Лев Вениаминович Никулин. Мертвая зыбь
страница №5
...ьзя больше откладывать, и решил сегодня жепозвонить по тому телефону, который ему дал Корк. Пять цифр запечатлелись в
его памяти, но в этот день не было предлога уйти из посольства. До встречи
в Серебряном переулке оставался один день. А тут еще, вернувшись в свою
комнату, он увидел, что кто-то рылся в его вещах. Конечно, это штучки
Лаурица. Бирк за ужином довольно правдоподобно изобразил человека, мучимого
зубной болью, и, не съев ни крошки, отправился к зубному врачу.
На всякий случай он прошел в тот переулок, где действительно жил
зубной врач и где в подъезде был телефон-автомат.
Его соединили, и Роман услышал довольно приятный голос:
- Слушаю.
- Я от Августа Ивановича...
Недолгая пауза.
- А... Слушаю вас. Вы бы желали встретиться? Не так ли?
- Да. Это возможно?
- Одну минуту, подождите...
Эта минута тянулась для Бирка долго. Затем он услышал тот же голос:
- Приходите в тот же час и день, по тому же адресу, как вы уговорились
по телефону с товарищем Колесниковым.
Это смутило Бирка. Положив трубку, он медленно возвращался в
посольство, раздумывая, что бы это могло значить.
Странно, что Роман Бирк в этот день почти успокоился. Но с особой
силой волнение охватило его на следующий день, когда он подходил к дому,
где было назначено свидание с Колесниковым. Рука дрожала, когда поднес ее к
звонку. Дверь открылась. Бирка ждали. Впустил его сам Колесников, и это
окончательно смутило.
Бирк снял пальто, пошел за Колесниковым в комнату, похожую на
столовую. За столом сидел человек. Он поднялся и протянул ему руку. В
смущении Роман плохо разглядел его: запомнились лишь шелковистая темная
бородка и глаза - большие и синие.
- Роман Густавович? Так?..
Бирк узнал голос человека, который говорил с ним по телефону. У него
перехватило горло. Он заговорил сбивчиво, сильно волнуясь, но Артузов
ободряюще, даже ласково смотрел на него, и Бирк постепенно успокоился.
Рассказал о том, как после победы контрреволюции в Эстонии он скрывался,
затем нашел своего дядю, легализовался и в конце концов устроился на службу
в министерство иностранных дел буржуазной Эстонии.
- Никогда не отличался твердостью характера, был молод, не имел опыта
подпольщика, потерял связи с товарищами... И то, что переживаю теперь, -
это возмездие мне за мою ошибку. Пока я был просто чиновником, исполнял
незначительную работу в министерстве, меня не так мучили угрызения совести,
хотя эта работа не подходила мне, бывшему командиру полка эстонской Красной
Армии... Но вот меня послали в Москву. Я стал атташе посольства по печати,
узнал, какие усилия прилагает советская власть, чтобы залечить раны
империалистической и гражданской войн. Было тяжело, когда внутри страны
меня рассматривали как типичного буржуазного дипломата маленькой державы -
прислужника Антанты... Короче говоря, я это терпел, но меня ожидало нечто
худшее. Лауриц, по распоряжению из Ревеля, решил втянуть меня в секретную
работу, попросту говоря в шпионаж... Остальное вы знаете. Я сделал вывод из
разговора с моим командармом Августом Ивановичем... И позвонил... Вам?
- Да. Это я ответил вам по телефону. Моя фамилия Артузов.
- Я слышал о вас.
Бирк достал из кармана какую-то книжку в переплете и положил на стол.
Из другого кармана он вынул пакет, адресованный Политическому совету МОЦР.
Положил его рядом с дипломатическим паспортом.
- Вот пакет Лаурица. Он требует от контрреволюционной монархической
организации шпионских сведений. Вот мой дипломатический паспорт. Я отдаю
его вам и понимаю, что меня можно арестовать и судить. Но я говорю это не
как чиновник эстонской дипломатической миссии, а как ваш единомышленник.
Артузов взял пакет, адресованный МОЦР. Дипломатический паспорт
по-прежнему лежал на столе.
- Вчера мне было сказано, что я откомандировываюсь в Ревель, в
министерство иностранных дел. Мои отношения с майором Лаурицем не
устраивают посла. Я долго думал: как поступить? И вот решил - пусть моя
судьба будет в ваших руках. Судите меня, я приму любое наказание. Но одно
знаю, убежден, что со мной поступят справедливо. Но если мне поверите, есть
и другой выход: я возвращаюсь в Ревель, в министерство, и в меру моих сил
буду помогать вам рушить козни, которые изобретают лаурицы - лакей
Интеллидженс сервис. Я буду это делать по убеждению. Это будет мое
возмездие за смерть Кингисеппа, Креукса и других товарищей.
Прошли, может быть, секунды, но для Бирка они тянулись долго, очень
долго... Артузов и Колесников молчали.
Дзержинский предоставлял широкую инициативу своим сотрудникам. Он
знал, что в их работе могут возникать такие положения, когда надо не только
принимать решения мгновенно, но также мгновенно и действовать. Вместе с тем
он придавал огромное значение умению наблюдать и анализировать чувства
человека, судьбу которого решаешь, отличать искренность от лжи.
Именно такой случай и возник сейчас в работе Артузова.
Он вглядывался в лицо Бирка, вслушивался в его голос, чуть дрожавший,
и понял, что решать надо немедленно. Как поступить? Оттолкнуть? Ободрить?
Не будет ли это ошибкой? И Артузов решил:
- Спрячьте паспорт. Мы вам верим. Никогда не поздно вернуться на
честный, прямой путь и служить революции. Мы принимаем вашу помощь.
- Да?.. - Бирк был так взволнован, что не находил слов. - Что я должен
сказать им? Они спросят меня, как МОЦР отнеслась к записке с вопросами?
- Вы скажете: они очень довольны тем, что наконец будет налажена связь
с Ревелем и эмигрантами с помощью эстонской дипломатической почты; МОЦР
просит как можно скорее организовать тайный пропускной пункт - "окно" на
эстонской границе - и организует безопасный переход через границу с
советской стороны. Что касается вопросов эстонского штаба - скажете, что
это потребует времени. Ответ будет при следующем свидании. Если будет
необходимость еще раз увидеться до вашего отъезда в Ревель - вот телефон.
Вам следует позвонить в десять утра, разумеется не из миссии. Вот пакет для
Гудовича в Ревель. До свидания, товарищ Бирк.
Роман Бирк в тот же день вручил Лаурицу пакет для графа Гудовича и
точно передал на словах то, что сказал ему Артузов об ответах на вопросы.
- Какое ваше впечатление? Это серьезные люди?
- О да... Очень.
- Вы еще встретитесь с ними до отъезда, я надеюсь?
- Как вам будет угодно, господин майор.
Между тем Артузов доложил Дзержинскому все, что произошло при свидании
с Бирком. Доложил и о том, какого мнения об этом человеке Август Иванович
Корк.
- Я уверен, что помощь Бирка будет ценной для "Треста".
- Зерно, брошенное в хорошую почву, не пропадает, - сказал
Дзержинский. - Человек, однажды познавший свободу, будет тосковать по ней,
и, если это честный человек, он вернется к нам навсегда.
Вышло так, как сказал Дзержинский. С той поры и до последнего года
жизни Роман Бирк самоотверженно помогал советской власти бороться с
врагами.
21
Был первый час ночи, у Якушева зазвонил телефон. В таком часу ему
обычно никто не звонил. Он взял трубку и услышал голос Стауница:
- Я вас должен видеть немедленно. Нахожусь от вас в двух шагах, прошу
вас выйти ко мне.
"Что могло случиться? - подумал Якушев. - Неужели кого-нибудь
арестовали? Но это невероятно".
Он обычно ложился поздно и еще не успел раздеться. Через несколько
минут спустился вниз, увидел Стауница. Тот сидел в сквере на скамейке и
поднялся навстречу:
- Игорь покончил с собой. Бросился в пролет лестницы с пятого этажа.
Готов...
- Когда это произошло?
- В девятом часу. Вечером... Он говорил мне, что за ним следят.
- Давайте разберемся, - стараясь сохранить спокойствие, сказал Якушев
и сел на скамейку. - При нем были какие-нибудь документы, что-нибудь
компрометирующее "Трест"?
- Абсолютно ничего.
- Он оставил записку?
- Нет. Я проник в его комнату под видом родственника, застал милицию.
Понял, что никакой записки не было. Все произошло внезапно. Он жил на пятом
этаже, снимал комнату у какой-то старухи. Уходя, сказал ей, что скоро
вернется. Вышел на площадку и...
- Как вы узнали об этом?
- Он позвонил мне, и мы условились встретиться в восемь часов у его
дома. Собирались в кинематограф. Я немного опоздал. Подошел к подъезду, его
нет. Я разозлился и пошел в подъезд. И тут увидел: он лежит, вокруг люди.
- И вы только сейчас дали мне знать?
- Хотелось выяснить все обстоятельства.
- Вот к чему ведет легкомыслие. Вы привлекаете в организацию человека
неуравновешенного, какого-то анархиста, психопата только потому, что он
сидел с вами в лагере...
- Тогда он был вполне уравновешенным. И потом, когда он решил, что
монархия - единственный выход, рассуждал вполне здраво.
- И дал браунинг девчонке и подбивал ее на теракт?
- Я ей запретил категорически.
- Запретили. Она могла не сказать вам. И что бы было?
Стауниц молчал. Слышно было, как он тяжело дышит.
- Вы - ученик Савинкова, и такая ошибка! Теперь в каждом случае, если
привлекаете нового человека, будем обсуждать в штабе МОЦР. Вы понимаете,
что значит самоубийство? Будет расследование. Конечно, мертвые молчат, но
если осталась какая-нибудь ниточка?.. Ну хорошо! Впрочем, совсем не хорошо.
Постараемся разузнать, как пойдет дело. Спокойной ночи. Зою пришлите ко
мне... Она когда узнает, может совсем свихнуться.
- Спокойной ночи.
Всегда самоуверенный и циничный, Стауниц был явно смущен.
На следующий день Якушев узнал от Старова:
- Настоящее имя этого типа не Игорь, а Антон, и фамилия по документу,
впрочем сомнительному, Шерстинкий. Писал стихи, все больше о смерти.
Кокаинист. Баночки из-под кокаина выбрасывал через окно, на крышу соседнего
дома. Там у водосточной трубы их не сосчитать. Я так думаю: у него была
мания преследования, и притом галлюцинации. Вышел на площадку, что-то
увидел и в припадке ужаса бросился... Никаких записок. Одни стихи. Вот...
Якушев прочитал:
Нет, я не сумасшедший, нет!
Я вижу то, чего не видят люди, -
Зовет меня мохнатое,
Зовет проклятое...
Он перелистал тетрадку. Все в этом роде. Вернул Старову.
- Сегодня вечером я увижу Зою, - сказал Якушев. - Представляю себе
ужас этой девочки.
Зоя пришла к Якушеву. Она ничего не знала. Он посадил ее и ласково
сказал:
- Как живете, Зоя? Я вас не видел с того самого вечера.
- Живу. Мне очень тяжело... Я теперь понимаю, это было глупо. И этот
браунинг... Его надо отдать Игорю. Это его.
- Он ему больше не нужен.
Она подняла на Якушева большие серые глаза:
- Разве? Он поцеловал его, когда дал мне.
- Зоя, Игорь умер, покончил с собой. Бросился с пятого этажа.
Она побледнела, задрожала, схватилась за голову:
- Нет... Нет!
- Это произошло вчера в девятом часу. Вы были близки с ним?
- Что вы? Нет! Совсем не то!
- Он был кокаинист. Вы это знали?
- Сначала не знала. Он заставил меня тоже это пробовать. Но я не
могла. Он всегда боялся чего-то. Говорил, что за ним ходят, следят... Он
имел страшное влияние на меня, теперь я понимаю. Говорил, что он
гипнотизер. Таращил глаза. Это он сказал, чтобы я с револьвером ходила у
дома Чека и стреляла в первого, кто выйдет. Он говорил: "Я бы сам, но у
меня дрожат руки". Он был совсем больной, теперь мне понятно...
- Вы одна живете или с родителями?
- Я живу у родственницы. Она почти неграмотная, старенькая, но добрая.
Говорить мне с ней не о чем. Я ведь учусь в консерватории. Мой профессор
сказал, что у меня способности.
- Вот видите, перед вами будущее. Вам только семнадцать лет. Милая
девушка, уезжайте из Москвы. Скажем, в Киев. Там тоже консерватория. Я дам
вам письмо, и вас устроят, словом, вас не оставят. А с "семеркой", которая
уже не "семерка", а "пятерка", я все улажу. Но помните, все, что было там,
в этом "болоте", остается глубокой тайной. Вы погубите себя и других,
если...
- Клянусь вам... памятью мамы! Она умерла от тифа три года назад, я
вижу ее во сне и плачу, я так плачу...
Когда Якушев рассказал Артузову об этом разговоре, тот сказал:
- Мне кажется, что можно спасти человека. Дадим немного денег,
отправим в Киев, пусть учится. Она любила его... этого Игоря?
- Не думаю. Да он и не хотел ее любви. В нем все убил кокаин. И его
самого заодно.
- Стауница после этого случая вы приберите к рукам. У вас есть
основание держать его в руках.
Они перешли к разговору о текущих делах "Треста".
- Ртищев поговаривает о каком-то своем питерском приятеле,
камергере... Считает его знающим военное дело.
- Возражайте категорически. Нужен действительно военный, генштабист.
Настаивайте на этом. Вообще реорганизацию штаба МОЦР надо провести после
вашего возвращения из Берлина.
Якушев с удивлением посмотрел на Артузова.
- Да, вы командируетесь в Берлин. Официально поедете на Кенигсбергскую
ярмарку по делу восстановления Волжского пароходства. На самом деле цель
вашей поездки - проникновение в Высший монархический совет и в окружение
бывшего великого князя Николая Николаевича. Постарайтесь добиться у него
аудиенции. Это очень подымет ваше влияние здесь, среди заговорщиков. А
затем - Врангель! Вы видите, как далеко идут наши планы.
Еще до того, как решилась поездка Якушева за границу, "Трест" через
Романа Бирка получил важное сообщение из Ревеля от представителя Врангеля -
Щелгачева.
"Сегодня ко мне явился прямо из Сербии жандармский полковник
Самохвалов, направленный представителем ОРА (Объединения русской армии) из
Парижа. Работа этой организации заслужила полное одобрение Врангеля.
Врангель заинтересовался деятельностью "Треста" и направил ко мне, как
своему представителю в Эстонии, Самохвалова. Последний сообщил мне, что у
ОРА имеются свои резиденты на советской территории. По мысли Врангеля,
допускается возможность подчинения резидентов "Тресту", однако "Трест"
должен принять представителя Врангеля, назначенного по соглашению с
"Трестом".
- Речь идет о "совместной" работе "Треста" с организацией
белогвардейцев, - сказал Артузов, - дело серьезное. Мы тем самым подходим к
Врангелю. Но принять представителя Врангеля опасно. Господа из МОЦР
поднимут вокруг него шум и возню, могут проболтаться. И, чего доброго,
придется арестовать его, это их спугнет. А с другой стороны, соблазнительно
подойти к Врангелю и его силам.
Решили, что упускать эту возможность нельзя. Ответили, что "Трест"
согласен оказывать некоторую помощь ОРА, но окончательное решение по этому
вопросу будет вынесено после личною свидания представителей белогвардейцев
с представителями "Треста" в Париже. Желательно, чтобы ОРА частично взяло
на себя расходы по содержанию Щелгачева в Ревеле.
Это добавили для правдоподобия.
У Якушева было немало дел перед отъездом. Стауницу он сказал, что
командировка весьма кстати, она продлится месяц. За это время надо
установить прочную связь "Треста" с Высшим монархическим советом, с ОРА, то
есть с Врангелем, и возможно, даже удастся добиться аудиенции у великого
князя Николая Николаевича.
Стауниц был поражен:
- Какой, однако, размах!
- Вы остаетесь в своей группе один. Ртищев в Петрограде. Будьте
осторожны, после этой истории с Игорем надо быть вдвойне осторожным. На
всякий случай подготовим всеподданнейший адрес великому князю, - если
удастся, вручу сам или перешлем... Еще одно: эту несчастную Зою отправим
куда-нибудь в провинцию. Где она живет? Я должен ее увидеть. Девчонка
напугана - будет молчать. А вам - впредь урок.
Накануне отъезда Якушев отправился на Большую Бронную, там он разыскал
дом, квартиру, где жила Зоя. Ему открыли, и еще в коридоре он услышал звуки
фортепьяно. "Что-то знакомое... Шопен", - подумал он, прислушался и
постучал. Его не услышали. Он отворил дверь и увидел узкую комнату с одним
окном, пианино, тахту и стол. В углу сидела старая женщина и что-то вязала.
Все правда, как рассказывала Зоя. Увидев его, Зоя перестала играть.
- Играйте, - сказал Якушев, - я люблю эту вещь. Этюд цис моль Шопена,
не правда ли?.. Играйте...
- Да, вы это любите? - Она продолжала играть и сыграла до конца.
Старая женщина, видимо смущенная приходом незнакомого человека, вышла в
коридор.
- Прекрасно, сколько в этом мечтательности, чистоты, поэзии. Музыка -
вот ваш путь, милая девушка... Прямой и единственный. Теперь вот что... Я
уезжаю. На месяц.
Он положил на стол пакет:
- Здесь рекомендательное письмо директору консерватории из
Комиссариата просвещения и немного денег. Все будет хорошо. До свидания.
Желаю вам счастья.
Она проводила его и сказала:
- Все было сои... Страшный сон. Игорь... И все, что он мне внушил... Я
проснулась...
И впервые на лице девушки мелькнула улыбка.
22
Бирк оправдывал доверие ГПУ. Переписка между Артамоновым, Щелгачевым и
Якушевым наладилась. Колесников получал от Бирка пакеты, приходившие с
дипломатической почтой, и передавал Якушеву. Внешний вид пакетов и шифровок
показывал, что они побывали в руках чиновников эстонского министерства
иностранных дел и в штабе эстонской армии. Видимо, там не очень доверяли
эмигрантским организациям, да и трудно было верить русским монархистам,
которые все еще считали Эстонию Эстляндской губернией.
Из переписки "Треста"
с Высшим монархическим советом
Ответ Артамонова (Липского) Якушеву
(Федорову) на письмо Политического совета
"Сообщение о деятельности "Треста" встречено в Берлине с восторгом.
Тактика Ваша нам нравится (не всем, разумеется) - Вам на месте виднее, как
действовать. Вооруженные силы, которыми можно располагать за границей:
полторы тысячи сабель бывшей русской конницы, в данное время она на
сербской пограничной службе, несколько военных училищ и три кадетских
корпуса. В Болгарии корпуса Кутепова и донцов. Мы просим Вас приехать, ждем
Вас, и только Вас, чтобы решить все вопросы. Состоялся ли ваш съезд и какие
вынес постановления?"
Ответ Якушева (Федорова)
Артамонову (Липскому)
"Из прилагаемого постановления вы убедитесь в том, что съезд
состоялся, и велико было наше огорчение, когда мы так и не дождались вашего
представителя. Что касается моего приезда, то я счастлив буду, если
позволят обстоятельства, повидать вас всех, дорогие собратья. Теперь текст
постановления нашего съезда - приведу только начало, которое глубоко
волнует: "Горестно было русскому сердцу пережить горькую весть о том, что
великий князь Кирилл объявил о своих притязаниях на императорский
Российский престол... Болит сердце за наше общее дело. Мы здесь, пребывая в
смертельной опасности, каждодневно готовы отдать наши жизни, сознавая, что
только его высочество великий князь Николай Николаевич, местоблюститель
престола, может спасти страждущую отчизну, став во главе белой рати, как ее
верховный главнокомандующий..."
Постановление по уполномочию нашего съезда подписали: Боярин Василий,
полковник Невзоров, полковник Семенов. Протоколы съезда полностью будут
доставлены позднее. Душой с вами, Федоров".
- Между прочим, о стиле ваших писем, - заметил Старов. - Все эти
"уповая" и "повергая к стопам" хороши в меру, но не надо пересаливать. Надо
дать понять, что "Трест" работает в советских условиях и невольно поддается
стилю, принятому у нас.
23
В вагоне было холодно, он был старый, его трясло и мотало.
Якушева клонило ко сну, он засыпал и пробуждался от холода и снова
возвращался к мысли о том, что он, после всего пережитого, вновь едет за
границу. Утром он будет на границе, там контроль паспортов. Потом Рига, и
ему предстоит встреча с людьми, которые недавно действительно были его
единомышленниками.
Теперь он думал о них - "они", а ведь еще не так давно это было для
него "мы". То, что ему доверили Дзержинский, Артузов, Пилляр, Старов
сложную задачу - проникнуть в Высший монархический совет, - довершило
перемену во взглядах. Якушев думал о монархистах "они", "они", то есть
враги, и это после всего, что он пережил и передумал. Он понимал трудность
задачи - не все же в белой эмиграции так легкомысленны, как Артамонов, не
все ослеплены ненавистью к Советам, как какой-нибудь Щелгачев. Якушев
понимал, что ему придется столкнуться и с опасными противниками, к тому же
видевшими в каждом приезжем из России агента ЧК.
Две ночи в вагоне были почти бессонными. Якушев размышлял, как повести
себя с первой встречи. Артузов и Пилляр правы - надо держать себя
независимо, не поддакивать, а вступать в спор, показать себя представителем
мощной подпольной организации, заговора, за которым стоят десятки, сотни
влиятельных, самоотверженных заговорщиков. "Они хотят вам верить и поверят,
- говорил Артузов накануне отъезда Якушеву, - для эмигрантов сильная
подпольная организация внутри Советской страны - это козырь. "Трестом"
можно козырять перед иностранцами, да и все иностранные разведывательные
отделы штабов тоже пожелают поставить на эту карту..."
Однако как все сложно, надо много обещать и ничего не давать,
сталкивать "их" между собой, играть на амбиции всех этих господ Марковых,
ширинских-шихматовых, многое решать на месте, по обстоятельствам. "Именно
поэтому выбор пал на вас, - вспомнил Якушев заключительные слова Артузова
перед отъездом. - У вас достаточно самоуверенности, хорошей
самонадеянности. Помните, вы ведете большую игру против врагов нашей страны
и ее народа. Будьте осторожны и вместе с тем решительны".
Якушев не предполагал, что его будет волновать самый переезд границы,
хотя все было благополучно, пограничник вернул ему паспорт и пожелал
счастливого пути. Латвийские пограничники обошлись с ним не слишком
вежливо. Офицер, в котором легко было узнать бывшею офицера царской армии,
хмуро спросил о цели поездки. Якушев ответил, что едет транзитом и не
обязан сообщать о целях поездки, но, так и быть, скажет:
- Я еду на ярмарку в Кенигсберг, но буду и в Берлине. А в Риге
остановлюсь на несколько часов.
Повертев в руках паспорт, офицер вернул его и ушел.
Якушев перешел в другой, латвийский вагон. Пассажиров было мало, они с
любопытством поглядывали на человека, едущего из Советской России, но
заговорить никто не решался. До Риги доехал спокойно. В Риге, на перроне,
он увидел Артамонова и, не здороваясь, как было условлено, уехал прямо в
гостиницу.
Едва только успел войти в номер, послышался стук, и Якушев очутился в
объятиях Артамонова. Они троекратно поцеловались.
- Бог мой, я уже потерял надежду вас видеть живым и здоровым.
- Да... тиф. Но сердце крепкое, выдержит и не то.
- А мы вас заждались... Ну, рассказывайте!
- Я бы предпочел слушать вас... Надеюсь, никто в Риге не знает о моем
приезде?
- В Риге - никто, кроме меня и Арапова. Вы его, вероятно, знали. Он
тоже из лицеистов, из конногвардейского полка, племянник Врангеля.
Артамонов начал с того, что в эмигрантских организациях, как всегда,
сплетни, интриги, бестолковщина. Не все осторожны, много болтунов, и потому
о предстоящем приезде руководителя "Треста" знают немногие.
- Отношение к "Тресту"?
- Старцы, как всегда, рутинеры, боятся провокации. В общем, в
Монархическом совете главная персона Николай Евгеньевич Марков, доверенное
лицо "Верховного", Николая Николаевича. Он согласен с вами встретиться.
- Марков? "Согласен"... Поразительно, мы работаем в сердце России, в
нашем распоряжении беззаветно преданные люди, мы связаны с воинскими
частями, возврат к монархии предрешен, а он "согласен встретиться"... Знают
ли о нас члены императорской фамилии?
- Сомневаюсь. Когда вы в Берлин?
- Хоть сейчас...
- Есть вечерний поезд. Мы едем с вами, я и Арапов... Как тетушка моя,
Варвара Николаевна?
- Жива, здорова. Хороша собой и по-прежнему кокетлива. Не пишите ей.
Так спокойнее.
- А этот лихой поручик?
- Колесников?
- Он нам понравился. Правда, не хватает звезд с неба.
"Много вы понимаете", - мелькнуло в голове Якушева.
Артамонов ушел. Оставшись один, Якушев думал - правильно ли было все в
его разговоре с Артамоновым? Первые шаги многое решают. Он посмотрел на
себя в зеркало: выглядел, как в петербургские времена, - осанка, чуть
заметная лысина, пенсне... "Но что делается тут? - он постучал по лбу. -
Если бы мне полгода назад сказали, что я буду носить маску монархиста, я
счел бы этого человека сумасшедшим. А между тем теперь это так".
Он вдруг почувствовал усталость, две ночи без сна дали себя знать.
Прилег на диван и мгновенно заснул, точно провалившись в бездну. Однако
спал чутко и сразу вскочил, когда услышал стук в дверь.
Вошел высокий, стройный молодой человек, по выправке - гвардейский
офицер.
- Я - Арапов. Вы меня вряд ли помните. Я был в младших классах лицея.
- Не помню. Что вы на меня так глядите?
- Я вас представлял другим.
- Разочарованы?
- О нет... Преклоняюсь! Вы там герои!
- "Герои"... Это вы хватили.
- Хотелось бы поговорить...
- Успеем наговориться. В Берлине я рассчитываю пробыть неделю. Значит,
едем?
- Едем. Я для того и пришел к вам. Хотелось познакомиться. Ну, до
вечера...
И он вдруг обнял Якушева, прижал к груди и выбежал из комнаты.
"Экспансивный молодой человек", - подумал Якушев.
24
"В Берлине состоялась первая встреча с заправилами Высшего
монархического совета, - писал Якушев в отчете. - Она происходила в
магазине ковров, мебели, бронзы и фарфора в первом часу ночи. В этом
магазине полковник фон Баумгартен служит ночным сторожем.
Почему избрано такое странное место, как магазин, для
конфиденциального совещания? Оказалось - из предосторожности. Квартира, где
помещается Высший монархический совет, принадлежит Е.Г.Воронцовой, там же
обитает бывший обер-прокурор Синода - Рогович, болтун и рамолик, он стал бы
подслушивать.
Я кое-что уже знал об этих господах, ночь до Берлина прошла в
разговорах с Артамоновым и Араповым, которых по молодости лет не очень
допускают в высшие сферы. Они недовольны и не без яду рассказывали мне, что
делается в этих сферах, пополняя мою эрудицию.
Кирилловцы, сторонники Кирилла Владимировича, провалились
окончательно. Высший монархический совет ставит на Николая Николаевича -
"местоблюстителя престола". Кирилловцы его отвергают как претендента на
троп. Он не прямой наследник и бездетен. Окружают Николая Николаевича
титулованные особы, впавшие в маразм, и болтуны. Сохранил солидные средства
принц Ольденбургский, он почетный председатель совета.
Сидя в золоченом кресле в стиле Людовика XV, я произнес пламенную
речь, выразил верноподданнические чувства "Треста" по отношению к
"блюстителю" престола и добавил, что подробнее изложу все в докладе,
который пишу. По лицам этих господ понял, что экзамен выдержан, но
ожидается приезд из Парижа Н.Е.Маркова, ближайшего советника Николая
Николаевича. Он доверяет Маркову.
Марков прибыл в Берлин вместе со старым князем Ширинским-Шихматовым.
Свидание состоялось на Лютцовштрассе, 63. Оба уставились на меня, когда я
говорил о создании монархической партии внутри России, тесно связанной с
Высшим монархическим советом за границей.
Однако Марков, желчный и глупый старик, прервал мою декларацию и
спросил о настроениях Красной Армии и какие именно части армии я считаю
наиболее подготовленными к участию в перевороте. Чувствую, что старцы не
разбираются в военных вопросах. У Маркова в руках шпаргалка с вопросами.
- Когда можно рассчитывать на переворот?
- Придется подождать года два.
- Кто ваш верховный эмиссар?
Отвечаю, как условлено в Москве: "Генерал Зайончковский".
- Православный? Хорошо.
Обрадовались, что не входит Джунковский: "Ненадежный человек".
Марков торжественно сообщил, что был принят Николаем Николаевичем.
- Его высочество согласился возглавить монархическое движение, но ждет
призыва из России, о существовании вашей организации знает.
Испускаю вздох облегчения. Почтительно высказываю желание увидеть
кого-нибудь из императорской фамилии. Марков обещает свидание с великим
князем Дмитрием Павловичем (Николай Николаевич никого не принимает). На
этом кончается трехчасовая беседа".
Якушев знал этих людей в то время, когда у них была власть.
Высокомерные, надменные, они презирали всех, кто стоял ниже их. Они считали
царский престол незыблемым, особенно после подавления революции 1905 года.
Часто эти "истинно русские" монархисты имели чисто немецкие фамилии:
Баумгартен, Гершельман, Тальберг, Саблер - тот самый Саблер, которого
Распутин, как он сам говорил, "поставил в оберы", то есть сделал
обер-прокурором святейшего Синода. Они не терпели даже III Государственную
думу, где у правых было большинство. Николай Второй не решался ее
распустить, вообще упразднить. За это они его втайне осуждали. Теперь
Якушев увидел этих людей, потерпевших крушение, изгнанных из России, и
понял, что они ничему не научились. Их желание было одно - во что бы то ни
стало вернуться и управлять. Они согласны на все, даже на расчленение
страны, на то, чтобы она стала колонией Германии или другой державы, лишь
бы вернуть потерянное - титулы, усадьбы, особняки, придворные звания.
Якушев писал в своем отчете:
"Два дня мы обсуждали программу берлинского монархического съезда.
Возник разговор о тактике "Треста". Козырял старыми черносотенными
лозунгами. Никаких партий, кроме монархической. Восстановление
самодержавной монархии. Земельная политика? Тут вскочил Николай Дмитриевич
Тальберг - маленький, щуплый крикун: "Предлагаю конфисковать имение
Родзянки, как виновника революции". Его успокаивали: "Конфискуем". Я вношу
проект: "...образование государственного земельного фонда, вся земля
принадлежит государю, он жалует землей дворянство, служилое сословие.
Крестьянам - "синюю бумажку" - купчую на землю, но, разумеется, за выкуп,
за деньги. Переходим к тактике. Вопрос об интервенции: называют 50-60 тысяч
белых и 3-4 тысячи иностранцев. Откуда начинать поход - с севера или с юга?
Гершельман предлагает с Петрограда. Подготовить торжественную встречу в
Московском Кремле. Монарх непременно из рода Романовых. Основные законы
пересоставить до коронации.
В Берлине у меня продолжались переговоры с молодыми - Араповым и
Артамоновым. Их настроения таковы, что явилась мысль о создании внутри
Монархического совета оппозиционной партии из молодых. Арапов, конечно,
убежденный монархист, но особой формации, участник так называемых
евразийских сборников "На путях" и "Поход к Востоку". В лице его "Трест"
приобрел сторонника и почитателя. Я убедил его, что мы готовим переворот не
для того, чтобы отдать власть старцам, которые ничему не научились и ничего
не забыли. Нам надо выработать программу и тактику на основе того, мол,
чтобы "Россия по своему географическому положению руководила Европой и
Азией. И потому пути "Треста" совпадают с евразийским движением". Сказал и
слегка испугался: неужели клюнут на такую чепуху? Представьте - клюнули.
Бросил мысль о вожде наподобие "дуче" Муссолини. Встретили с
энтузиазмом. В общем, молодые - хороший материал для оппозиции старцам..."
Для правдоподобия Якушев настаивал на финансировании "Треста" из-за
границы. Это было естественно, все эмигрантские организации постоянно
вымогали деньги у состоятельных эмигрантов. Ответ был такой: "Будем давать
деньги, но немного". Предлагали "Тресту" заняться грабежом банков в России.
Якушев возразил: "Такие действия могут всполошить ГПУ". Они согласились,
что грабежи могут насторожить чекистов, затруднить работу "Треста". Сто
тысяч франков пока предоставить не могут. Постараются воздействовать на
своих толстосумов всеми средствами, вплоть до публичного мордобоя.
Главной целью молодые считали укрепление отношений с Врангелем, а
старцы - проникновение к великому князю Николаю Николаевичу. Якушев должен
был вручить ему исполненное верноподданнических чувств послание от имени
съезда монархических организаций центральной России. В этом послании
содержался призыв - возложить на себя бремя царской власти и в будущем, под
звон колоколов, вступить на прародительский престол.
Но до этого молодые считали важным завязать отношения с Врангелем.
Втайне от старцев в Берлине Арапов свел Якушева с полковником фон Лампе,
представителем Врангеля в Германии. Этот полковник с "истинно русской
фамилией" начал с того, что обругал деятелей Высшего монархического совета
старыми песочницами и взял с Якушева слово: не пользоваться их услугами. Из
этого было ясно, что фон Лампе рассматривает Маркова и прочих как
конкурентов в деле "спасения" России.
- Высший монархический совет, то есть Марков и компания, клонятся к
закату. Наша опора - лучшие полки в Сербии и Болгарии, они прошли школу
Врангеля и закалены в Галлиполийском лагере*. Мы ждем одно лицо,
уполномоченное Врангелем для переговоров с вами.
______________
* После бегства из Крыма (1920 г.) часть войск белогвардейцев
находилась в городе (крепости) Галлиполи (Турция). Этими войсками
командовал Кутепов.
И фон Лампе познакомил Якушева с генералом Климовичем.
С первой встречи было попятно, что Климович - опасный противник. Об
этом свидетельствовала его кровавая слава на постах московского
градоначальника в 1915 году и директора департамента полиции в 1916 году.
Теперь он состоял при Врангеле на положении начальника разведки, шефа
жандармов.
Климович оказал Якушеву самый любезный прием, кротко смотрел на гостя,
поддакивал, почти не говорил о делах, зато временами нельзя было не
заметить острого, пронизывающего взгляда профессионального деятеля охранки.
Якушев согласился сделать краткий доклад о "Тресте" для интимного круга.
Здесь же выяснилось, что агенты ОРА проникали в Россию и давали о ней,
по-видимому, правильные сведения. Из разговора Якушев понял, что Климович
не убежден в боеспособности ОРА, но люди этой организации пригодны для
несения полицейской службы.
Слушая Климовича, Якушев припоминал то, что сам знал об этом человеке
и что рассказывал ему Подушкин - старая полицейская крыса.
Так вот каков ты - мастер провокаций, покровитель черной сотни! Его
называли организатором убийства депутатов I Государственной думы -
Герценштейна и Иоллоса - и организатором взрыва в доме бывшего
премьер-министра Витте. Климович "ставил" с помощью провокатора Зинаиды
Жученко покушение на московского градоначальника Рейнбота... Как все-таки
Климович ускользнул из Петропавловской крепости, куда его засадили после
Февральской революции? "Только эти розовые либералы из комиссии Временного
правительства могли выпустить на свободу такого матерого врага. Он бы и их
всех передушил, этих либералов, и не поморщился", - думал Якушев. Да, перед
ним был серьезный враг.
- Пусть вам это не покажется неделикатным, но я все-таки скажу: меня
смущает ваше скептическое отношение к представителям законной династии.
- То есть к Николаю Николаевичу? (Климович даже обошелся без титула.)
Да ведь у него "зайчик в голове"... Ведь это он выдумал "старца" Распутина,
он и его Стана - черногорка. Правда, потом кусал себе локти.
- А вам доводилось иметь дело с этим... старцем?
- С Распутиным? А как же иначе? Какой бы я был директор департамента
полиции, если бы не знался с Распутиным. Началось так: я позвонил ему по
телефону и говорю: "Что ты врешь, будто я тебя хочу убить?" Он отвечает:
"Что ты, милай? Хочешь, я к тебе приеду?" Приезжает, сел, смотрит: "А мне
говорили, что ты зверь". - "Смотри, говорю, какой я зверь". Вздохнул: "Все
врут люди. Под тебя копают". Оказывается, это у него называлось "смотрины".
Нет, хватит с нас этих мистиков, психопатов; глядишь, Николай Николаевич
найдет себе другого юродивого...
- Евгений Константинович, мне странно это слышать. Я так мыслю - царь
для народа, а не народ для царя.
- Дорогой мой... Царь, народ, династия! Ну кого вы назовете из
Романовых? Сплошные ничтожества! Если хотите знать мою ориентацию, она в
трех словах: Петр Николаевич Врангель.
- Вы меня ошеломили... Я бы хотел вам возразить, и не только вам...
- Послушаем вас с удовольствием, и не позднее чем завтра.
7 августа 1923 года состоялся доклад Якушева на квартире у Лампе.
Доклад слушали Шульгин, Климович и сенатор Чебышев. Здесь были не вздорные
старики, вроде Маркова и Гершельмана, а люди, у которых нельзя отнять ума,
опыта и хитрости. Якушев говорил осторожно, начал с экономики, не скрыл,
что нэп смягчил остроту положения, но в то же время нэп питает те
"здоровые" элементы, которые будут способствовать перевороту изнутри, когда
настанет время. Якушев говорил о росте монархических настроений, о том,
какое значение для крестьян будет иметь "синяя бумажка", то есть купчая на
землю, потом перешел к военным делам. Он предупредил, что, как штатский, не
может осветить вопрос в деталях, и пообещал впоследствии дать возможность
послушать сообщение начальника штаба, авторитетного военного.
Доклад длился два часа. Когда Якушев кончил, поднялся Климович и
попросил ответить только на один вопрос:
- Каким образом удается столь многочисленной подпольной организации
уходить от преследований ГПУ, в силе и решительности которого мы убедились
на горьком опыте?
- Господа, неужели вы думаете, что гражданская война, голод и возврат
к нэпу не посеяли разочарование, неверие в революцию? Дальше, прошу не
обижаться, но вы, господа, судите примерно как в басне Крылова: сильнее
кошки зверя нет. А кошка нас кое-чему научила, хотя бы конспирации. Мы
имеем своих людей во всех звеньях советских учреждений и имеем возможность
отводить удары... Надеемся, нам удастся договориться со штабами соседей, в
частности в Польше. Кстати, в Эстонии уже договорились. Они убедились в
нашей силе. У нас прекрасно налажена связь с нашими представителями в
Ревеле, вы их знаете. Организован тайный пропускной пункт - "окно" на
границе! Наконец, господа, сидя здесь, в Берлине, трудно иметь
представление, что делается в Москве, в России.
Наступило долгое молчание.
- Поблагодарим дорогого гостя, - сказал фон Лампе.
Когда дверь за Якушевым закрылась, Чебышев сказал:
- Господа, это опасный человек. "Трест" - мистификация ГПУ.
- Нельзя швыряться такими обвинениями. Англичане и поляки утверждают,
что в России существует сильная подпольная организация, - возразил Лампе.
- Если ГПУ столь бдительный враг, то почему все-таки наши люди
проникают на советскую территорию? В самом деле, выходит, по-вашему, что
сильнее кошки зверя нет, - не без яду, наклоняясь к Чебышеву, сказал
Климович.
Шульгин промолчал, но позднее оказалось, что он поверил в "Трест".
Якушев предвидел подозрения и на всякий случай с возмущением говорил
Арапову:
- Милый друг, больше всего меня тревожит конкуренция между ОРА и ВМС.
Ежели мы свяжемся с Врангелем, Марков будет трубить, что "Трест" -
сомнительная организация, а ежели мы пойдем к марковцам, то же самое будут
утверждать Климович и его присные. Вот и вертись как хочешь...
И в самом деле, "Трест" оказывался перед дилеммой: отдать предпочтение
ОРА или ВМС? В Якушеве кипел азарт игрока. Игра была сложной: с одной
стороны, конкуренция эмигрантских организаций ослабляла их, а с другой -
раздоры ВМС и ОРА ставили под удар "Трест".
Вторую неделю Якушев жил в Берлине. Это была пора инфляции. Меняя
английскую бумажку в один фунт, он получал 50-миллиардную ассигнацию в
немецких марках. Но все вокруг, на Курфюрстендамм, кипело: кафе, биргале,
вайнштубе, нахтлокали переполнены спекулянтами. В унтергрунде - подземке -
Якушев видел рабочих с заострившимися лицами, угрюмых... По улицам бродили
люди, злыми глазами смотрели на хорошо одетых господ, главным образом
иностранцев.
В кафе "Аквариум", близ Зоологического сада, Якушев встретился с
Артамоновым.
- Беда! Баумгартен узнал о том, что вы встречались с Климовичем.
Марков рвет и мечет! Климович и Марков - это ведь враги, николаевцы и
врангелевцы - непримиримые лагери.
- Не вы ли сами проболтались?
- Даю слово - нет...
- Тогда Арапов...
- Они ждут вас на Лютцовштрассе.
Якушев понял - надо идти.
- Голубчик! - встретил его Марков и даже облобызал.
"Иуда", - подумал Якушев и, оглядевшись, увидел всю компанию Маркова -
Баумгартена, Тальберга и каких-то незнакомых ему людей. "Суд", - мелькнула
мысль. И действительно, Марков начал с того, что тут же назвал его
интриганом и чуть не предателем.
Пришлось перейти в наступление:
- Это что - допрос? Тогда ответьте мне, как могло получиться, что
приглашение на наш съезд попало к Гершельману после того, как съезд
кончился? Я видел слезы на глазах наших людей, когда они узнали, что вашего
представителя не будет! Нет, погодите... Как могло получиться, что я два
дня добиваюсь вас, а дверь вашей канцелярии на Лютцовштрассе на замке? Я
продлеваю командировку в Берлин, рискую головой, срываю с места наших
молодых друзей, жду и... оказываюсь в пустоте, в одиночестве? Что прикажете
делать? Если вам угодно - полковник фон Лампе поступил по-джентльменски.
Он, по крайней мере, принял меня и выслушал... Хотя я возмущен позицией
Климовича, знаете ли вы, куда гнет этот авантюрист?
Марков хлопал глазами и вздыхал. Наконец сказал:
- Хорошо. Оставим это. Готовы ли вы к перевороту?
- А вы готовы! - воскликнул Якушев. - Имя? Назовите имя будущею
хозяина земли русской?
Марков в растерянности молчал.
- Голубчик, - сказал он, - вы должны понять...
- А мы назвали это имя на нашем съезде: его императорское высочество
Николай Николаевич! Буря восторга! Другого люди не знают и знать не хотят!
- Но единственная преграда - великий князь стар и бездетен. Неприемлем
как претендент на престол с легитимной стороны. Существует закон о
престолонаследии. Мы понимаем ваши чувства, но вы поступили неразумно...
- Поступили, как велит совесть!
- Наконец, Европа...
Якушев крепко выругался.
- Милейший! Не забывайте, у иностранцев деньги. Без займов мы не
можем...
- Николай Евгеньевич! Не великие князья Кирилл и Дмитрий Павлович, а
его императорское высочество Николай Николаевич! И вот вам наше последнее
слово: если вы не поддержите нас - мы отойдем от вас, а на Европу нам...
- Ах, как вы выражаетесь, голубчик! Утро вечера мудренее. Завтра
потолкуем наедине...
Якушев оглянулся. Даже Тальберг с Баумгартеном смотрели на него с
одобрением. Партия была выиграна. Суд над "Трестом" не состоялся.
Утром в гостинице, где остановился Якушев, Марков попытался взять
реванш:
- Почему вы не сказали о военачальниках, о воинских частях, на которые
можно положиться?
Якушев:
- Об этом я могу говорить с глазу на глаз с его императорским
высочеством. И с вами. А вы собрали целое новгородское вече. Подумайте: мы
получили такие жестокие уроки!
В то утро было решено, что Якушев едет с Араповым в Париж через
Франкфурт-на-Майне - французскую зону, с паспортом на имя Федорова. Марков
вручил два письма приближенным Николая Николаевича - князю Оболенскому и
графу Гендрикову.
Нужно ли добавить, что фон Лампе тоже снабдил его рекомендательными
письмами к представителям штаба Врангеля в Париже - генералам Хольмсену и
Миллеру.
14 августа 1923 года, с рекомендациями двух враждующих эмигрантских
организаций, через Висбаден, в автомобиле Арапова, Якушев прибыл в Париж.
25
До революции Якушев приезжал в Париж, что называется, встряхнуться.
Останавливался в отеле "Амбасадор". Ему правилась французская учтивость:
его именовали де Якушев - это "де" означало дворянское происхождение;
обращались к нему не иначе как "экселанс", то есть "превосходительство".
Правда, за это приходилось давать щедрые чаевые.
В Париже у него была в то время миловидная приятельница, с которой он
посещал "Табарэн" и ездил на две недели в Ниццу. До 1914 года русские
считались дорогими гостями в Париже. Правда, были в то время и другие
русские; они жили на левом берегу Сены, занимались политикой и причиняли
беспокойство французской полиции. Таких русских Якушев старался не
замечать. За ними следили чины русской охранки в штатском.
Теперь, за десять лет, все изменилось. Русские были не те, и французы
забыли прежнюю учтивость. Утром, в скверной гостинице, Якушев развернул
русскую газету. Его поразило обилие объявлений о русских ресторанах,
знакомые названия: "Мало-Ярославец", "Мартьяныч", "Доминик", "Петроград",
"Тройка", "Кавказский погребок" и почему-то "Душка" - "роскошный тенистый
сад, волшебное освещение, цыгане, кухня под наблюдением Жоржа Голицына",
"Водка поставщика двора Его Величества - "Петр Смирнов и сыновья".
"Однако быстро они сориентировались", - подумал Якушев и далее
прочитал сообщение о том, что в день храмового праздника лейб-гвардии его
величества кирасирского полка будет отслужен молебен; тут же "Союз
галлиполийцев" извещал, что в его церкви состоится молебен по случаю дня
ангела генерала А.П.Кутепова. О нем Якушев знал, а "Союз галлиполийцев"
объединял, как известно, заклятых врагов советской власти, рядом с этим
извещением был напечатан некролог, посвященный какому-то губернскому
предводителю дворянства барону Унгерн-Штернбергу, затем небольшая заметка о
прерогативах земских начальников в будущей России. На второй полосе
выделялась размером статья какого-то профессора. От нее разило таким
верноподданническим духом, что тут же вспомнились черносотенные газеты
"Русское знамя" и "Вече". Эти газеты были любимым чтением малограмотных
дворников, мелких лавочников и мясников, состоявших в "Союзе
Михаила-архангела".
"Уж лучше бы рекламировали свои кабаки и огурчики собственного засола,
- со вздохом подумал Якушев об эмигрантах. - А я ведь совсем недавно
принимал всерьез этих "белых витязей".
Он побрился, оделся и спустился в вестибюль гостиницы.
Арапова уже не застал. Опекать Якушева было некому. В угловом кафе ему
принесли жидкий кофе и черствый бриош. Видимо, русских здесь не очень
почитали.
Якушев знакомился с Парижем 1923 года. Как изменился этот город по
сравнению с довоенным временем! Он оставил его в 1908 году, когда улицами
владели извозчичьи экипажи - фиакры, а на весь Париж было лишь несколько
тысяч автомобилей, громоздких и неуклюжих. Город был наполнен перезвоном
колокольчиков. Это фиакры подавали сигналы прохожим. То, что казалось тогда
Якушеву ослепительной иллюминацией в витринах магазинов, меркло перед
феерией разноцветных огней, которая поражала приезжих в 1923 году.
В довоенные годы очень редко можно было услышать здесь русскую речь, а
теперь в районе авеню Ваграм она всюду. Но что это был за язык! За три года
русские эмигранты стали говорить на каком-то странном наречии. Господин в
поношенном пальто говорил даме:
- Возьмешь метро на Этуали, сделаешь корреспонданс на Трокадеро и
попадешь в тентюрири* в апремидишное время**.
______________
* В химчистку.
** В послеобеденное время.
Дама отвечала:
- Са ва. У нас к динэ пол лапена и сельдерей*.
______________
* Идет. У нас к обеду половина кролика и сельдерей.
Обедал Якушев в районе Бианкура, в русском ресторане "Медведь",
который в шутку называли "Собранием сводного офицерского полка". Здесь
обращались друг к другу по чинам: ротмистр, капитан, поручик. Все они были
либо шоферы, либо рабочие завода Рено.
Завязался разговор с усатым хорунжим. Тот сказал, что русских шоферов
более двух тысяч, половина из "Союза галлиполийцев", все бравые рубаки.
Казаки собираются пока что строить себе хаты под Парижем.
- А потом бросать все и на Дон?
- А вы сами откуда? - спросил хорунжий.
- Из Варшавы. А был в Сербии.
- Ну, как в Сербии? Говорят, седлают коней? Не нынче-завтра - поход?
- Откуда ж кони?
- Румыны дадут и поляки. Вы как полагаете, к Новому году попадем
домой?
Якушеву нетрудно было понять этих озлобленных людей. И ему стали еще
более отвратительны Марковы, климовичи, врангели и кутеповы, которые
поддерживают в них веру в поход на Дон. А скажи сейчас правду этим людям -
едва ли живым отсюда уйдешь.
26
Александр Александрович возвращался в гостиницу. Он не спешил и
остановил такси на авеню Ваграм, вблизи площади Звезды. Здесь был еще один,
кроме Пасси, центр обнищавшей эмиграции. В грязноватых улочках между авеню
Мак-Магон, где остановился Якушев, и авеню Ваграм было несколько дешевых
гостиниц, населенных главным образом русскими.
Русская речь слышалась на каждом шагу. Якушев шел медленно, его
заинтересовала вывеска над маленьким, втиснувшимся между двух магазинов
кафе - "Свидание кучеров и шоферов". Вывеска была старинная - кучеров давно
уже не видно в Париже.
На крохотной террасе, у самой стойки бара, сидели двое: пожилой, с
взлохмаченной седой бородой, и молодой - бледный, довольно красивый, с
син...
