не с самого начала. "В нравах офицеров этой экспедиции вообще,
русских и иностранных, замечается некоторая грубость, - это отражение
века; проявляются постыдные наклонности к вину, взяткам и тяжбам -
явления, конечно, случайные; но особенно грустно и бедственно было
недружелюбие почти всех членов экспедиции почти во все время ее
продолжения. Не знаем, чему приписать его: нравам ли, местности ли,
стечению ли обстоятельств, или слабости начальника? Но оно затемняло и
унижало прекрасные подвиги мужества, терпения и труда, ослабляло силы
и способствовало неудачам".*
(* А. Соколов - Северная экспедиция (1733-1743). СПб. 1851)
Характеризуя Беринга как человека излишне мягкого, в
противоположность его коллеге, зверски суровому Шпангбергу, Соколов
замечает, что Беринг был человек знающий и ревностный, добрый,
честный, но крайне осторожный и нерешительный, легко подпадавший под
влияние подчиненных и потому мало способный начальствовать над
экспедицией, особенно в такой суровый век и в такой неорганизованной
стране, какою была восточная Сибирь в начале XVIII века.
Несомненно, эта односторонняя, а потому и неверная характеристика
Беринга совершенно искажает его образ. Необычайные твердость,
настойчивость и мужество Беринга, о чем свидетельствуют многие
обстоятельства его жизни, а также и подчиненные, никак не вяжутся с
заявлением о его слабости и излишней уступчивости. Здесь налицо
обычная, ошибка многих, смешивающих скромность и кроткий нрав со
слабостью.
Близко наблюдавший Беринга Стеллер дал о нем такой отзыв: "Беринг
не способен был к скорым и решительным мерам; но, может быть, пылкий
начальник при таком множестве препятствий, которые он везде встречал,
исполнил бы порученное ему гораздо хуже. Винить можно его только за
неограниченное снисхождение к подчиненным и излишнюю доверенность к
старшим офицерам. Знание их уважал он более, нежели бы следовало, и
чрез то вперил им высокомерие, которое переводило их нередко за
границы должного повиновения к начальнику. Нередко признавался он, что
вторая камчатская экспедиция свыше сил его, и жалел, почему не
поручили исполнение сего предприятия россиянину".
Методы военной казармы никогда не были в ходу у Беринга, к тому
же он, точно следуя инструкции, ничего не мог предпринять без
предварительного совета с подчиненными. Это объясняет нам очень многое
в его поведении и в отношениях его к сослуживцам.
Но вот и иная характеристика Беринга, данная ему известным
натуралистом Карлом Бером, основательно изучившим Великую Северную
экспедицию и правильно постигшим подлинную роль начальника в этом
невиданном по масштабу и трудностям предприятии. "Нельзя не удивляться
его мужеству и терпению, - замечает Бер, - вспомнив, что он должен был
преодолевать невероятные трудности, строить в одно время в разных
местах суда, высылать огромные транспорты провианта и корабельных
принадлежностей через пустынные дикие страны, как, например, разом 33
тысячи пудов тяжести из Якутска в Охотск, что постоянно, и в
особенности при съемке северного берега, он встречал препятствий
больше, нежели ожидал, и что при всем том он боролся с этими
трудностями, не унывая".
Эта характеристика Бера показывает нам Беринга каким он был в
действительности; несомненно, слабость и несамостоятельность не могли
иметь места в деле, за которое взялся Беринг.
Преуменьшение заслуг Беринга и невыгодная его аттестация бывали
не раз. Да будет позволено привести еще одну цитату, воздающую должное
этому выдающемуся моряку. Более ста лет тому назад Василий Берх писал:
"Ежели целый мир признал Колумба искусным и знаменитейшим
мореплавателем, ежели Великобритания превознесла на верх славы
великого Кука, то и Россия обязана не меньшею признательностью первому
своему мореплавателю - Берингу. Достойный муж сей прослужил в
Российском флоте 37 лет со славою и честью, достоин по всей
справедливости отличного уважения и особенного внимания. Беринг,
подобно Колумбу, открыл россиянам новую и соседственную часть света,
которая доставила богатый и неисчерпаемый источник промышленности".
Весьма крупную роль в излагаемом плавании сыграл и ближайший
помощник Беринга - капитан Чириков. Он внес существенные изменения в
план путешествия к берегам Америки, облегчив таким образом все
плавание. Он указал, между прочим, на неопределенность инструкции, где
было сказано, что для достижения американского берега необходимо
следовать до мексиканской провинции, следовательно на юго-восток от
Камчатки, в другом же пункте рекомендовалось итти до 67o северной
широты и выше, т.-е. на северо-восток.
Чириков предложил - границею исследования американского берега
определить 50-60o, так как южнее "для одного уведомления об Америке"
итти нет надобности, а северный берег должна обследовать та партия
экспедиции, которой предназначено, следуя из устья Лены, обогнуть
Чукотский нос. Им было также предложено - корабли для экспедиции
строить не на Камчатке, как предполагалось, а в Охотске. Чириков
разработал еще программу наиболее удобной перевозки грузов из
сибирских центров в Охотск. Этот достойный мореплаватель снискал к
себе глубокое уважение всех своих товарищей. "Весьма замечательно, -
говорит Соколов, - что в кляузных делах этой экспедиции, в которой все
члены перессорились между собой и чернили друг друга в доносах, имя
Чирикова остается почти неприкосновенным; мы не нашли на него ни одной
жалобы".
В Сибирь с Чириковым отправились его жена и дочь. Разрушив в
камчатской экспедиции вконец свое здоровье, Чириков уже не смог
поправиться. По окончании ее он находился в Енисейске "в крайней
слабости здоровья своего; к томуж и от цынготной болезни, которая
постигла его в бытность в камчатской экспедиции, совершенно не
освободился, понеже от оной и поныне некоторые зубы у него трясутся".
Скончался Чириков в 1749 году в Петербурге от чахотки. Он оставил
интереснейшие отчеты о Великой Северной экспедиции.
Третьей яркой фигурой экспедиции является соотечественник Беринга
- капитан Мартин Петрович Шлангберг. Самоотверженный, решительный и
опытный мореплаватель, Шпангберг, однако, вследствие своего
неукротимого нрава и грубости надолго оставил по себе в Сибири дурную
славу. Его характеристика в изображении уже цитированного нами А.
Соколова крайне нелестна. Соколов повествует о нем как о человеке без
образования, жестоком до варварства и к тому же жадном до
приобретений. "Молва о нем, - писал он, - разнеслась по всей Сибири и
долго хранилась в народной памяти. Напуганные его самовольством и
дерзостью, сибиряки видели в нем: некоторые - "генерала", другие -
"беглого каторжника", всегда сопровождаемого огромной собакой,
которою, говорили, при случае он травил оскорблявших его".
Но ничто не характеризует в такой степени крутых и жестоких
нравов того времени и черствой неблагодарности правительства, как
случай с самим Шпангбергом. Когда, по окончании экспедиции, сделавший
так много для нее моряк, бывший несколько раз на краю гибели и
отчаянно голодавший, не испросив разрешения, возвратился утомленным в
Петербург, он был за, это судим и приговорен к смертной казни, от
которой был освобожден лишь по ходатайству датского посланника.
Скончался Шпангберг в 1761 году в чине капитана I ранга.
О прочих участниках экспедиции мы скажем в своем месте при
подробном обзоре хода самой экспедиции.
Как известно, в экспедиции принимали участие также академики и
ученые Российской Академии Наук: двадцативосьмилетний академик,
немецкий профессор истории и этнографии Гергардт Фридрих Миллер
(1705-1783), неутомимый и энергичный исследователь, по возвращении из
экспедиции давший в "Sammulung russischer Geschichte" солидный
историко-этнографический труд, которые впервые познакомил с прежней
жизнью сибирских народов, с путешествиями русских на Восток, с
завоеванием и колонизацией Сибири и со многим другим. Статьи Миллера и
теперь являются исходным пунктом всякого исторического знакомства с
северной Азией и в частности с Великой Северной экспедицией. Как
Миллеру, так и другим академикам был открыт доступ во все русские
архивы и библиотеки и дано право делать из отчетов, рукописей и книг
нужные им выписки. Важным следствием этого явилось обнаружение
Миллером в якутском архиве ценнейшего, совершенно забытого отчета о
плавании Семена Дежнева, о чем мы упоминали выше. В экспедиции Беринга
Миллеру было поручено заведывание всей научной частью.
Ближайшим соратником Миллера был еще более молодой академик,
профессор Тюбингенского университета по кафедре "химии и науки о
травах" (ботаники) Иоганн Георг Гмелин (1709-1755). Этому
"просвещенному и страстному к науке германцу" было всего лишь 24 года.
И Миллер и Гмелин сопровождали экспедицию лишь до Якутска, куда оба
прибыли в сентябре 1735 года после двухлетних скитаний по северной
Сибири, посвященных всякого рода исследованиям. И еще долго они
путешествовали по Сибири, Гмелин даже вплоть до самого окончания
экспедиции, т.-е. до 1743 года. Заслуга Гмелина как специалиста
заключается прежде всего в его трудах в области ботаники: он первый
познакомил нас с сибирской флорой во всем ее объеме. Несмотря на
молодость, Гмелин обладал энциклопедическими познаниями в естественных
науках. Он первый указал на необычайные зимние холода в восточной
Сибири, равно как и на то, что земля там в течение летних месяцев
оттаивает лишь на несколько футов, открыв таким образом вечную
мерзлоту северных окраин Сибири. По возвращении из экспедиции Гмелин
вновь уехал к себе на родину в Тюбинген, где продолжал читать лекции
по ботанике.
В 1740 году к экспедиции присоединился еще один немецкий ученый -
академик Иоганн Эбергардт Фишер (1697-1771). Историк и археолог, он
посвятил себя главным образом изучению прошлого Сибири, в результате
чего (сначала в Германии, а затем в переводе и в России) был издан его
известный труд "История Сибири". Труд этот написан целиком на
основании материалов, добытых им в камчатской экспедиции. Впоследствии
им написаны также "Догадки о происхождении американцев".
Из-за недостатка отпущенных им средств, немецкие профессора
ограничились работами на континенте и не принимали участия в морских
походах экспедиции.
Георг Вильгельм Стеллер (1709 - 1746), адъюнкт Российской
Академии Наук, также принял уже позднее по предложению Гмелина участие
в экспедиции в качестве натуралиста и сопровождал два года Беринга в
его плавании к берегам Америки. После этого он еще два года
самостоятельно изучал Камчатку и умер на пути в Якутск, недалеко от
Тюмени. Стеллер, типичный представитель экспериментальной науки того
времени, горел подлинным энтузиазмом к знанию и ко всякого рода
научным открытиям. Темпераментный, энергичный, талантливый,
неутомимый, он был настоящей находкой для Берингова предприятия. Он
оставил чрезвычайно яркий след в науке. Его мастерские описания многих
представителей сибирской фауны и до сих пор можно считать образцовыми.
После его смерти, в издании Академии Наук появился его труд "Морские
звери", изданный потом в немецком переводе. В этом сочинении описана,
между прочим, уже вымершая, открытая моряками на острове Беринга
морская корова. В 1774 году издано его подробное описание Камчатки, и,
наконец, Палласом опубликованы посмертные записки его путешествия из
Петропавловска на Камчатке к берегам Америки.
И, наконец, в экспедиции принял участие известный французский
астроном-академик Иосиф Делиль де-ла-Кройер (1688-1769), приглашенный
Петром I в Россию в 1725 году. Первоначальная цель путешествия Делиля
в Сибирь состояла в наблюдении прохождения Меркурия. В 1740 году
должно было происходить прохождекие этой планеты через диск солнца;
невидимое в Европе, оно могло быть хорошо наблюдаемо в северных
районах Сибири. Путешествие Делиля в Сибирь не было, таким образом, в
прямой связи с Великой Северной экспедицией. Но задернутое по большей
части облаками небо и вообще неблагоприятная погода, препятствовавшая
наблюдению важного для астронома явления, и все более возраставший его
интерес к заданиям огромной экспедиции заставили Делиля расширить
программу своей работы в Сибири. Он занялся также астрономическими
определениями главных пунктов, через которые пролегал его путь, обучая
практически астрономии и геодезии сопровождавших его учеников, и,
наконец, разыскивал разные специальные старые русские карты в архивах
сибирских городов. Снабженный именным указом, Делиль с двадцатью
спутниками, в числе коих находились его помощники, воспитанники
Морской академии, механики, рисовальщики и пр., 14 марта 1740 года
выехал из Петербурга. Он вез с собой целую обсерваторию, целый арсенал
приборов и инструментов, сюда входили: зрительная труба, работы
Кампани, длиною 15 футов, "невтоньянский" телескоп около 7 футов
длины, несколько малых зрительных труб, часы, термометры, компасы и т.
д. Следование экспедиции и перевозка огромных, тяжелых, неудобных
инструментов были сопряжены, разумеется, с исключительными трудностями
и хлопотами. По счастью, путешествие в Сибирь было совершено зимою,
санным путем, что и дало возможность доставить инструменты в полной
исправности.
Как ученый, Делиль отличался необычайной продуктивностью. Его
рукописи и наблюдения, составляющие около 200 портфелей, находятся во
французском Морском архиве и в Парижской обсерватории. Его научная
переписка со всеми астрономами того времени составляет 14 томов.
Делиль между прочим первым предложил пользоваться пороховыми сигналами
для определения разности долгот; он уже усовершенствовал предложенный
Галлеем способ определения солнечного параллакса из прохождений
Венеры; для составления карты России он выработал особую проекцию. В
1747 году Делиль вернулся в Париж.
В Великой Северной экспедиции принимал также участие младший брат
Делиля - Людовик, известный у нас под именем Лакройера, также астроном
и географ. Однако, как ни протежировал ему его знаменитый брат, из
Людовика ничего путного не получилось. Пьяница и невежда, он, как
только мог, пользовал свое положение и заботился прежде всего о
приобретении всякими способами мехов. Как ни странно, но все почти
историографы Великой Северной экспедиции останавливаются именно на нем
и ничего не говорят о его знаменитом брате.
По обычаю того времени экспедиция носила строго секретный
характер, и официальные инструкции всем начальникам, на случай их
встречи с иностранцами, были даны иного содержания, а именно:
необходимо было говорить им, что экспедиция осуществляется по воле
Петра I, с исключительной целью выяснения вопроса, соединяется ли Азия
с Америкой, или нет. Мотивы этого засекречивания, как и предыдущих
камчатских экспедиций, весьма пагубно отразившегося на своевременном
использовании ее результатов и способствовавшего утрате многих
ценнейших документов, и до сих пор вызывают недоумение и недостаточно
выяснены. Касаясь первой камчатской экспедиции, знаменитый Карл Бер
делает следующее весьма возможное предположение об истинных задачах
этого похода. "Да будет мне позволено, - говорит Бер в своей статье
"Заслуги Петра Великого по части распространения географических
познаний*", - сделать очень вероятное, по моему мнению, предположение
насчет цели этого путешествия. В первой половине XVII столетия
пронесся слух, что на северо-восток от Японии есть земля, или остров,
чрезвычайно изобилующий золотом и серебром. Голландский корабль
"Кастрикоме" ходил, как достоверно известно, отыскивать эту землю
благородных металлов. Возвратясь, командир корабля донес, что он
приставал к берегу, названному им Компанейскою землею, на котором
земля была будто бы совершенно серебристого цвета, но распускалась в
воде. О плавании корабля "Кастрикоме" много было толков в начале XVIII
столетия. Петр, при своей любви к географии, не мог не слышать об этой
экспедиции. И вот узнает он от Козыревского, что японцы вывозят с
одного необитаемого Курильского острова какой-то минерал. Как было не
подумать, что, может быть, это-то и есть серебряный остров?
Таинственность экспедиции в таком случае очень понятна. Государь не
был уверен в том, что подобная экспедиция не покажется смешною. И, в
самом деле, о ней не осталось бы и малейшего известия, если бы Миллер
не был лично знаком с капитаном корабля, не знавшим впрочем настоящей
цели путешествия".
(* Записки Русского Географического Общества, кн. III. СПб. 1849.)
Компанейская земля, как мы видели выше, оказалась мифом.
Повидимому, капитан корабля "Кастрикоме" принял за эту землю один из
Курильских островов, с которого, как утверждал еще Петр Козыревский,
японцы вывозят какой-то минерал. Узнав об этом, Петр I немедленно же
отправил туда в 1719 году двух геодезистов - Евреинова и Лужина,
снабдив их собственноручной тайной инструкциею. В данной же им
открытой официальной инструкции цель экспедиции не была объяснена, в
ней только сказано: "Ехать до Камчатки и далее, куда вам указано";
кроме того, геодезистам поручалось собрать побольше сведений о Японии
и выяснить, не соединена ли Америка с Азиею. По окончании экспедиции
они имели личное свидание с императором в Казани; каково было
содержание их донесения, до сих пор остается неизвестным. Крайне
интересно отметить лишь, что уже тогда поднят был у нас вопрос о связи
Азии с Америкой.
Участие в Великой Северной экспедиции большого числа
высокообразованных иностранцев, опубликовавших по окончании экспедиции
поучительные сочинения, можно сказать, спасло во многом грандиозное
предприятие от более или менее полного забвения. Слабое развитие в ту
пору в России образования и интереса к науке как нельзя более
способствовало бы этому.
Отправление экспедиции в путь началось в феврале 1733 года.
Продолжительность ее была рассчитана на шесть лет. Весь начальствующий
состав и многие нижние чины двинулись в дальний путь в сопровождении
семей, жен и детей. Многие ехали навсегда. Всего отправилось 546
человек. Длинен и разнообразен состав участников экспедиции, в нее
входили: морские офицеры (начальники отдельных партий), штурманы и
подштурманы, штурманские ученики, гардемарины, комиссары, шкиперы,
подшкиперы, боцманы и боцманматы, квартирмейстеры, ботовые и шлюпочные
мастера, трубачи, барабанщики, канониры, матросы, конопатчики,
парусники, плотники, купоры, солдаты и капралы, сержанты, лекари и
подлекари, профессора и академики, адъюнкт, студенты, инструментальный
мастер, живописцы, рисовальщики, переводчики, геодезисты с учениками,
пробирных дел мастер и, наконец, рудознатцы, как называли в то время
специалистов горного дела. Из этого списка мы убеждаемся в
основательности экспедиции и многочисленности возложенных на нее
задач.
Программа отбытия партий, отправляемых частями, была детально
разработана. Первым уехал лейтенант Овцын для дальнейших
подготовительных работ в Казань; следом за ним отбыл Шпангберг с
мастеровыми в Охотск для сооружения там судостроительных верфей. В
марте отправились к местам назначения все остальные участники
экспедиции, за ними потянулись бесконечные обозы со всякого рода
инструментами, корабельными принадлежностями и строительным
материалом, заготовленным Петербургским адмиралтейством. Последними
отправились академики со студентами и геодезистами, нагруженные
всякого рода кладью.
Путешествие академиков с самого начала было обставлено со всем
возможным по тому времени комфортом. Достаточно сказать, что на
каждого академика полагалось по десяти подвод, куда они могли
разместить свои инструменты, книги и материалы. Сами они восседали в
удобных колясках, по рекам же совершали свое путешествие на специально
построенных для этой цели судах. Академики Гмелин и Миллер с особенным
удовольствием подчеркивают предоставленные для них удобства, давшие им
возможность, не отвлекаясь никакими тяготами и дорожными хлопотами в
неизвестной, плохо организованной для передвижений стране, отдаться
всецело наблюдениям и научной работе.
Миллер так отзывается об одной из поездок по Лене: "Быть может,
еще никогда не было путешествия, соединенного с такими удобствами".
Позднее Иосиф Делиль так описывал своей сестре приготовления к
дальнейшему путешествию: "Могу тебе сообщить, что относительно
продовольствия, дорог и безопасности мы снабжены всем, что только
можно было предвидеть; мы даже имеем повара, прачку, плотника, столяра
и других мастеровых, причем некоторые из наших слуг умеют печь хлебы,
варить пиво и т. д."
Ввиду того, что Делилю пришлось везти с собой груз
(астрономические инструменты), значительно больший по объему и
тяжести, чем прочим академикам, ему было дано 25 подвод, запряженных
каждая четверкой.
Главный караван морской экспедиции до Твери следовал на подводах;
далее до Казани плыли по Волге на специально оборудованных для целей
экспедиции судах. От Казани до Тобольска, где зазимовали, следовали
опять на подводах. Первый этап пути был, таким образом, здесь
закончен.
Из отдельных партий, входивших в комплекс Великой Северной
экспедиции, раньше других приступила к работе партия, предназначенная
для описи берегов от Архангельска до устья Оби. Оно и понятно, - ведь
этой партии, как наиболее западной, не пришлось проделывать столь
дальнего пути, чтобы прибыть к месту своего назначения, подобно всем
прочим партиям. (Рис.4)
План описи северных берегов от Архангельска до крайнего
северовосточного пункта Сибири и далее до Камчатки был составлен по
тому времени очень дельно и во многом предусмотрительно, однако
выполнение этого плана оказалось значительно более трудным, нежели
предполагалось, хотя и были учтены всевозможные неожиданности.
Тогдашние карты изображали северное прибрежье Азии довольно
неопределенными, более или менее фантастическими линиями, далеко же
вытянувшиеся на север полуострова были и вовсе неизвестны, вследствие
чего Обский полуостров, два Таймырских мыса, Святой Нос и мыс
Шелагский, как не предвиденные и не учтенные составителями планов,
представили совершенно неожиданные затруднения: прошли годы, пока
большую часть этих препятствий обошли морем или объехали сухим путем.
По замечанию одного моряка из Адмиралтейств-коллегий, не было на ту
пору "никаких достоверных не только карт, но и ведомости". Не будем
забывать, что все известные тогда сведения о северном береге России
сводились к плаваниям по морям и рекам далеко не умудренных научным
опытом, а часто и вовсе безграмотных казаков и промышленников,
плававших из Белого моря в Карское. Да и о них узнали достоверно лишь
впоследствии, когда академик Миллер смахнул пыль с полок якутского
архива в 1736 году.
Наши мореплаватели, следовательно, отправлялись в совершенно
девственную, неведомую им страну и притом мрачную, пустынную и
холодную. "Труды и лишения, - замечает Соколов, - беспрестанная борьба
и почти беспрестанная неудача - такова участь этих деятелей! Ни
больших выгод им не предвиделось, ни большой славы себе они не могли
ожидать. И между тем, исполняя суровый долг, они совершили такие
чудные подвиги, каких очень немного в истории мореплавания; они
сделали такие приобретения, которые и поныне не потеряли своей цены".
И, в самом деле, усилия исследователей того времени, увенчавшиеся
крупными, но сопряженными с неимоверной затратой труда успехами, -
навсегда должны остаться памятниками мужества и упорства. Корабли
затирались льдами, но экипаж не оставлял своего дела. Зимовки в
полярных пустынях среди самых жестоких условий жизни вскоре стали
делом самым обыкновенным. На берегах Хатанги, например, люди, лишенные
всякой возможности добыть огня, чтобы согреться от невыносимой стужи,
выкапывали в мерзлой земле ямы и вповалку ложились друг на друга. Но
об этом ниже, а сейчас обратимся к первому этапу Великой Северной
экспедиции - работе архангельско-обской партии, которой после упорной
борьбы с бурями и льдами удалось, наконец, лишь в 1737 году, после
четырехлетней работы, достигнуть цели, т.-е. преодолеть путь из
Архангельска до устья Оби. Таким образом, благодаря энергии ее
руководителей Малыгина и Скуратова была разрешена проблема
северовосточного прохода, по крайней мере в том смысле, как это
понимали в XVIII столетии.
ПЕРВЫЕ МОРЕПЛАВАТЕЛИ К УСТЬЮ РЕКИ ОБИ
Ъ1Сооружение судов для обской экспедиции. - Состав экспедиции. -
Ъ1Неудачные попытки лейтенантов Муравьева и Павлова достигнуть устья
Ъ1Оби. - Кормщик Язжин. - Удачные обследования геодезистом Селифантовым
Ъ1берегов Ямала. - Новый руководитель обской экспедиции лейтенант С. Г.
Ъ1Малыгин. - Постройка новых судов. - Авария. - Приход новых кораблей. -
Ъ1Через льды Карского моря. - Достижение устья реки Кары. - Зимовка. -
Ъ1Достижение Оби. - Зимовка в Березове. - Обратный путь. - По льдинам на
Ъ1берег. - Возвращение в Архангельск
Первый отряд Великой Северной экспедиции - обский - удачнее было
бы назвать карским, так как район его действия составляло почти
исключительно Карское море. Что же касается описи берегов от
Архангельска и до входа в Карское море - Югорского Шара, то в таковой
почти не было необходимости ввиду сравнительно достаточной по тому
времени обследованности этого уже проторенного пути в океан.
Для плавания были выстроены специальные суда - "Экспедицион" и
"Обь", длиною каждое по 54 фута и шириною по 21 футу. Их соорудили из
особо прочных материалов; по словам современника, они были "обшиты
самою крепкою лодейною вицею*, накладывая краи по три вершка, и упруги
(шпангоуты) друг от друга по полуаршину, а палуба креплена кокорами**,
по две кокоры у каждой балки". Для нужд экспедиции в Пустозерске было
заготовлено стадо оленей, в Обдорске же устроен продовольственный
склад.
(* Вица - тонкая размочаленная хворостина, употреблявшаяся иногда
вместо веревки.
** Кокора - нижняя часть дерева, срубленная с частью толстого
корня. Употреблялась при судостроении для боковых ребер или шпангоутов
судна, на которые наколачивались доски.)
10 июля 1734 года суда под командою начальников экспедиции
лейтенантов Муравьева и Павлова отбыли от Архангельска. Всего в этой
экспедиции участвовало 51 человек, среди них: подштурманы Руднев и
Андреев, рудознатцы Одинцов и Вейдель, иеромонах и два подлекаря.
Миновав пролив Югорский Шар, путешественники обнаружили, что Карское
море совершенно свободно от льда, "чему кормщики и бывалые люди весьма
удивлялись, - замечает по этому поводу Муравьев, - ибо они от тех
льдов всегда имеют нужду и пропадают много".
За время стоянки у острова Вайгача приступили к работе по описи
берегов острова и поставили на материковом берегу несколько знаков.
Плывя дальше, благополучно добрались до полуострова Ямала, где и
остановились в Мутном заливе; здесь набрали воды, плавника и, решив
обогнуть полуостров, двинулись севернее. Но неожиданно ветры и полная
неизвестность, как далеко отстоит отсюда Обь, а также и позднее время
заставили моряков плыть обратно.
Подходящих мест для зимовки не было найдено вплоть до самой
Печоры, куда моряки благополучно прибыли 4 сентября. Расположились на
зимовку у деревни Тельвицы, причем команда была отправлена в
Пустозерск. Неприятным сюрпризом для моряков было полное отсутствие по
берегам Карского моря маяков и опознавательных знаков, предусмотренных
сенатской инструкцией; "видимо было и некому и не из чего строить".
Все это, стало быть, надлежало сооружать самим в следующую же
навигацию. Зимовка проходила в приготовлениях к весеннему путешествию.
Для укомплектования судового состава экспедиции из Петербурга прибыли
геодезисты - Сомов и Селифантов.
Но и следующий год не принес морякам удачи. Карское море
оказалось на этот раз сплошь заполненным льдами; пришлось немедленно
вернуться в Югорский Шар, "и так были в том Шаре ото льдов утеснены,
что принуждены стоять на мелях и день и ночь разными способами от оных
отбиваться, и едва могли спастися... " Мы не станем передавать всех
подробностей этого вторичного неудачного плавания к устью Оби, а
скажем лишь, что в конце сентября суда, очень мало сделав (была
закончена съемка Вайгача), вернулись на зимовку туда же - в устье
Печоры.
Экспедиция Муравьева и Павлова закончилась полной неудачей. Хотя
двухлетний срок, предназначенный для похода на Обь, иссяк, но
Адмиралтейств-коллегия, в непосредственном ведении которой находилась
обская экспедиция, не сделала морякам ни малейшего упрека за постигшие
их двухлетние неудачи и предписала лишь: "без окончания по инструкции
в совершенстве оной экспедиции - возвращения оттуда с командою не
будет".
Но достичь какого-либо существенного результата Муравьеву с
Павловым так и не удалось. Поход закончился ссорой всех участников.
Муравьев поссорился не только с Павловым, но и со всеми своими
подчиненными. На поведение обоих лейтенантов, пьянствовавших и
облагавших незаконными поборами, указывали также и местные жители в
своих жалобах в Петербург. Указом Адмиралтейств-коллегий от 28 февраля
1737 года оба злополучных начальника "за многие непорядочные,
леностные и глупые поступки" были сняты с работы, преданы суду и
разжалованы в матросы.
Так закончился первый этап карско-обской экспедиции. Но неудачи
на море не помешали успешной работе на суше. Прикомандированный к
экспедиции геодезист Селифантов в течение всего лета 1737 года, следуя
на оленях со своей партией вдоль берегов Ямала, сооружал маяки и
производил опись берегов. Энергичному геодезисту удалось не только
заснять восточный берег, но и обогнуть северную оконечность Ямала и
выйти на западный берег до того пункта, куда подходили в свое первое
плавание в Карское море Муравьев и Павлов, т.-е. до 72o 45' северной
широты.
Дальнейшее руководство обской экспедицией перешло в опытные и
надежные руки лейтенанта Степана Григорьевича Малыгина*.
(* Лейтенант Малыгин, в честь которого назван известный советский
ледокол, был одним из самых выдающихся специалистов штурманского дела.
По окончании Московской математической школы, он начал в 1717 году
службу во флоте гардемарином. В 1731 году им написано первое
руководство по мореплаванию. Приглашенный преподавателем в штурманскую
роту, он в 1743 году становится ее командиром, в каковой должности и
находится в продолжение семи лет. 3а это время Малыгин вводит много
улучшений в штурманское дело и особенно заботится о практическом
обучении штурманов. Главное дело его жизни, далеко прославившее его
имя, - знаменитый поход из устья Печоры до Обской губы.)
В помощь ему были даны еще два судна, которые спешно
заканчивались постройкой в Архангельске. То были боты "Первый" и
"Второй". Желая наверстать время, бесплодно затраченное Муравьевым и
Павловым, Малыгина сильно торопили, предписывая ему отправиться в
поход в то же лето 1736 года. Но все же, учитывая возможные трудности,
оговорили в инструкции: "Ежели за какою крайнею невозможностью в одно
лето оной экспедиции в окончание привести будет не можно, то для
зимования отыскать пристойного и безопасного места, не отдаляясь
оттуда".
25 мая 1736 года Малыгин, на достаточно потрепанном уже
"Экспедиционе", отправился в поход. Подходя к Печоре, он застрял в
тяжелых льдах, пришедших в сильное движение. Лишенное всякой
возможности управляться, выкинутое на мель судно потерпело здесь
крушение. Разбитый, давший обильную течь корабль пришлось оставить и
перебраться с припасами на другое судно - "Обь".
21 июля Малыгин выбрался из устья Печоры, но тотчас же попал в
ледяные поля, сплошь забившие в этом году море. Целый месяц
протискивался Малыгин вперед, "то вступая под паруса, то становясь на
якорь". Во время семнадцатидневной вынужденной из-за льдов стоянки у
острова Долгого (к западу от Югорского Шара) подоспели из Архангельска
под командованием лейтенантов Скуратова и Сухотина новые боты -
"Первый" и "Второй". Протомившись в проливе еще десять дней "за
великими льдами", наконец протолкнулись в Карское море. "Держась более
берегов, ибо в море, по надлежащему нам курсу, не малые льдины видимы
были, и пройтить было весьма безнадежно", - дошли наконец до устья
реки Кары (69o 48').
На этом достижения первого года плавания Малыгина закончились.
Далее к северу из-за густых "безразрывных" льдов продвинуться не
удалось. Здесь в 60 верстах от устья Кары и решили зазимовать. Зимовка
благодаря предусмотрительности и организационным способностям Малыгина
протекала успешно и без приключений. Из привезенных досок соорудили
чум, затем, обшарив окрестности, привезли с реки Коротаихи избу,
соорудили на берегу продовольственный склад. Всячески экономили
провиант, питаясь больше местной рыбой.
Летом 1737 года флотилия, за исключением одного судна, за
"худостью" отправленного под командою Сухотина обратно в Архангельск,
вышла из Кары и направилась вдоль берегов Байдарацкой губы. Вначале
льды сильно тормозили продвижение вперед, но дальше, когда миновали
Мутный залив, пошло удачнее. 23 июля достигли, наконец, северной
оконечности Ямала (73o 30'). Льдов здесь не было, однако непогода,
упорные восточные и северовосточные ветры продержали здесь
мореплавателей более трех недель. Наконец задувшим северозападным
ветром наших путешественников вынесло за оконечность полуострова. Ямал
был таким образом обойден, занесен на карту и определен
астрономически.
Было совершено "первое плавание здесь человека, ибо и самые
промышленники никогда не достигали в этой стороне до такой широты! "
Малыгин и Скуратов являются таким образом первыми и до 1869 года
единственными мореплавателями, которым посчастливилось пройти с запада
до Оби. Далее путь их уже не встречал затруднений. Не сталкиваясь
более со льдами, моряки 11 сентября достигли устья Оби, где их
поджидали приветствовавшие их казаки.
2 октября путешественники достигли Березова, где и зазимовали.
Отсюда Малыгин отправился с донесением о выполненном походе в
Петербург. На Скуратова же возлагалась весною будущего года доставка
судов обратно в Архангельск. Этот путь, "столько же или еще более
трудный, как настоящий", был совершен также в два лета. У устья реки
Кары, затертое льдами, одно из судов было вынесено на мель и, "совсем
срезанное", оставлено экипажем, сошедшим по льдинам на берег, где и
была устроена зимовка. Потерпевшее аварию судно не было покинуто на
произвол судьбы; разгрузив, его притянули к берегу и кое-как починили.
Перезимовав в Обдорске, летом 1739 года вышли в море и прибыли в
Архангельск в половине августа. Возложенная на обскую партию задача
была выполнена, хотя и с большими, как мы видели, трудностями и
риском.
ИЗ ОБИ НА ЕНИСЕЙ И ДАЛЕЕ НА ВОСТОК
Ъ1Дубельшлюпка "Тобол" и состав экспедиции. - Вынужденное
Ъ1возвращение. - Цынга на корабле. - С донесением в Петербург. - Новые
Ъ1организационные мероприятия Овцына. - Неудача и на третий год. - Овцын
Ъ1не сдается. - Благоприятные условия плавания следующего года. - Обская
Ъ1губа пройдена. - Достигли устья Енисея. - Донос на Овцына. - Минин со
Ъ1Стерлиговым продолжают обследование незнакомой территории. - Поход на
Ъ1восток от Енисея вдоль берегов Таймырского полуострова. - Неудачная
Ъ1попытка обогнуть полуостров с моря. - Стерлегов на собаках достигает
Ъ175o. - Вторичная попытка Минина обойти Таймыр с моря. - Печальный
Ъ1конец карьеры Минина.
Обратимся теперь к работе лейтенанта Овцына, которому поручено
было обследовать берег от конечного пункта работ экспедиции Малыгина -
устья Оби до Енисея. 14 мая 1734 года на сооруженной в Тобольске
специально для этого плавания двухмачтовой дубель-шлюпке "Тобол",
длиною в 70 футов, Овцын в сопровождении подштурмана Стерлегова,
штурманского ученика Канищева, геодезиста Ушакова, его ученика
Выходцева, рудознатца Медведева и 50 прочих участников отправился из
Тобольска в море.
Небольшой "Тобол", конечно, не мог вместить всего экспедиционного
имущества, а потому экспедицию пришлось сопровождать дощаникам,
загруженным припасами и строительным материалом. Немалые трудности
представило уже плавание по Обской губе от Обдорска, куда флотилия
прибыла 11 июня. Неизведанное широкое пространство воды, частые мели,
на которые непрестанно садились дощаники, - все это доставляло Овцыну
немало хлопот. Подвигались чрезвычайно медленно, имея впереди себя
гребные суда, занимавшиеся промером фарватера и обследованием берегов.
Медленное продвижение эскадры вскоре настолько всем наскучило,
что решено было избавиться от постылых дощаников. Дотащившись до
Семиозерного, один из них разломали и из досок сложили обширный
продовольственный магазин. Следуя далее, постепенно стали
освобождаться и от других дощаников, а людей, сопровождавших дощаники,
отпускать домой. Когда отсалютовал последний дощаник, все вздохнули
свободнее, как-будто сбросили тяжелую ношу. Стали быстрее продвигаться
на север. Но снова незадача: свежие ветры упорно гнали "Тобол" назад,
так что лишь 31 июля удалось подойти к устью Тазовской губы и
поставить там маяк.
Плыли и не видели конца губы, а границ этой обширнейшей губы не
знали даже и приблизительно. Бесконечная унылая картина низменных
берегов, покрытых снегом, все та же, признаков жилья никаких. А между
тем "время наступало позднее, стужи становились очень большими, на
судне имелись повреждения, а удобного места для зимовки вблизи не
виделось, да и недостаток запасов не позволял оставаться здесь
зимовать". Плыть обратно, пока не поздно, чтобы не замерзнуть, -
единогласно решили моряки на созванном Овцыным совещании. И потащились
обратно. Снова мелководье, бесконечные промеры, а над головой
свинцовое, моросящее мелким дождем, небо. Тоска и уныние!
С тяжелым чувством невыполненного долга пришли в Обдорск 4
сентября. Бесплодность плавания хотели наверстать береговыми работами.
Посылали казаков для обследования обоих берегов губы, а также и для
сооружения маяков и опознавательных знаков. А штурман с геодезистом
занялись промером фарватера.
Неудача, постигшая Овцына на следующий год, была много серьезнее.
К походу успешно готовились и, желая сделать в навигацию возможно
больше, тронулись в путь, быть может, слишком рано. Лишь только
вскрылась река, 29 мая "Тобол", подталкиваемый стихийно несущимся
льдом, не пошел, а понесся к морю. И застрял у Гусиного Носа (66o45o),
где и простоял ровно три недели, задерживаемый "неразрывно стоящими
льдами".
При том бешеном ледоходе, который столь характерен для северных
рек, надо лишь удивляться, как уцелел маленький "Тобол". Дальше пошло
еще хуже. Противные ветры погнали кораблик обратно. С большим трудом
достигли только 68o 40', т-е. не дошли даже до Тазовской губы.
Сильный упадок духа, утомление и плохое питание возымели свое
действие. Началась цынга и в весьма тяжелой форме. Из 56 человек
экипажа хворали 37 человек во главе с командиром. Четыре человека, в
том числе рудознатец Медведев, уже не встали. Призрак смерти витал над
кораблем. "Не видя теперь уже никакой возможности продолжать плавание,
по сделанному с обер- и унтер-офицерами консилиуму, отсюда пошли в
обратный путь". И на этот раз уже не в Обдорск, а прямо в Тобольск, в
начальный отправной пункт экспедиции, куда и прибыли в начале октября.
Корабль был сильно поврежден. Срок для выполнения программы похода из
Оби на Енисей истек.
Сухопутные описные экспедиции между тем протекали много успешнее.
Отправленный на восточный берег Обской губы "геодезии ученик"
Прянишников заснял встреченную им на пути огромную Тазовскую губу.
Хорошо работали и казаки, обозре...
