Лев Вениаминович Никулин. Мертвая зыбь
страница №7
... столько злобы и ненависти, что непонятно, как они еще нерухнули. - Якушев оглянулся. - Пора...
Они вышли на прямую дорожку, обогнули кладбищенскую церковь. Было
совсем темно. В кустах, вблизи сторожки, возникла тень.
- "Тесак", - негромко сказал Якушев.
- "Тихвин", - ответила тень.
"Однако совсем по-военному", - подумал Потапов. Якушев бесшумно
отворил дверь, и они вошли в сторожку. В тусклом свете керосиновой
лампы-трехлинейки можно было разглядеть людей, сидевших в один ряд на
скамье против русской печи.
- Bonsoir messieurs, j'ai l'honneur de vous presenter notre ami et
confrere des armes*.
______________
* Добрый вечер, господа... Имею честь представить вам нашего друга и
брата по оружию (франц.).
Потапов, поклонившись, разглядел в полумраке седую бороду и желтую
лысину Ртищева, которого знал по старому времени. В огромном, худом как
скелет человеке, который сидел на табурете у самой печи, он угадал
кавалергарда Струйского.
Совещание открыл Ртищев. Он начал с того, что наконец МОЦР обрела в
лице его превосходительства Николая Михайловича выдающегося военного
деятеля. Таким образом, в составе будущего правительства России пост
военного министра не является больше вакантным.
Якушев попросил себе особых полномочий на тот случай, когда собрать
Политический совет не представится возможным. Полномочия ему были даны.
Особой группе Стауница предлагалось состоять в полном распоряжении
Политического совета, что означало подчиняться Якушеву и Потапову.
Затем Боярин Василий (он же Ртищев) объявил, что Федоров (он же
Якушев) сделает важное сообщение.
С почтительным изумлением Потапов слушал Якушева. Он знал его как
чиновника министерства путей сообщения в чине действительного статского
советника, светского говоруна и поклонника хорошеньких женщин, а тут, в
такой сложной игре, перед ним предстал тонкий и умный актер, знаток
человеческих душ, отлично изучивший своих партнеров. А среди них были и
неглупые и очень опасные деятели.
Прежде всего Якушев дал точный анализ господ, которые стояли у власти
в Польше и Финляндии, в странах, привлекавших особое внимание русских
монархистов. Если в Финляндии у власти был знакомый всем барон
генерал-лейтенант Маннергейм, в прошлом офицер кавалергардского ее
величества полка, то деятели МОЦР плохо разбирались в польских делах.
Якушев объяснил им, что, несомненно, в этой стране вернутся к власти
Пилсудский и его полковники, не исключен военный переворот. Якушев резко
осудил политику "наших зарубежных братьев" из ВМС. Они мешают МОЦР
использовать 2-й отдел польского генерального штаба и настораживают этот
штаб:
- Я и наш друг и собрат (взгляд и полупоклон в сторону Потапова) едем
в Польшу. Мы собираемся поставить перед польским генштабом важные для нас
вопросы - создание не одного, а двух "окон" на границе. Мы имеем в виду
расположить на территории Польши, вдоль польско-советской границы, отряды
русской конницы под видом рабочих на угодьях польских и русских
землевладельцев. Вы понимаете, господа, как это важно! Вспомним Савинкова.
Ему удалось сконцентрировать на польской стороне несколько десятков тысяч
штыков и сабель под флагом "Союза защиты родины и свободы". Неужели нам не
удастся создать несколько небольших по численности отрядов, которые могут
послужить авангардом в случае военного конфликта между Польшей и
Советами?.. Все это было бы осуществимо, если бы наши дорогие собратья
держали себя умно, если бы, к примеру сказать, наш любезный друг из Высшего
монархического совета Николай Евгеньевич Марков не писал громовых статей и
не читал лекций о Российской империи в пределах тысяча девятьсот
четырнадцатого года и не называл Польшу привисленскими губерниями, не
обещал полякам генерал-губернатора вроде известного нам Скалона. Один ли
Николай Евгеньевич делает такие "гафы"? Я могу назвать и других, подобных
ему политиков. А это настораживает Пилсудского и пилсудчиков. И не только
их... Я слышу неодобрительные возгласы. Друзья мои, я точно так же мыслю,
как Николай Евгеньевич, но есть мудрая пословица, я позволю себе ее
перефразировать: "Если хочешь есть пирог с грибами, держи, но крайней мере
временно, язык за зубами". Поэтому, дорогие собратья, терпение и терпение.
И имейте в виду, что наша командировка в Польшу может не дать так скоро
желаемых результатов...
"Ах, лиса, - подумал Потапов, - очень нам с тобой нужны эти отряды
врангелевцев на границе, а вот "окна" - дело другое".
- Ни в коем случае не раздражать поляков, делать вид, что наше
правительство будет уважать суверенитет и почитать будущего главу
государства - Пилсудского... - так закончил Якушев.
Боярин Василий пригласил высказаться Мирзоева по самому болезненному
вопросу - о финансовых затруднениях МОЦР.
- В конфиденциальном письме из Парижа мои родственники, Чермоевы,
пишут: "Вы, наверно, думаете, что мы располагаем прежними возможностями, и
ошибаетесь. Подлец Гукасов продал свой нефтеналивной флот англичанам. На
его счастье, флот находился в британских водах. Он как был, так и остался
миллионер. Мы же не могли вывезти принадлежавшие нам нефтяные источники в
Европу, как вам известно. Откуда же нам взять средства, чтобы помочь нашим
друзьям?.." Я не буду читать полностью письма, но ознакомлю вас с таким
предложением: "Если бы вам удалось устроить хотя бы небольшое восстание на
Северном Кавказе, то можно было бы здесь представить его как начало
большого дела. И я уверен, что деньги бы тотчас нашлись. Мы знаем от
генерала Улагая и его братьев, что на Кавказе найдутся люди, есть и хорошо
спрятанное оружие, - следовательно, МОЦР остается взять дело в свои
руки..."
- Браво!
Якушев строго взглянул на Струйского:
- Вместо патетических восклицаний нам следует выслушать мнение
начальника штаба.
Все повернулись к Потапову.
- Я категорически должен возразить против "хотя бы небольшого
восстания". Не преуменьшайте вооруженных сил Советов. Они справятся с таким
"путчем" легко и быстро. Начинать дело можно, если ты уверен в успехе.
Генералу Улагаю легко командовать из Парижа. Но ведь нам-то отсюда виднее.
Потапов произнес это веско и убедительно. Никто не возразил.
- Будем беречь силы и готовиться. Иное дело, если Антанта решится на
интервенцию, - вздыхая сказал Ртищев. - Пожелаем же удачи нашим дорогим
соратникам.
Потапов заметил, что эти господа решали дела в спешке.
Все нервно повернулись к двери, когда вошел человек, в котором
Потапов, по рассказам Якушева, узнал Стауница. Он получил из рук Ртищева
бумаги. "По-видимому, для шифровки", - подумал Потапов. Ему было известно,
что этот человек исполняет обязанности начальника канцелярии МОЦР.
- Кажется, все? - спросил Ртищев.
И по тому, как быстро опустела сторожка, Потапов понял, что каждый
хотел уйти поскорее.
Якушев и Потапов вышли последними. Когда они очутились за оградой
кладбища, Якушев спросил:
- Ваши впечатления, Николай Михайлович?
- Вот эти монстры думают восстановить монархию в России?.. У меня было
такое впечатление, будто из склепов вылезли мертвецы и справляют шабаш, все
эти камер-юнкеры, камергеры, бароны... - Потапов остановился. - Но вы лучше
меня знаете, кто за ними стоит. Монархию они не восстановят, но натворят
бед, если мы с вами и нашими товарищами не возьмемся за них. Не так ли,
ваше высокопревосходительство, министр иностранных дел?
- Абсолютно согласен с вашим высокопревосходительством, военным
министром.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
- А пока как бы господа министры не пропустили трамвай. Он в этих
местах ходит редко.
Им предстояло нелегкое испытание. Разведотдел польского генштаба имел
солидную репутацию в Сюртэ женераль и в Интеллидженс сервис. Об этом их
предупредил Артузов. Накануне отъезда они репетировали свои роли: Потапов -
типичного "момента" (так назывались карьеристы-офицеры, получившие
образование в Академии генерального штаба), светского человека, близкого ко
двору, Якушев - человека себе на уме, но тоже карьериста, влиятельного
руководителя сильной подпольной организации, готовой взять власть в свои
руки. И как обычно между штатским генералом и военным, к тому же
генштабистом, они решили изобразить легкое соперничество.
Оба признались друг другу, что в молодости имели успех в любительских
спектаклях, но им предстоял спектакль другого рода, более серьезный. И они
серьезно готовились к этой игре.
В то время когда Потапов и Якушев благополучно перешли границу и
находились в Польше, произошло то, чего опасался Артузов. От Щелгачева из
Ревеля поступило сообщение, что в Москву следует супружеская пара Шульц. Их
направляет Кутепов. Они хорошо ему известны по "Союзу галлиполийцев".
Щелгачев дал им явку к Роману Бирку, а Бирк к Стауницу, в Москву.
Об этой новости доложил Артузову Зубов.
33
Таким образом, "Трест" должен был принять "контролеров" - эмиссаров
Кутепова, убежденных монархистов, в сущности соглядатаев. К тому же ни
Якушева, ни Потапова не было в Москве, и Зубову предстояло заняться ими
одному. Инструкции Артузова и Старова были такими: настроить Стауница
против приезжих "контролеров", не спускать глаз с него самого и до приезда
Якушева пресекать всякие попытки эмиссаров Кутепова связаться с
Политическим советом МОЦР.
Принять супругов Шульц было необходимо: через этих посланцев Кутепова
появлялась возможность установить связь с ним самим и проникнуть в РОВС.
Однако шли дни, а супруги Шульц не появлялись. Стауниц проявлял нетерпение.
Зубов, как бы между прочим, сказал:
- На кой черт они тебе сдались?
- Как "на кой черт?" Чем нас больше - тем лучше. И узнаем, что за
зверь Кутепов.
- А ты не знаешь? Он посылает контролеров, а нам радоваться? Вот
увидишь, Якушев разозлится. Да и Политсовету не понравится.
Стауниц действительно призадумался.
В конце сентября на границе был задержан крестьянами гардемарин
Бурхановский, посланный Врангелем и застрявший в болоте. А о супругах Шульц
ни слуху ни духу. И вдруг поздно вечером "племянники", как окрестили чету
Шульц, явились на квартиру Стауница:
- Мы пришли от Всеволода и имеем дело к Эдуарду по поводу продажи
картины.
На это Стауниц ответил, как было условлено:
- Картина уже продана, но я вам могу предложить другое дело.
Женщина была очень взволнована, мужчина тревожно озирался, оба едва
стояли на ногах.
Стауниц проводил их в приготовленную комнату.
- Мы ждем вас давно и, признаться, беспокоились. Где вы задержались?
- Шли через Псков. Заблудились. Решили, что пропали. Собирались
подороже продать жизнь.
Из-под платка на Стауница смотрели наглые, молодые глаза немолодой
женщины.
Она размотала платок, скинула резиновый плащ. Стауниц разглядел ее
лицо и подумал: "Вероятно, хороша была в молодости".
Мужчина, расстегнув шинель, упал на диван.
- Гога... - укоризненно сказала женщина.
- Как вас прикажете называть?
- Я думаю, что вам можно назвать наши настоящие имена. У нас немецкие
паспорта на имя Шульц, но зовут меня Мария, Мария Владиславовна Захарченко,
а его Радкевич, Георгий Николаевич.
- Хорошо. Здесь вы в безопасности. Располагайтесь. Вы, вероятно, очень
устали?
- Дело не в физической усталости. Откровенно говоря, мы решили, что
погибли. Но мы знали, на что шли.
- Повторяю, вы в полной безопасности. Ваши паспорта не годятся.
Придется не выходить до тех пор, пока мы не приготовим вам документы. Потом
ваша одежда: резиновый плащ, брезентовый балахон... Все это тоже не
годится. Времена военного коммунизма прошли. Этим я займусь. Мы, Мария
Владиславовна, подберем вам туалет к лицу...
- Эдуард Оттович, я не искательница приключений. Я и Георгий прошли
через две войны: мировую и гражданскую. То, что мы живы, это почти чудо.
Ваша организация может нами располагать, как она найдет нужным. Я
уполномочена генералом Кутеповым установить связь с "Трестом".
Она смотрела в упор на Стауница - бледное лицо, судорожно сжатые губы
и широко открытые, горящие глаза.
"Психопатка", - подумал Стауниц и вынудил себя улыбнуться.
- Что ж... Мы рады. В ближайшее время я могу устроить вам встречу с
одним из наших руководителей.
- Мы хотим действовать, а не разговаривать.
- Чтобы действовать, надо знать обстановку. Дело не в том, чтобы
жертвовать собой по пустякам. Этот... Бурхановский был с вами?
- Нет. Но мы его видели в Ревеле. Где он?
- Его уже нет. Вы поняли?
Она кивнула и опустилась в кресло, сказав:
- Мы сошли с поезда за двадцать верст до Москвы, на разъезде. Для
безопасности. Нам говорили, что в Москве на вокзале проверяют документы.
Добирались к сам чуть не десять часов.
- Понимаю. Спокойной ночи.
Стауниц закрыл дверь, чувствуя колючий взгляд женщины.
Он не мог и подумать о том, какую роль она сыграет в его жизни. Тотчас
о прибытии "племянников" позвонил Зубову.
34
Ночь прошла спокойно. Стауниц встретился днем с Зубовым и рассказал:
- Утром, когда я постучался к "племянникам", услышал, как они
отодвигают стол от двери. Оказывается - устроили баррикаду, револьверы
лежали на столе. За чаем был длинный разговор. Дама известна в
петербургских военных кругах. В германскую войну пошла добровольцем на
фронт, заслужила Георгиевский крест и офицерский чин. Первый муж убит в
гражданскую войну. Сама участвовала в этой войне, была в корпусе Кутепова.
Сошлась с Георгием Радкевичем - штабс-капитаном. У Врангеля, в Крыму, он
считался смелым разведчиком. После эвакуации Крыма были в Галлиполийском
лагере. О Кутепове говорит восторженно. Она с ним в родстве - действительно
племянница. О себе сказала, что отлично стреляет и ездит верхом, брала даже
призы на состязаниях. Знал Кутепов, кого послать к нам ревизорами...
Артузов и Старов поручили гостей Зубову. Якушев, как высокий
руководитель "Треста", по возвращении должен был изредка снисходить к
гостям, давать им инструкции, знакомить с программой и тактикой подпольной
организации. Четыре дня "племянники" не выходили из квартиры Стауница, им
объяснили, что для них изготовляются верные документы. Нужно было придумать
занятие, которое целиком бы их захватило.
Зубов (по поручению Старова) должен был явиться к гостям как чин для
особых поручений при штабе "Треста". Стауниц ожидал его к одиннадцати утра
и предупредил "племянников". Когда Зубов появился на пороге в длинной
кавалерийской шинели, фуражке с красным околышем и звездочкой, Мария
Владиславовна побледнела, хотя и знала об этом визите.
- Разоблачайтесь, - сказал Зубову Стауниц.
Тот, скинув в коридоре шинель, подтянув портупею, вошел в комнату и,
щелкнув каблуками, поклонился Захарченко и Радкевичу. Захарченко уставилась
на орден Красного Знамени на гимнастерке Зубова...
- Так это вы и есть! - сказала она. - Знаете, если бы я вас в таком
виде встретила на границе... - И она сделала вид, что прицеливается.
- При всех обстоятельствах? - усмехаясь, спросил Зубов.
- Не при этих, разумеется, - продолжала она, не сводя глаз с ордена. -
Это у вас за какие подвиги?
- За Южный фронт.
- Ростов-на-Дону? - заинтересовался Радкевич.
- Мелитополь.
- Могли повстречаться, - добродушно сказал Радкевич.
- Пуля в лоб - вот встреча с вашим братом, - злобно глядя в глаза
Зубову, сказала Захарченко.
- О, да вы сердитая... - рассмеялся Зубов.
Стауниц сухо сказал:
- Мария Владиславовна! Это член нашей организации.
- В самом деле, Мария... - укоризненно пробормотал Радкевич.
- Прошу прощения... Но вы должны понять наши чувства. И мне все-таки
интересно, какие пути-дороги вас привели к нам... Вы из офицеров?
- Из прапорщиков.
- Выправка у вас не вполне гвардейская, но для прапорщика...
- Будем считать, что знакомство состоялось, - вмешался Стауниц. - У
Зубова есть поручение к вам, господа.
- Так точно. Мне поручено передать вам, что свидание с главными
руководителями, к сожалению, невозможно, поскольку они сейчас за границей.
До беседы с ними решено не давать вам заданий. Отдыхайте.
- Когда приблизительно может состояться свидание?
- Через пять-шесть дней. Вот все, что имею вам сообщить.
Зубов поклонился и вышел. Когда в передней хлопнула дверь, Захарченко
сказала:
- Все-таки мне было трудно видеть этого человека и знать, что он враг,
хоть и бывший враг...
- А мне понравился этот малый. Хамоват немного, но откуда им набраться
лоска?
- А у тебя, что ли, лоск?.. Все, что было, пропало! Мало ты валялся по
грязным халупам?
- Да, в свите его величества нам состоять не придется. - И Стауниц
пригласил гостей ужинать.
Тихая, хорошенькая женщина - жена Стауница - поставила на стол чайник,
печенье и исчезла.
- А мне любопытно знать, что могло толкнуть к нам этого молодца с
орденом. Он кто? Командир полка?
- В будущем комбриг. Что могло толкнуть? Да хоть бы то, что его отца
расстреляли красные и что этот молодец рассчитывает у нас быть генералом.
- Ого! Дай бог, чтобы мы его оставили взводным.
- Прошу помнить, наш расчет на внутренние силы и на таких, как Зубов,
тоже...
- Это нам говорили в Париже, но что-то очень медлительны эти
"внутренние силы"...
- Мы многого не знаем, Мария, - примирительно заметил Радкевич.
- А вот встретитесь с Федоровым - узнаете...
И Стауниц дал понять, что разговор на эту тему окончен.
35
Отъезд Якушева и Потапова в Польшу состоялся 19 октября 1924 года. Они
благополучно обновили "окно", устроенное на польской границе, и в тот же
день прибыли в Варшаву.
В конспиративной обстановке, в полумраке, Потапов и Якушев встретились
с полковником Байером из 2-го отдела польского генерального штаба. Беседа
касалась самых важных вопросов, при этом Потапов занимался чисто военными
проблемами, а Якушев - международными.
О монархическом перевороте в России говорилось как о чем-то давно
решенном. От имени "Треста" Якушев и Потапов согласились признать
независимость польского государства после переворота. Им дано было понять,
что возможно возвращение к власти Пилсудского. Польская сторона обязалась
не поддерживать Петлюру и Савинкова с его "Союзом защиты родины и свободы",
не допускать массового возвращения белых эмигрантов в Россию и признать
руководство "Треста" законным претендентом на власть.
Обсуждался вопрос о диктатуре великого князя Николая Николаевича и о
том, что будущее правительство будет состоять не из белых эмигрантов, а из
лиц, находящихся на советской службе, знакомых с условиями, создавшимися
при нэпе, и независимых от эмигрантских кругов.
Во время переговоров Потапову приходила мысль, что он видит все это во
сне или перед ним разыгрывается какая-то фантастическая пьеса, комедия. Все
присутствующие казались действующими лицами этой комедии.
Но обе "договаривающиеся" стороны были вполне серьезны. 30 октября
состоялся обед, который дал руководителям "Треста" представитель
генерального штаба Таликовский. На обеде вдруг выяснилось, что политическое
соглашение между Монархической организацией центральной России и польским
правительством во главе с Грабским в данное время нежелательно. Договор мог
быть подписан только в случае войны с Советской Россией.
12 ноября продолжались переговоры с полковником Байером. Польский
генштаб соглашался установить непрерывную связь через уже созданное "окно".
С Потаповым обсуждались технические детали устройства нового "окна". Возник
вопрос о лесных дачах, где должны были сосредоточиться отряды врангелевцев:
поляки (генштаб) не желали иметь на своей территории значительные отряды
белых. Остановились на цифре 15 человек на каждой даче. Количество дач
определить не удалось.
Беседа с Байером была закреплена протоколом. "Трест" в этом протоколе
именовался "инициативной" стороной, польский штаб - "сочувствующей".
Артамонов, он же Липский, как представитель "Треста" в Варшаве
оказался очень полезен. Он узнал через знакомых в штабе, что все были
довольны делегацией, особенно Потаповым, бывшим генерал-лейтенантом царской
армии. Делегация получила точное представление о политической обстановке в
Варшаве: одной из особенностей этой обстановки было то, что все
политические группировки неустанно следили друг за другом. Влиятельные
круги сейма представлял Дмовский. Он дал совет делегации "Треста": "Не
повторите ошибок с парламентом и парламентаризмом". Потом добавил:
- Мы умеем обращаться с этим капризным инструментом, и, храни бог,
чтобы он не попал в руки "хлопов". У вас же, господа, нет нашего
государственного опыта.
- Никаких парламентов! Никакой Думы! Диктатура, - успокоил Якушев.
Если в Варшаве, в правительственных кругах, следили друг за другом, то
можно себе представить, как следили за Потаповым и Якушевым.
Когда им хотелось побыть вместе (они жили в разных комнатах), то
отправлялись в парк Лазенки на прогулку. Но и там их не оставляли в покое
наблюдатели. Вот и сегодня вблизи той скамьи, где сидели Потапов и Якушев,
любуясь золотой осенью в Лазенках, присел почтенный господин с газетой. Он
внимательно слушал.
- Прелестный уголок! - говорил Потапов. - Кстати, Лазенки воспел в
своей поэме "Юмор" поэт Огарев: "Есть близ Варшавы дивный сад. Каштанов
темная аллея..." Случалось и мне молодым офицером бывать здесь, когда
служил в штабе Варшавского военного округа. Давно это было... Не хотите ли
пройти к дворцу?
Господин с газетой был разочарован.
Потапов негромко говорил Якушеву:
- Сложная ситуация: Сикорский, Пилсудский, Грабский, Дмовский...
Борьба за власть... Положение напряженное. В Лодзи забастовки, рабочим
грозят локаутом, кругом - бедность, нищета. И тут же палацы титулованных
особ... Контраст разительный. В правительственных кругах интриги.
Пилсудчики ждут подходящего момента, чтобы захватить власть. Здравомыслящие
не склонны ввязываться в войну, а французские шовинисты натравливают Польшу
на Советскую республику. Второй отдел штаба - сплошь авантюристы, создают
на границе опасную обстановку и все еще содержат савинковских бандитов и
петлюровцев. Наших товарищей из полпредства травят в печати. В Польше осели
подонки белой эмиграции. Проникнуть в их гнезда - задача нелегкая. То же
надо сделать в Париже и Сербии... Да, в этом дворце жил Стась, последний
король Станислав Понятовский... Надо признать - у него был вкус!..
Якушев понял причину изменения темы разговора: вблизи подозрительно
шевелились кусты.
22 ноября 1923 года Александр Александрович возвратился в Москву.
Потапов через Париж держал путь в Сербию, в Стремске Карловцы, где
находился штаб Врангеля.
36
Все эти дни, пока Якушев был в отъезде, Стауниц хотел показать
"племянникам" высокий класс подпольной работы. Делал он это главным образом
потому, что понимал значение их визита: если они хорошо отзовутся о
"Тресте", можно рассчитывать на солидную денежную помощь.
В квартире Стауница, где сейчас жили Захарченко и Радкевич, появился
Кузен. Такая кличка, как мы знаем, была у бывшего жандармского ротмистра
Баскакова, скрывавшегося где-то близ Москвы на конном заводе. Затем пришел
Подушкин - сторож при складе на Болоте, в своем брезентовом балахоне и
кожаном картузе. Наконец заглянул и Ртищев. О нем Мария Захарченко сказала,
что он хоть и камергер, но развалина. Подушкин произвел впечатление -
все-таки бывший чиновник департамента полиции, но особенно по душе Марии
Владиславовне пришелся Баскаков: мрачный, долговязый, с абсолютно лысой
головой, кипевший злобой и, по ее мнению, готовый на все. Не обошел гостей
и Дядя Вася. Захарченко была от него в восторге.
Стауниц развил кипучую деятельность: зашифровывал письма, ходил на
тайные свидания и в то же время занимался "коммерцией" - валютными
операциями, скупал и продавал мануфактуру.
- Сударыня, - говорил он удивленной размахом его деятельности
Захарченко, - прежде всего это дает мне положение: я коммерсант, занимаюсь
частной торговлей, помогая таким образом Советскому государству. Отличная
маскировка!.. Вот, например, Кузен и Ртищев на это не способны: один
прячется в коневодстве, другой числится в какой-то бутафорской мастерской.
А что им даст такая работа? Сейчас нужны деньги. И я их делаю, как могу.
Вот и для вас надо будет найти амплуа. И найдем, смею вас уверить, иначе
здесь нельзя, если не хотите очутиться в доме на Лубянке. Я с ним
познакомился и не рекомендую этого знакомства.
Мария Владиславовна томилась, шагала из угла в угол, Радкевич попросил
колоду карт и от скуки раскладывал пасьянс. Наконец Стауниц объявил
супругам, что в восьмом часу к ним пожалует один из руководителей "Треста".
Якушев пришел в назначенный час.
Александр Александрович попросил "племянников" описать наружность
Щелгачева и Бирка, спросил, нет ли письменных полномочий от Кутепова.
- Несколько слов на клочке полотна и подпись генерала нас бы вполне
удовлетворили. Но на нет и суда нет.
- Разве пароля недостаточно? - с раздражением спросила Захарченко. - К
чему эти предосторожности?
- То, что мы существуем, сударыня, объясняется именно такими,
досаждающими вам предосторожностями. Мы отвечаем вдвойне - перед тем, кто
вас послал, и перед нашей организацией. Начну с того, что вручу вам
добротно сделанные документы: ваша фамилия теперь - Березовская, фамилия
Георгия Николаевича - Карпов. Вам будет доставлена скромная, не бросающаяся
в глаза одежда. Я еще не могу в точности сказать о той работе, очень
важной, которую вам с мужем придется выполнять, - разумеется, она требует
осторожности и сопряжена с опасностью...
- Иначе я не представляю себе нашу работу.
- Прекрасно. Дисциплина у нас железная. Отговорок и возражений не
терпим. Мы работаем, действуем в очень опасной обстановке, все зависит от
нашей организованности и умения конспирировать. Теперь позвольте вас
ознакомить с положением дел. Мы придаем огромное значение связям с
эмигрантами и ради этого были вынуждены установить деловые отношения с
польскими соседями: сейчас мы подошли вплотную ко второму отделу польского
генерального штаба. Связь с Берлином и Парижем будет осуществляться через
Польшу; на польско-советской границе создано "окно", как на эстонской. Дело
не только в хорошо организованной связи. Мы добиваемся на территории Польши
получения специальных лесных участков в приграничной полосе. На этих
участках мы постепенно сосредоточим ударные отряды РОВС под видом
рабочих-лесорубов. Как видите, замыслы у нас обширные.
Захарченко слушала в оцепенении. Наконец сказала:
- Я восхищена! Я не верю ушам! Вы действительно удивительные люди. Мы
не имели понятия о том, что у вас делается. Поверьте, мы не гастролеры,
располагайте нами, мы останемся на год, если нужно - на два...
- Мы так и думали. Программа наша известна: царь всея Руси самодержец
всероссийский; на престоле - Николай Николаевич. Никаких парламентов; земля
государева... Тщательная подготовка смены власти; никаких скоропалительных
решений; действовать только наверняка.
- А терроризм?
- Это не исключается, но так, чтобы не насторожить врага. Хотя
терроризм сам по себе ничего не даст.
- Нет! Я не могу согласиться с вами!
- Пока мы решили не прибегать к террористическим актам.
- Запретить жертвенность, подвиг... Наши люди рвутся в Россию именно
для этого!
- Чем это кончается, вам известно? Полковник Жуковский, гардемарин
Бурхановский погибли. Не зная обстановки, местных условий, эти безумцы
летят сюда и сгорают, как бабочки на огне, а мы ничего не можем сделать для
них.
- Однако...
- Нет и нет! Мы отвечаем только за тех, кто прибывает сюда с нашего
ведома и подчиняется нам.
- Слушаюсь! - сквозь зубы процедила Захарченко. Радкевич молчал и с
тревогой смотрел на нее.
Якушев простился, сказав, что устал с дороги.
Вечером Артузов, выслушав сообщение о том, что происходило в Варшаве,
заговорил о "племянниках":
- Вы, Александр Александрович, имели случай убедиться в том, что
представляет собой супружеская пара, которую вам навязал Кутепов. Их надо
нейтрализовать, и, мне кажется, на первое время то, что придумал Старов,
имеет смысл: Стауниц должен снять для них ларек на Центральном рынке.
Захарченко и ее муж будут изображать сидельцев, торгующих сахарином. На
самом же деле этот ларек будет передаточной инстанцией, сюда будут сдавать
пакеты в адрес "Треста" сотрудники польского посольства и получать вашу
почту в Берлин и Париж... На первых порах супруги будут довольны столь
доверительным поручением. А там придумаем что-нибудь другое.
Когда Якушев сообщил об этом плане Стауницу, тот пришел в восторг:
- Александр Александрович, я еще раз повторяю, вы гений! То, чего вы
добились в Варшаве, - великолепно! Откуда это у вас?
Якушев не верил комплиментам Стауница, но тот действительно был
поражен ловкостью и изобретательностью "гения". Стауниц не имел
представления о том, что все эти действия были плодом коллективного ума -
Артузова, Пилляра, Старова и самого Якушева.
Колесников (Косинов) в этот период отошел от дел "Треста". Он вернулся
к участию в операции значительно позже.
37
Николай Михайлович Потапов - в Париже. Он восстанавливает старые
знакомства. Посетил генералов Миллера и Хольмсена, они приняли его
уважительно, памятуя близость Потапова ко двору в прежние годы.
Потапов не настаивал на аудиенции у великого князя Николая
Николаевича. Его не могла не помнить "черногорка" Стана - супруга великого
князя. Она не забыла, что в Черногории Потапов не позволял ее отцу, князю
Негошу, залезать в государственный карман России.
Николаю Михайловичу нанес визит Климович. Они были немного знакомы
раньше, и теперь Потапов убедился, что бывший директор департамента
полиции, пожалуй, утратил нюх полицейской ищейки.
Климович, правда, расставил Потапову несколько капканов. Интересовал
его главным образом вопрос, как это Николай Михайлович свободно катается по
Европе и что, собственно, он делал в Варшаве?
Потапов рассмеялся и, слегка хлопнув ладонью по колену собеседника,
сказал:
- Ваше превосходительство! У Шекспира сказано: "На свете есть чудеса,
которые не снились нашим мудрецам". Одно из этих чудес - "Трест"... Теперь
о Варшаве: это особый вопрос. Польшу интересует, что будет с ней после
переворота в России.
- Кто же, в конце концов, во главе организации, кроме уже известного
нам генерала Зайончковского?
- Если мы до сих пор существуем без провала, то это только потому, что
мы строжайше соблюдаем конспирацию, - внушительно сказал Потапов, - но у
главнокомандующего я, разумеется, приоткрою завесу. И кстати, объясню
кое-какие "чудеса".
Климович успокоился. Они заговорили о старых знакомых. Борис Суворин -
сын издателя газеты "Новое время", - всегда отличавшийся авантюристическими
замашками, выпускает в Белграде "Вечернее время", его брат Алексей не ладил
ни с отцом, ни с братьями. Это был человек со странностями, увлекался
учением йогов, лечил голодом югославского короля и сам умер от голода (в
прямом смысле слова). Все это видели и только шутили на его счет.
Климович много рассказывал Потапову и по пути в Сербию, в Стремске
Карловцы, где находился штаб Врангеля. Они туда поехали вместе.
Стремске Карловцы был совсем маленький городок - семь тысяч жителей:
сербов, хорватов. Единственный трехэтажный дом занимала штаб-квартира
Врангеля. Обстановка штаба: офицеры и генералы в полной форме царской
армии, адъютанты - все производило впечатление старорежимного штаба
верховного главнокомандующего. Но зоркий глаз Потапова не мог не заметить,
как низка дисциплина и какое подавленное настроение у нижних чинов и
юнкеров.
Врангель принял Николая Михайловича через полчаса после приезда. Он
показался Потапову несколько утомленным, раздражительным. Но о "Тресте"
говорил уважительно, даже с комплиментами:
- Я рад войти в сношения с вами, слышал много хорошего... Сильная
организация, это чувствуется даже здесь. Но позвольте говорить откровенно,
напрямик: в моем штабе царит разруха; мы не готовы к действиям; прежде
всего нужен человек, который возьмет на себя ответственность. Романовы?
Молодые князья - ветреники. Николай Николаевич? Стар и в руках у свиты, у
Станы с ее фрейлинами. Если он не возьмет на себя ответственность -
придется все сосредоточить у меня.
- Плацдарм для выступления против Советов?
- Я считаю плацдармом не Польшу, а Кавказ. Но этот вопрос можно еще
обсудить. Если не удастся начать на Кавказе, я не возражаю против западной
границы. Есть некоторые резервы в Польше, в лимитрофах. Там много офицеров.
Потапов сказал, что "Трест" интересует хотя бы приблизительный подсчет
сил.
- Ядро моей армии - корпус Кутепова, две дивизии, пятнадцать -
двадцать тысяч штыков, половина - офицеры, устойчив только офицерский
состав. Плохо с военным снаряжением, можно было бы развернуть четыре
дивизии. Правда, штабы мы теперь сокращаем. Наши возможности, в общем,
шестьдесят - сто тысяч человек. На интервенцию надежды нет, она полностью
провалилась. Что же касается времени начала операций, то можно надеяться на
весну будущего, двадцать четвертого года.
- Как ваше превосходительство представляет себе будущее устройство
России?
- Вопрос очень серьезный. Не считаться с результатом революции нельзя.
Полный возврат к старым порядкам невозможен. И здесь нам придется
столкнуться с правыми. Они в эмиграции совершенно утратили представление о
том, что произошло за эти годы в России. Террор, по-моему, чепуха,
булавочные уколы. И напрасно Кутепов носится с этой идеей, совсем
напрасно...
- Рад, что наши взгляды совпадают. Но в вопросе о монархе мы твердо
остановились на Николае Николаевиче. Конечно, если бы при этом возникла
фигура вроде Столыпина, это был бы идеальный выход.
Врангель в упор взглянул на Потапова.
"Нет, он хватает выше", - подумал Потапов.
- Хорошо было бы послушать кого-нибудь из ваших видных строевых
начальников, - задумчиво сказал Врангель. - Что касается Кавказа, то у нас
прочные связи на Кубани... Вы с дороги устали. Не угодно ли отдохнуть?
Завтра продолжим беседу.
На следующий день было решено, что все сношения с "Трестом" будут идти
через Климовича. Связь будут поддерживать с ведома "Треста" офицеры. Кроме
польского желательно иметь "окно" и в Финляндии. О денежной помощи Врангель
сказал:
- Мы бедны, как церковные крысы. Деньги надо искать у англичан или
американцев. Но эти господа относятся с недоверием к нашей "армии в
сюртуках".
И Врангель взял со стола альбом с фотографиями:
- Вот, извольте видеть, здесь изображены чины нашей армии на мирной
работе в Европе, Южной Америке... Мне доложили, что вы собираетесь уезжать?
Жаль, но я вас понимаю... Кстати, как вам удается покидать вашу должность в
штабе Красной Армии на столь долгое время?
Потапов понял, что таится в этом вопросе.
- В то время, когда я беседую с вами, мое второе "я" находится в
Туркестане, в длительной командировке: Термез, Кушка - далеко. Кроме того,
я заядлый охотник. Срок моей командировки истекает. Вернусь тем же путем,
через "окно"... Путь знакомый и вполне безопасный.
- Ну, храни вас бог.
На обратном пути, в Париже, были снова беседы с Климовичем и
Хольмсеном. Потапов понял, кто настраивал Врангеля против "Треста".
Оказывается, это был все тот же Чебышев, исполнявший должность министра
внутренних дел при Врангеле. Врангель и верил в то, что "Трест" -
мистификация ГПУ, и не верил. Визит Потапова настроил Врангеля в пользу
"Треста": как-никак Потапов был его товарищ по Академии генерального штаба.
И кроме того, можно было понадеяться на полицейский нюх Климовича, которому
поручена была связь с "Трестом".
Как бы там ни было, поездка Потапова удалась. Теперь "Трест" охватывал
все монархические организации за рубежом. В него верили потому, что
подпольная монархическая организация в центре России была заветной мечтой
эмиграции. Каждому деятелю белого движения хотелось ставить на этот козырь
и этим укрепить свой авторитет.
Дзержинский и его сотрудники это понимали. Перед "Трестом" были
поставлены задачи: подчинить себе монархическое "общественное" мнение,
внедрить ему мысль о вреде терроризма и диверсий; дискредитировать идею
интервенции, убедить, что главное - внутренняя контрреволюция, то есть
"Трест", эмиграция же - только подмога; давать эмиграции материал для
споров. Темы дискуссий: ненужность сословий; земельный вопрос;
национализация промышленности; невозможность возврата земли помещикам;
споры о кандидатурах на престол; бонапартизм Врангеля; разногласия между
Врангелем и Кутеповым.
Кутепов всегда был опасным противником советской власти. К нему была
ниточка - "племянники". Их надо не только нейтрализовать, но и заставить
действовать в пользу "Треста".
38
"Племянники" находились на попечении Стауница. В ларьке, на
Центральном рынке, они проводили весь день и, получая пакеты для "Треста",
передавая другие пакеты сотрудникам посольств, чувствовали себя участниками
секретной работы могущественной подпольной организации.
Пока они жили в квартире Стауница, у них складывалось впечатление, что
вокруг идет сложная таинственная работа. Этому способствовали загадочные
телефонные звонки Стауница, появление новых людей, переговоры в отдельной
комнате. Стауниц поручил Марии Захарченко шифровку писем, отправляемых за
границу. Работа была кропотливая, требующая много времени и внимания.
"Племянники" отправили Кутепову донесение, в котором не только
восторженно отзывались о работе "Треста", но и сообщали о его нужде в
деньгах. О деньгах все время говорил Стауниц.
Однажды он прочитал при супругах записку атташе польского посольства
Вернера: "Привез из Варшавы игрушки с монограммами для ваших руководителей.
Полковник Байер обещал субсидировать ваше агентство в Варшаве, то есть
Липского. Как обстоит дело с лесными концессиями?"
Стауниц крепко выругался и извинился перед Захарченко.
- Можете не извиняться. При мне еще не так выражались. А игрушки, то
есть револьверы, могут пригодиться.
- Игрушками он не отделается. Вообще эти господа ведут себя скверно,
нашу почту перлюстрируют. Про концессии для "лесорубов" ни звука. А самое
скверное, они рассматривают "Трест" как источник военной информации.
- А вы как думали? За услуги надо платить.
- Но не шпионскими сведениями. Наша организация - патриотическая. Нам
нет смысла ослаблять армию, которую мы готовим для переворота. Это решение
Политсовета.
- То есть Якушева?
- Не только его.
- Однако эти вернеры и байеры нам нужны. Вот и вертись!
Мария Владиславовна потрепала Стауница по щеке:
- Вас, Эдуард, этому не учить.
Когда в первый раз в ларек наведался Зубов, Захарченко не могла найти
с ним верный тон. Он нагнулся над прилавком, взял пакет и сказал:
- Нынче я в штатском, без ордена, чтобы вас не волновать. Кстати, у
меня есть и "Георгий", золотой, с бантом, первой степени, за германскую
войну.
С тех пор она говорила с ним вежливее.
Вскоре Захарченко и Радкевича переселили за город. Зубов привел на
дачу, где они жили, некоего Антона Антоновича, из петроградской организации
"Честь и престол".
Он понравился "племянникам": пристальный взгляд сквозь стеклышки
пенсне, сухость и сдержанность в разговоре.
- Вы не из штабных? - полюбопытствовал Радкевич.
- Нет. Из штатских. Служил по судебному ведомству.
Больше ничего "племянники" от него не добились, но о петроградской
организации с тех пор отзывались хорошо. На самом деле Антона Антоновича
звали Сергей Владимирович, фамилия его была Дорожинский, и он был ценным
для Артузова сотрудником. Его предполагалось направить в Петроград вместе с
Захарченко и Радкевичем. Их пребывание в Москве становилось опасным:
супруги задумали совершить диверсию втайне от "Треста".
Дорожинский поддерживал связь "Треста" с представителем польского
атташе. Полковник Вернер вручил подарки - браунинги с монограммами - для
Потапова и Якушева. Антон Антонович очаровал Вернера хладнокровием и
умением вести увлекательный разговор, ничего существенного при этом не
сказав.
- Я дам пану явку к сотруднице нашего консульства в Петрограде пани
Кудлинской. Можете быть спокойны, она даже не живет в консульстве и не
бывает там: числится сотрудницей нашей репатриационной комиссии и живет во
дворе костела на Невском. Вы ей будете очень полезны как представитель
вашей организации.
И Вернер дал Дорожинскому такую записку:
"Многоуважаемая пани Мария. Податель сего имеет в руках половину
зеленой пятимиллионной ассигнации серия 1004. Другую половину этой
облигации Вы получили от меня в Минске, в вагоне. После проверки указанного
можно вполне ему довериться".
Прочитав записку, Дорожинский заметил:
- Как бы не вышло так, как с паном Чеховичем.
Вернер рассмеялся.
Дорожинский должен был создать у пани Кудлинской впечатление, что в
Петрограде "Трест" имеет внушительные группы заговорщиков и, возможно, все
сношения этой группы с Москвой отныне будут идти через Кудлинскую. При
первом же свидании он понял, что эта дама настолько наивно себя ведет, что
арест ее неизбежен. Действительно, ожидался обыск в репатриационной
комиссии, и у Антона Антоновича, предупрежденного об этом Старовым,
оказались неотложные дела в Минске.
При встрече с полковником Вернером Дорожинский сказал:
- Мне кажется, что пани Кудлинской кланялся Чехович.
Тот мрачно ответил:
- Вы правы. Я вас чуть не подвел. Мы ее убрали из Петрограда.
Якушев устроил сцену Вернеру, и с тех пор было решено, что польская
агентура будет направляться в Россию только с ведома "Треста" и работать
при содействии этой организации. Вернер согласился на такое требование лишь
потому, что два агента, добывавшие для него шпионские сведения,
провалились.
Так удалось умерить аппетиты 2-го отдела польского генерального штаба.
Байер убедился на опыте, как опасно добывать подобные сведения не через
"Трест", и Якушев мог уклоняться от такого рода поручений.
Чтобы уклоняться и от требований эстонского штаба, очень полезен
оказался Роман Бирк. Он требовал, чтобы "Трест" сносился с министерством
иностранных дел, а не со штабом. Бирк доказывал, что агентура эстонского
штаба очень слаба и нельзя доверяться ей после нескольких провалов.
Артузов, просматривая письма, составленные Потаповым, убедился в
ловкости, с которой он вел игру, ограничиваясь одними обещаниями. Запугивая
возможностью провала, Потапов сеял панику в эстонском и польском штабах.
Роль Кутепова в эмигрантских кругах все больше возрастала. Поддержание
с ним связи приобретало первостепенное значение. По этой причине
приходилось мириться с пребыванием "племянников" в Москве.
Из разговоров с Марией Захарченко нетрудно было составить мнение о
характере Кутепова: жестокий, упрямый, подозрительный и грубый солдафон.
- Александр Александрович! - говорила Якушеву Мария Захарченко. - Я не
скрою от вас, мы не верили в вашу организацию, сомневались, заранее считая
себя погибшими. Мы рвались в Россию, рвались на подвиг, решили пожертвовать
собой. И тут подвернулся Николай Евгеньевич Марков. Он сказал: "У
Монархического совета есть верный филиал в Москве". И "Трест" оказался
очень серьезной организацией! Вы должны непременно встретиться с
Александром Павловичем, с Кутеповым! Вы увидите, что это за человек!
- Не тот ли это Кутепов, тогда еще полковник, который с десятью ротами
преображенцев и кексгольмцев да с двумя эскадронами драгун взялся подавить
Февральскую революцию, загнать толпу в угол, к Неве, и дошел с этим отрядом
только до Кирочной? - вспомнил Якушев. - Он или не он?
- По тому, что вы рассказываете, похоже на Александра Павловича. Какая
сила! Какая энергия! Какой ум!
"Ну, насчет ума ты хватила, милая", - подумал Якушев и вспомнил, что
ему говорил Климович. А говорил так: "Вы увидите, этот болван еще
обделается на весь мир. Храбрости хватает, а ума ни на грош!"
Захарченко посылала через "Трест" письмо за письмом Кутепову. Письма
были полны восторга: "Все великолепно!", "Все солидно!". Кутепов дал
супругам указание: поступить в полное распоряжение "новых друзей". Но
поддерживать в "племянниках" веру в реальность "контрреволюционной"
организации Якушеву становилось все труднее. Они настойчиво требовали
"настоящего" дела. Радкевич был не слишком умен, к тому же, что называется,
под башмаком у своей супруги. Захарченко не только умела подглядывать и
подслушивать: у нее были и свои взгляды на "Трест". Однажды в припадке
откровенности она сказала Стауницу, что "Трест" должен существовать до
переворота, а там вернется Кутепов и не станет считаться с "идеологией"
Якушева.
Из писем Климовича "Тресту" стало ясно, что у Врангеля с Кутеповым
конфликт обострился, они обвиняют друг друга в интригах.
Кутепов, в надежде, что его поддержит Николай Николаевич, окончательно
переехал в Париж.
- Кутепов в Париже! - с восторгом сообщила Мария Захарченко. - Только
бы ему удалось справиться с этой тупицей и службистом Климовичем, с
"двором" великого князя, с этими старыми идиотами - Оболенским, Трубецким и
балтийскими баронами! Александр Павлович считает "Трест" единственной
реальной силой. Представьте, он показал мои письма из Москвы Николаю
Николаевичу, и тот был восхищен. Другие только болтают, а тут факты, о них
говорят наши письма. Великий князь поручил все сношения с "Трестом"
Кутепову.
Потом пришло известие, что Врангель отказался от всякого
политиканства, остался только во главе армии и лишил Кутепова звания
помощника главнокомандующего, даже вычеркнул его из списков армии. Однако
Николай Николаевич поддержал Кутепова, и руководство РОВС, объединившего 25
тысяч белогвардейцев, полностью перешло в его руки. Роль Марии Захарченко
как главного агента Кутепова в Москве теперь имела особо важное значение.
Кутепов собирался усилить посылку своих людей в Россию, иначе говоря,
заполонить "Трест" своими агентами - диверсантами и террористами. Этого
нельзя было допустить.
Мария Захарченко стремилась проникнуть как можно глубже в дела
"Треста". Ей с Радкевичем была обещана поездка в Петроград как бы для связи
с петроградской группой "Честь и престол".
Захарченко несколько притихла.
Так проходили будни Монархической организации центральной России.
Разработка операции "Трест" отнимала много времени у Артузова и его
товарищей, за ней внимательно следили Дзержинский и его заместитель
Вячеслав Рудольфович Менжинский.
39
1924 год для нашей страны начался с горестной утраты: умер Владимир
Ильич Ленин.
Еще 19 января, открывая XI Всероссийский съезд Советов, Михаил
Иванович Калинин говорил, что врачи надеются на возвращение Владимира
Ильича к государственной деятельности.
И вдруг горестная весть...
Тот, кто был в Москве в эти студеные траурные дни и ночи, помнит
прощание народа с Лениным. Помнит Москву в серебряном инее - стены домов,
провода, деревья скверов - и неисчислимые колонны людей. Эти колонны
медленно вливались в открытые настежь двери Дома Союзов и не имели конца,
теряясь где-то далеко в разных районах Москвы.
Смерть Ленина была тяжелейшим ударом для партии, народа, для всех, кто
хотел счастья людям.
"Я никогда не видела Феликса таким убитым горем, как в эти дни", -
пишет друг и спутница жизни Феликса Эдмундовича - Софья Сигизмундовна
Дзержинская.
Дзержинский был председателем комиссии по организации похорон Ленина.
Сотни тысяч людей в глубокой скорби прошли через Колонный зал - это было
невиданное в истории человечества траурное шествие...
Дыхание суровой зимы входило вместе с народом в траурный зал. Все, что
было честного, светлого, благородного, соединилось в те дни у гроба Ленина,
а кто был вдали от Москвы - находился там мысленно. Глухо доносились взрывы
на Красной площади. Мерзлая земля не поддавалась кирке и лопате, ее
приходилось взрывать, в лютую стужу строили временный Мавзолей. Москва не
спала в эти ночи, люди шли к Дому Союзов, отцы, матери несли на руках
закутанных в платки детей. Пройдут десятилетия... Дети запомнят ночь, когда
отец или мать поднимали их высоко, чтобы они увидели Ленина в его простой
одежде, с красным эмалевым флажком на груди.
Не стало Ленина.
Не стало того, к кому часто обращался за советом Дзержинский, того,
чей разум был путеводной звездой в трудном деле, когда интересы революции
требовали немедленных и смелых решений. Ленин знал, кому доверить охрану
советского строя и революционной законности.
Не стало Ленина, но в сердцах людей еще тверже укрепилось стремление
отстоять созданное Лениным социалистическое государство.
А по ту сторону границы смерть Ленина пробудила новые надежды на
реставрацию капитализма.
На XI съезде партии, после...
