Юрий Михайлович Корольков. Кио ку мицу!
страница №19
... - через троесуток - дивизия сосредоточилась на исходных позициях, в указанном ей
месте. Последние версты шли в темноте, но под ногами уже не было
чавкающей грязи - вышли на сухие места. Бойцы, измотанные трехдневным
переходом, повалились на землю и забылись в глубоком сне.
Ерохин пошел разыскивать КП дивизии, чтобы доложить о прибытии
батальона. Комбат показал ему лишь точку на карте, он и сам не знал
точно, где расположился штаб, указал только направление.
- Возьми связного, - приказал комбат, - доложи, что батальон
прибыл, и к рассвету - обратно.
Ерохин так и не нашел бы командного пункта, если б не наткнулся
на политотдельцев дивизии. В темноте он услыхал голос Жигалина. Они не
встречались после того, как Юрий выскочил из газика у дверей
военкомата, ночью на товарной станции было не до того. Оказалось, и
ехали разными эшелонами.
Жигалин не сразу узнал Юрку, когда тот подчеркнуто официально
пробасил:
- Разрешите обратиться, товарищ старший политрук! - Юрке трудно
было переключиться на служебный тон в отношениях с закадычным другом,
и в словах его прозвучал оттенок иронии.
- Ну, как воюется, товарищ младший командир? - в тон ему спросил
Жигалин.
- Стал бывалым солдатом. Три дня по уши в грязи. Помнишь: "День,
ночь, день, ночь. Мы идем по Африке... Грязь, грязь от шагающих
сапог..." - переиначил Юрка строфу из Киплинга.
Жигалин объяснил Ерохину, как пройти к штабу дивизии. Условились,
что на обратном пути Юрий зайдет к нему перекусить. Но встретиться не
удалось и на этот раз.
Жигалин, проводив товарища, сел за донесение, которое требовалось
подготовить к утру. Он перечитал копию журнала боевых действий,
присланную в политотдел из пограничного отряда, долго разбирал
политдонесения, поступившие из частей дивизии. Журнал боевых действий
напечатали на машинке, но в политотдел пришел слепой экземпляр на
папиросной бумаге. К тому же машинка была, вероятно, старая, с
выщербленными литерами и многие буквы пропускала. Жигалин бегло
просмотрел первые страницы и стал внимательно читать то, что
относилось к последним событиям:
"З июля 1938 г. С погранпоста у высоты Заозерная сообщили по
телефону: к госгранице, охраняемой заставой, подходит до роты японцев.
Они развернулись в двухстах метрах от госграницы, но вскоре отошли. В
районе селений Хомукоу - Дингашели отмечено сосредоточение японских
войск - пехота, артиллерия, тяжелые и легкие пулеметы. Численный
состав не установлен...
6 июля 1938 г. Сосредоточение японских войск продолжается. В
районе Хомукоу - до полка пехоты с минометами и шесть артбатарей.
8 июля 1938 г. На высотах с японской стороны в районе озера Хасан
установлены станковые пулеметы. Наблюдением установлено: японские
связисты подтягивают к границе телефонную линию.
13.7.38 г. На рассвете наблюдением установлено прибытие
значительного контингента японских войск. Разгрузка происходит на
железнодорожной линии, построенной вблизи границы на ст. Кочи.
15 июля 1938 г. Группа японских военнослужащих нарушила
госграницу у высоты Заозерной. Снайпер Виневитин открыл огонь. Один
нарушитель убит. Остальные отошли. У убитого обнаружены документы на
имя капрала Мацусима Сикуни.
В тот же день другая группа японских солдат нарушила госграницу.
При окрике "Стой!" японцы отошли на свою сторону.
17.7.1938 г. Маньчжурское население приграничных сел на японской
стороне эвакуируют в тыл. В 11.00 два парламентера-китайца подошли к
госгранице с белым флагом и передали письмо-ультиматум от начальника
японского погранотряда в Ханчуне нашему командованию с требованием
оставить высоту Чан Ку-фын (Заозерная) и отойти за озеро Хасан. На
письмо не ответили.
21.7.38. На нашей стороне в ста метрах от госграницы обнаружен
белый флаг с прикрепленным к нему письмом такого же содержания, как
предыдущее. Утверждается, что мы занимает высоту незаконно.
Жители приграничного селения Хомукоу у подножия высоты Заозерная
полностью выселены из своих домов, которые заняты японскими
военнослужащими.
26 июля 1938 г. Японские войска переправляются через реку Тумен
Ула на понтонных лодках. За последние три дня в светлое время
переправилось до четырех тысяч человек. Японские войска накапливаются
в непосредственной близости от госграницы.
Личный состав погранотряда готовится к отражению возможного
нападения. Рыть окопы не представляется возможным - сплошной скальный
грунт начинается с глубины 15 - 20 сантиметров. Искусственные
фортификации отсутствуют.
29.7.38 г. Около четырех часов утра со стороны высоты Безымянная
послышалась пулеметная и ружейная стрельба, взрывы гранат. По телефону
лейтенант Махалин доложил: до роты японцев двумя группами атакуют
высоту Безымянная. Действия наряда осложняются густым туманом и
моросящим дождем. Противник скрытно подошел лощинами к госгранице.
Идет огневой и рукопашный бой.
Атака отбита с помощью высланного подкрепления, поднятого по
тревоге, - семь пеших пограничников и тридцать конников.
В наряде на высоте находилось одиннадцать пограничников во главе
с лейтенантом Махалиным. В наряде пять человек убито, в том числе
лейтенант Махалин, остальные шесть тяжело ранены. Раненые дрались,
пока не подошла помощь.
30 июля 1938 г. Японцы продолжают переправляться на восточный
берег реки Тумен Ула. "Противник располагает крупнокалиберной
артиллерией, отмечено появление бронепоезда. В продолжение всего дня
японцы ведут артобстрел высоты Заозерная Согласно приказу, на огонь
противника не отвечаем.
31 июля 1938 г. В ночь на 31.7 японцы при артиллерийской
поддержке повели наступление силами 19-й дивизии, прибывшей из Кореи.
Наши силы: высота Заозерная - 60 пограничников, высота Безымянная - 32
пограничника. Всего 92 человека. Кроме того, в бою участвовала
регулярная рота полевых войск и танковый взвод, подошедшие к месту
событий в полночь 30 июля. Основные силы пехотной дивизии находятся на
подходе.
В 6.25 утра японские войска заняли высоту. Почти все пограничники
погибли.
2 августа 1938 г. Наши контратаки на высоты Безымянная и
Заозерная успеха не имели. Противник укрепляется на занятых им
высотах".
Последняя запись в журнале боевых действий пограничного отряда
была сделана второго августа, то есть вчера.
"Если бы наша дивизия подошла несколькими днями раньше, - подумал
Жигалин, - обстановка у Заозерной была бы совсем иная..."
В скупых, торопливых записях журнала боевых действий Владимир
многое читал между строк... Перед ним раскрывалось духовное величие
людей, стоящих на охране границы. В продолжение четырех недель изо дня
в день, укрываясь за камнями глухой Безымянной высоты, пограничники
неустрашимо следили за приближением грозных событий. "Личный состав
готовится к отражению возможного нападения..." А состав этот едва
насчитывает полторы сотни бойцов-пограничников, и против них, у них на
виду, развертывается японская дивизия... И что значит "готовится к
отражению", когда невозможно даже вырыть окоп, траншею, чтобы укрыться
от пуль и осколков, потому что под ногами не земля, а скалы, из
которых кирка и саперная лопата способны высечь лишь искры... И ни
один не ушел, не дрогнул. Готовиться - значило стоять насмерть!
Прибывшим частям дивизии теперь предстояло восстановить положение
на границе. Но как? Ответить ударом на удар. Ответить как можно
быстрей, чтобы не дать укрепиться противнику. Но дивизия только что
подошла, люди измотаны трехдневным переходом по бездорожью, а боевая
техника все еще находится в пути... Жигалин отметил одну ошибку в
журнале боевых действий: сказано, что в последнем бою участвовал
танковый взвод. Это неверно - из танкового взвода в район боевых
действий пробился один только танк. Два других застряли В нескольких
километрах от Заозерной. Взвод - только символически!
Жигалин разобрал пачку донесений, доставленных в политотдел из
полков и приданных частей, начал составлять общее донесение.
"К исходу дня 3 августа 1938 года, - писал он, - 40-я пехотная
дивизия, совершив тяжелый трехдневный марш в условиях бездорожья и
плохой погоды, вышла в срок на указанные ей рубежи, согласно приказу
штаба Дальневосточного фронта", потом уверенно дописал:
"Высокое морально политическое сознание личного состава дивизии
позволило в срок выполнить приказ командования..."
Через день дивизия получила боевой приказ: отбросить противника,
вторгшегося на советскую территорию, и восстановить государственную
границу в районе Заозерной и прилегающих к ней высот.
В тот самый день, когда старший политрук Жигалин готовил
политдонесение о морально-политическом состоянии 40-й дивизии, в
Токио, в правом крыле императорского дворца, проходило заседание
Тайного совета, посвященное событиям у высоты Чан Ку-фын. Совещание
вел недавно назначенный председатель совета - барон Хиранума, "отец
японского фашизма", как называли его в придворных кругах. Кроме членов
Тайного совета на заседании присутствовал принц Канин - начальник
генерального штаба, командующий армией Койсо - благоразумный Койсо,
известный своим необузданным честолюбием, и еще несколько военных.
Военные сидели с застывшими лицами, и перед каждым из них лежала
парадная фуражка, повернутая козырьком к ее владельцу. На троне,
освящая своим присутствием решения Тайного совета, молчаливо восседал
император Хирохито в древнем традиционном одеянии, без единой складки,
будто бы скроенном из жести. А позади трона укрывался за ширмой
неизменный секретарь лорда хранителя печати Кидо, негласный советник
его императорского величества.
Докладывал военный министр генерал Итагаки. Прежде чем начать
свою речь, он поклонился сыну неба и украдкой глянул в его лицо. Лицо
императора было бесстрастным. Итагаки так и не понял - простил ли ему
Хирохито допущенную оплошность. А ему надо это знать! Недавняя
размолвка во время аудиенции в императорском дворце оставила тягостное
чувство в душе министра. Чтобы заручиться поддержкой императора,
Итагаки пошел на заведомую ложь - сообщил ему, будто министерство
иностранных дел и военно-морской флот поддерживают решение армии -
начать вооруженный конфликт на советской границе. Но император был
информирован лучше, чем полагал Итагаки; Хирохито знал, что сторонники
осторожных действий все еще не решались ввязываться в конфликт. Уличив
своего министра во лжи, он рассерженно прекратил аудиенцию. Итагаки,
как провинившийся школьник, ушел из дворца униженным и посрамленным...
Теперь надо сделать все, чтобы восстановить отношения. Ведь в конце-то
концов Итагаки оказался прав - решительность действий принесла успех.
Поклонившись императору, военный министр начал свою речь словами,
что сбывается наконец воля божественных предков - потомки самураев
начали на континенте свое продвижение на север. Высота Чан Ку-фын в
японских руках. Подтвердились сообщения разведки Квантунской армии -
русские не намерены расширять конфликт и на этом участке границы до
сих пор держат лишь небольшой пограничный отряд. Со стороны русских не
наблюдается никаких приготовлений к обороне границы. Отдельные их
группы сражались стойко, но были сломлены самурайской доблестью
японских войск.
Министр коротко изложил события, предшествовавшие конфликту.
Армия надеялась закончить пограничный спор с русскими, не прибегая к
вооруженной силе. В начале июля посол Сигемицу начал переговоры в
Москве о территориальных претензиях японского правительства в районе
высоты Чан Ку-фын, но русские, вопреки ожиданиям, проявили неразумное
упорство. Тогда, это было 20 июля, Сигемицу потребовал от Советского
правительства отвести свои войска с высоты Чан Ку-фын. На это нарком
иностранных дел Литвинов ответил, что язык ультиматумов неприемлем в
мирных переговорах между двумя странами. Вот тогда-то Квантунская
армия вынуждена была применить силу...
Итагаки отметил, что 19-я дивизия генерала Суэтако Камейдзо еще
заранее, быстро - в течение суток - была переброшена к месту военных
действий. Имела значение железная дорога, предусмотрительно
построенная вдоль границ. Командующий армией генерал Койсо отдал
приказ одиннадцатого июля. Дивизия прибыла на место уже на другой день
и начала переправляться через пограничную реку Тумен Ула. Упомянув
фамилию генерала Койсо, военный министр поклонился в его сторону,
воздавая должное его заслугам...
- Подготовка и осуществление инцидента проведены блестяще, -
продолжал он. - Те, кто выражал нерешительность и сомнение в
осуществлении императорского пути - Кондо, - сегодня заслуженно
посрамлены...
Военный министр просил одобрить предложенный план действий и
рекомендовать генеральному штабу направить в район конфликта
дополнительные войска. Ситуация складывается так, что они могут
понадобиться для дальнейшего продвижения в советское Приморье.
Прений по докладу военного министра почти не было. Генерал Араки
сказал:
- Решимости Японии воевать с целью покончить с Китаем и Россией
вполне достаточно, чтобы вести войну хотя бы в течение десяти лет.
Высота Чан Ку-фын открывает нам ворота для неуклонного движения по
императорскому пути...
Оставшись наедине, члены Тайного совета единодушно проголосовали
за одобрение предложения военного министра.
Когда император покинул заседание, премьер-министр отозвал в
сторону секретаря лорда хранителя печати и сказал:
- Кидо-сан, приятные новости любят появляться вместе... Сегодня
из Берлина прилетел генерал Косихара с тайным посланием господина
Риббентропа. Перед тем как передать его, министр иностранных дел
несколько часов совещался с Гитлером. Немцы предлагают нам заключить
военный союз. Одно из условий договора - взаимная помощь в случае
войны Японии или Германии с любой третьей державой. Это создаст
отличные перспективы... Сообщите императору о приезде генерала
Косихара. Завтра я передам полученное письмо.
Готовился новый сговор двух агрессивных держав - Германии и
Японии. Но события ближайших дней на время отодвинули обсуждение в
японском правительстве секретного германского предложения.
Начало этих событий отметил Сосеки Огаи - ученый-сейсмолог,
никогда не имевший отношения к политике.
Старый японский ученый половину жизни провел на сейсмологической
станции, заброшенной на корейском побережье вблизи Чхончжинского порта
- в Стране утренней свежести, как называлась Корея. Станция -
несколько домиков - стояла открытая всем ветрам на высоком морском
берегу в стороне от проезжей дороги - движение машин могло повлиять на
показания тончайших приборов, обращенных к глубоким недрам земли.
Кругом стояла первозданная тишина. Чуть дальше возвышался пологий
холм, увенчанный мачтой радиостанции, которой пользовался Сосеки Огаи,
чтобы передавать свои донесения в Токио.
Много лет ученый вел наблюдения за недрами земли и океана,
фиксируя, как летописец, отзвуки далеких потрясений, возникавших
внутри планеты. Одним из первых он узнавал о землетрясениях,
происходивших за тысячи миль от уединенной станции, где он работал.
Когда-то, давным-давно, лет пятнадцать назад, Огаи отметил удар
подземной волны небывалой силы - таких колебаний почвы никогда еще не
показывали его приборы. Потом стало известно - на японских островах, в
районе Токио, разразилось катастрофическое землетрясение. Оно
уничтожило японскую столицу, унесло сто тысяч человеческих жизней.
Среди погибших были его сын, невестка и маленький внук, который только
начал ходить по земле, разверзшейся под его ногами... В прошлом году
приборы Сосеки Огаи отметили землетрясение на Филиппинах, а еще раньше
- в горах Памира, затем в Малой Азии.
Но смыслом своей жизни ученый считал борьбу с цунами -
гигантскими волнами, возникающими в океанских глубинах после
землетрясений. С большой скоростью - в пятьсот, семьсот, восемьсот
километров в час - мчатся водяные хребты, высотой с вековые сосны,
смывая на своем пути прибрежные селения, целые города. Огаи пытался
установить закономерность в рождении цунами, он, как гороскопы,
составлял изосейсты - сейсмические карты, силясь предугадать пути
слепых волн, несущих бедствия, чтобы предостеречь людей, предупредить
их.
Изо дня в день ученый неторопливо спускался в глубокий подвал, и
плотные циновки глушили его шаги. В полуосвещенном склепе, как в
древнем храме, тускло поблескивали никель и медь расставленных вдоль
стен приборов. Только маятники хронометров отсчитывали время, нарушали
холодную тишину... Сосеки Огаи в установленном раз и навсегда порядке
обходил приборы, записывал в журнал их показания и так же медленно
поднимался вверх по ступеням.
"Мои приборы чутки, как душа ребенка, - любил говорить он. - Я
верю им больше, чем самому себе..."
Но однажды приборы обманули ученого. Это было шестого августа
1938 года. Во второй половине дня все приборы сейсмологической станции
отметили землетрясение, происшедшее на севере у берегов Тихого океана.
По расчетам ученого, эпицентр землетрясения находился где-то южнее
Владивостока. Здесь, на станции, смещение почвы достигло нескольких
микронов. Ученый-сейсмолог записал показания приборов в журнал,
составил радиограмму и отправил ее в Токио, в Институт службы цунами.
Огаи терпеливо ждал обычного подтверждения своих наблюдений, но
институт молчал. Наконец сейсмолог получил ответную радиограмму. В ней
сообщалось, что шестого августа на земном шаре никаких землетрясений
не было...
И все же ученый Огаи был прав. О землетрясении, разразившемся к
югу от Владивостока, записал в своем дневнике японский унтер-офицер
Накамура из роты капитана Сато, погибший в те дни на высоте Чан Ку-фын
в пограничных боях у озера Хасан.
"Сегодня шестое августа, - писал Накамура. - Тяжелые снаряды
противника беспрерывно рвутся на наших позициях. В 14 часов над нами
появились самолеты красных и сбросили бомбы. Налетели тяжелые
бомбардировщики, сбросили огромного размера бомбы...
Все эти дни рыли окопы, укрепляли сопку Чан Ку-фын. Нас атаковали
танки. В этот день было что-то ужасное. Беспрерывно рвались бомбы и
снаряды. О еде нельзя было и думать. Полтора суток никто ничего не ел.
Нельзя было оторвать голову от земли. Наши потери огромны...
Сегодня солнечный день, но среди дня после налета не было видно
солнца. Настроение подавленное. Чувствую себя отвратительно. Так
воевать нельзя. Это не война, а землетрясение... Поступил приказ
перейти в контратаку и вернуть высоту Чан Ку-фын".
Это "землетрясение" и отметили приборы сейсмологической станции,
где работал старый японский ученый Сосеки Огаи...
В тяжелых боях 40-я дивизия штурмом заняла высоты у озера Хасан.
Японские войска, начиная с утра седьмого августа, пытались вернуть
потерянные ими позиции. Они предприняли до двадцати кровопролитных
атак, не имевших успеха. Разбитые японские части отступили за реку
Тумен Ула. Они оставили на поле боя ранеными и убитыми свыше трех
тысяч солдат и офицеров.
Шестого августа в Токио поступило тревожное сообщение из штаба
Квантунской армии: русские превосходящими силами перешли в
контрнаступление на высоту Чан Ку-фын. Японские войска вынуждены были
оставить занимаемые позиции. Боевые действия продолжаются.
К этому дню генеральный штаб уже отдал распоряжение перебросить в
район конфликта дополнительные дивизии. В пути находились: 15-я
императорская гвардейская дивизия, 120-я пехотная дивизия, отдельный
кавалерийский полк, полк тяжелой артиллерии, инженерный полк, особая
кавалерийская бригада, шесть зенитных батарей, танковые части,
экспедиционная бригада и другие менее крупные части. Предполагалось,
что они станут развивать успех, достигнутый 19-й дивизией у высоты Чан
Ку-фын. Теперь эти войска требовалось переключить на оборону. В Мукден
полетела сверхсрочная шифрограмма с пометкой "Кио ку мицу!".
Генеральный штаб требовал ускорить передвижение войск и
незамедлительно ввести их в действие. Но помочь уже ничто не могло.
Двенадцатого августа, наращивая удары, войска 40-й пехотной дивизии
отбросили противника на западный берег реки Тумен Ула. Послу Сигемицу
в Москве были даны указания начать мирные переговоры по поводу
ликвидации конфликта у озера Хасан.
Только что, несколько дней назад, послу Сигемицу предписывали из
Токио не вступать ни в какие переговоры с русскими, саботировать
мирные предложения, но теперь обстановка решительно изменилась.
Военный министр Итагаки, министр иностранных дел Арита и министр
военно-морского флота Ионаи просидели всю ночь в генеральном штабе,
нетерпеливо ожидая сообщения из Москвы об исходе мирных переговоров.
Разговор в кабинете начальника генерального штаба принца Канин не
клеился. Настроение у всех было мрачное. Арита держал в руках папку,
где лежала справка о Чан Ку-фын: обоснования японской точки зрения в
пограничном споре; доводы, возражения русских; старые акты, уточняющие
границы, старые карты... Арита понимал - сейчас все это ни к чему. Он
был уверен: в дипломатии основной довод - сила. А сила не на его
стороне. И все же он держал под руками эту папку, заведенную его
предшественниками, которые занимали этот пост до него. Материалы могут
потребоваться - вдруг послу Сигемицу надо будет дать какие-то новые
указания...
В Москве сейчас за полдень. Сигемицу, вероятно, уже у Литвинова и
начал переговоры. А в Токио - ночь. Как медленно тянется время...
Арита, раскрыв папку, рассеянно перелистывал документы. Итагаки молча
следил за ним своими сонными, лениво прищуренными глазами.
- Теперь этот протокол против нас, - сказал Арита и протянул
Итагаки фотокопию документа, переданного русским, карту, заверенную
подписями, печатями, и протокол, тоже с подписями и печатями. Итагаки
прочитал вслух:
- "Протокол уточнения границы Российской империи" и Китая. 26
июня 1886 года...
От знака "Т" на стыке российской, китайской и корейской
территорий граница идет на северо-запад по горам, по западной стороне
от озера Хасан и достигает северного окончания песчаной гряды, где и
поставлен второстепенный знак э 1. Расстояние восемь верст и ровно сто
сажен..."
- Русские ссылаются на этот протокол, - произнес Арита.
- Это еще ничего не значит, - сказал Итагаки. - Знаки можно
поставить в любом месте. Я признаю границы только по береговой линии,
да и то когда это нас устраивает... Мало ли что было полвека назад.
Протокол подписали, когда мы еще не родились.
- Надо потребовать оригинал протокола, - придумал Арита.
В кабинет зашел Тодзио, заместитель военного министра. За ним
Доихара. Они всегда были вместе, три квантунца,- Итагаки, Тодзио и
Доихара, всегда поддерживали один другого. В последнее время все были
у власти. Доихара рекомендовал Итагаки военным министром, Итагаки
пригласил к себе в заместители генерала Тодзио, бывшего начальника
полиции Квантунской армии.
Тодзио принес новость - из Москвы пришло сообщение открытым
текстом: Сигемицу вернулся от Литвинова, подробности передадут шифром.
Часа два нарастало тревожное нетерпение... Наконец дешифровщик
принес текст. Русские согласились начать мирные переговоры на основе
восстановления старой границы, существовавшей до начала конфликта у
озера Хасан.
Все облегченно вздохнули.
Итагаки сказал:
- Будем считать это временной паузой... Хакко Итио!
- Хакко Итио! - эхом откликнулись остальные...
Постигшую их неудачу военные считали временной, они надеялись на
реванш.
Хакко Итио!.. Весь мир под одной японской крышей! Так завещал
божественный император Дзимму, живший больше тысячи лет назад...
ЕСЛИ ОСЕДЛАТЬ ТИГРА...
Проходили недели, месяцы, и в сиоганьской авиагруппе
летчиков-добровольцев, вспоминая о Вадиме Губанове, стали говорить -
"был" как о человеке, ушедшем из жизни...
Миновал год после событий у моста Лугоуцяо, с которых началась
большая война в Китае, а конца ей не было видно. Затянувшаяся битва на
континенте спутала карты бешеных гумбацу - генеральской клики в Токио,
которая уверяла всех, что пройдет месяц, не больше, и Китай, как
перезревшая дыня, будет лежать на фарфоровом блюде императора. Отрезай
большие ломти и ешь сколько угодно! Так говорил генерал Сугояма,
военный министр в кабинете принца Коноэ. Надо только начать! Сделать
первый выстрел - и вся нация, весь народ Ямато объединится вокруг идеи
движения по императорскому пути...
Но произошла непредвиденная осечка. После года войны
экспедиционная армия стала походить на седока, оседлавшего тигра, - и
соскочить нельзя, и рискованно скакать дальше... Япония прочно завязла
в войне с Китаем.
Продвижение японских войск на полях Китая в немалой степени
тормозилось действиями русских летчиков-добровольцев, пришедших на
помощь сражающемуся народу. В первую годовщину японской провокации у
моста Лугоуцяо военный министр гоминдановского правительства Хо Ин-цин
- правая рука Чан-Кай-ши - дал интервью китайским журналистам. Генерал
сообщал о возросшем сопротивлении Китая японской агрессии, приводил
факты, рассказывал о героизме бойцов гоминдановской армии и партизан,
сражающихся в тылу японских оккупационных войск. Он говорил об
успешных действиях китайских летчиков, вспоминал о дерзком рейде на
остров Формозу, об ударе по аэродрому в Уху, о потопленном авианосце
"Ямато-мару", о военных и торговых кораблях противника, затопленных у
китайского побережья и на реке Янцзы, о налете китайских
бомбардировщиков на остров Кюсю...
Хо Ин-цин подвел итоги борьбы в воздухе: за год войны японская
авиация в Китае, насчитывающая две тысячи машин, потеряла из них
больше шестисот. Военный министр еще отметил, что в составе
военно-воздушных сил на континенте имеется двести пятьдесят германских
и итальянских боевых машин. Их обслуживают четыреста иностранных
летчиков и авиатехников, приехавших из Европы и сражающихся на стороне
японцев. Вот с кем приходится воевать доблестным китайским летчикам!
Все успехи, достигнутые в освободительной войне, Хо Ин-цин
относил к заслугам китайских вооруженных сил. Ни одним словом он не
обмолвился о действиях советских летчиков-добровольцев. Это было
тайной...
А сиоганьская группа и другие авиационные части советских
летчиков продолжали драться в китайском небе. Из далекой Москвы
прибывали новые добровольцы на смену ветеранам, возвращавшимся на
родину. Но не всем добровольцам суждено было увидеть вновь старых
друзей, леса Подмосковья, украинские степи... Они навечно остались
лежать в китайской земле, в могилах, вырытых под Нанкином, Ханькоу,
Кантоном, или в безымянных, затерянных где-то могилах... Неведомо где
затерялся и Вадим Губанов.
- Знать, умер казак на чужбине далекой... - грустно повторял
Тимофей Крюкин, тяжело переживая гибель товарища.
В начале осени, считая по календарю, потому что кругом все еще
стояла сухая тропическая жара, на полевом аэродроме произошло событие,
радостно взволновавшее летчиков-добровольцев. В тот день ждали приказа
на вылет и, как обычно, сидели на пожелтевшей, выгоревшей траве, в
тени бомбардировщика, раскинувшего над землей свои могучие крылья.
Выдались редкие часы затишья - в воздухе было спокойно, все самолеты
стояли на поле, готовые по сигналу подняться... Тимофей встал,
разминая затекшие ноги, отошел покурить. Достал портсигар, чиркнул
спичку и, не донеся ее до папиросы, прислушался. В воздухе гудел
самолет. На слух Тимофей определил, что к аэродрому приближается чужой
самолет, и тут же увидел в воздухе контуры японского истребителя
"И-96". Он летел низко, чуть ли не на бреющем полете, и похоже было,
что заходит на посадку. А может, хитрит... Летчики бросились к
машинам, а дежурные истребители уже брали разбег, чтобы встретить
противника в воздухе. Но тут японский моноплан, не проявляя враждебных
намерений, явно пошел на посадку... Он коснулся земли и покатился по
бетонированной дорожке. Может, японец спутал аэродром?!
Летчики выхватили пистолеты и устремились к заблудившейся
японской машине. А пилот, как у себя дома, вылез из кабины. На нем был
защитный комбинезон, поперечные погоны японской армии. Тимофей
бросился с пистолетом вперед и вдруг застыл, не веря своим глазам:
сбросив шлем, навстречу ему шел... Вадим Губанов.
- Ты что, казак, у японцев служишь?! - придя в себя, воскликнул
Тимофей, засовывая пистолет в кобуру. - Ну и ну!.. Виткиля ж ты
взялся, казак?!. Живой!..
Веселой гурьбой друзья окружили пропавшего летчика, и Вадим
радостно отвечал на объятия товарищей.
- Так говори ж толком - откуда ты взялся?!
Но говорить толком не представлялось возможности. Лишь после
того, как улеглось радостное волнение, Вадим в продолжение многих дней
рассказывал товарищам о своих приключениях, вспоминая все новые
подробности.
...Истребители сопровождали группу бомбардировщиков, которые
летели бомбить японский аэродром под Ханьчжоу. Поднялись с рассветом
и, пробив легкий слой облаков, легли на курс. Скоростные
бомбардировщики шли впереди, несколько ниже, а сзади восьмерка "И-15",
которую вел Антон Якубенко. Вадим летел рядом, крыло к крылу, и они
время от времени перекидывались взглядами.
Внизу, в просветах между кучевыми облаками, блеснули озера,
разбросанные среди невысоких скалистых гор... Антон кивком головы
указал вниз - тускло-оранжевым пламенем горела деревня. Очевидно,
перелетали линию фронта. Вадим тоже кивнул - понял. Приближался объект
бомбежки, лететь оставалось минут пятнадцать. Бомбардировщики стали
заходить со стороны солнца. Далеко справа засинело море, но вскоре
исчезло. Под крылом снова поползли горы, поросшие лесом. Облака стали
реже, они плыли навстречу - большие, причудливые. Открылся город,
мутно-коричневая лента Янцзы... Антон покачал крыльями - внимание!
С японского аэродрома успели подняться пять машин, остальные
застыли рядами на летном поле. Торопливо заговорили зенитки, но их не
было слышно - виднелись лишь огненные вспышки разрывов внутри белых
хлопьев, повисших в небе. После первого захода на аэродроме забушевали
тяжелые волны огня, багрово-темные, прорывавшиеся сквозь всплески
взрывов. Японские тупорылые машины, набрав высоту, пытались атаковать
строй бомбардировщиков, но восьмерка истребителей приняла удар на
себя. Бомбардировщики пошли на второй круг.
Воздушный бой длился несколько минут. Выждав, когда
бомбардировщики, сбросив бомбы, ушли на запад, летчики-истребители
оторвались от противника и тоже легли на обратный курс. "И-96"
пытались преследовать группу, но вскоре отстали, скорость у них была
меньшая, чем у советских машин. Через несколько минут справа наперерез
вынырнула новая группа японских истребителей. Вероятно, они поднялись
с какого-то другого аэродрома. Якубенко решил с ходу атаковать
противника. Силы были равные - восемь на восемь. Дрались под облаками,
то и дело ныряя в мутную их белизну.
Впрочем, все это помнили все, кто в тот день летал на Ханьчжоу. А
дальше...
...Вадим не видел атаковавшего его японца, но почувствовал, что
ливень пуль прошил его фюзеляж. Машина стала тяжелой, неповоротливой.
Имея достаточный запас высоты, он ринулся в гущу боя, но тут из-за
облаков вывалилось еще два десятка японских монопланов. У противника
стало по меньшей мере тройное превосходство. Вадим до отказа выжал
ручку, дал полный газ и пошел на сближение. Он ударил снизу из
спаренных пулеметов, и атакованный им самолет вспыхнул, скользнул на
крыло и начал падать. Японский пилот успел выброситься из горящей
машины, но слишком рано раскрыл парашют, и огонь молниеносно проглотил
шелковый купол. Японец падал рядом с подбитой машиной, и за ним
тянулись дымящиеся стропы...
Теперь Вадима атаковали сразу два истребителя, а машина едва
слушалась управления... Рядом появился Антон, он атаковал японца,
заходившего в хвост Губанову, но второй ударил справа. Новая
пулеметная очередь пробила баки, в лицо Вадиму плеснуло маслом,
бензином... Самолет больше не подчинялся летчику.
"Буду гореть!" - пронеслось в голове, и Вадим отстегнул ремни,
выбросился из кабины.
Сначала он падал, не раскрывая парашюта. Стремительно набегала
земля. Вадим рванул кольцо. Его встряхнуло, и он повис в неподвижном
воздухе. "Кажется, жив!.." Но смертельная опасность еще не миновала.
Истребитель, выпустив пулеметную очередь, с ревом пронесся так близко,
что на Вадима пахнуло жаром отработанных газов. Японец промахнулся и
пошел на разворот, чтобы добить свою жертву. Вадим подтянул стропы
парашюта, шелковое полотнище встало почти вертикально, и летчик начал
стремительно падать. Истребитель нагнал его, ударил и опять
промахнулся... Земля была рядом, и японский пилот не решился еще раз
атаковать Вадима.
Парашют медленно опускался над серединой озера, густо поросшего
высоким тростником. Вблизи у берега пустынного озера покачивалась
лодка с убранными парусами. Вадим снова начал скользить, подтягивая
стропы... У самой воды он отстегнул лямки и с головой ушел в глубину.
Парашют накрыл его, и Вадим, вынырнув, барахтался в его мокрых
обволакивающих складках. Вдруг сильный удар по голове и плечу оглушил
Вадима, и он снова ушел под воду.
Всплыв в стороне, летчик оглянулся. Рядом с распластанным на воде
парашютом стоял в лодке китаец-рыбак, с узенькой седой бородкой и
тонкими, узловатыми, как бамбуки, голыми ногами. Он держал наготове
весло и настороженно следил за тонущим парашютом. Увидев Вадима, он
угрожающе поднял весло, готовясь нанести удар.
- Шанго! Шанго! - выкрикнул Вадим первые пришедшие на ум
китайские слова. - Руси феди. Феди чан...1
1 Хорошо! Хорошо!.. Русский самолет... Аэродром...
Старик опустил весло. С растерянным лицом он прижимал руки к
груди и низко кланялся. Скорее всего, рыбак принял Вадима за японца и
теперь сокрушенно бормотал извинения. Удар пришелся по раненой руке,
нестерпимо болели плечо и голова.
Старик помог Вадиму забраться в лодку, усадил его на влажные,
пахнувшие рыбой сети, а сам встал на корму и принялся торопливо грести
к берегу. Он то и дело оборачивался к Вадиму, кланялся и, ударяя себя
по лбу, досадливо качал головой. У берега он выбросил из лодки
привязанный на веревке камень, служивший ему якорем, залез в воду,
подтянул лодку к хлипкому помосту из скользких бревен и помог Вадиму
сойти на берег. Старик жестами звал его за собой и кланялся,
кланялся... Здоровой рукой Вадим нащупал пистолет, отстегнул кобуру и
пошел за стариком.
Продравшись сквозь густые бамбуковые заросли, шли мимо рисового
поля, спускавшегося с пригорка зелеными прудами-ступеньками. Опять
углубились в лесную чащу, потом вышли к поляне. Вдали, за кущей
деревьев, Вадим увидел соломенные крыши фанз. Старик остановился,
повернулся лицом к Вадиму, указывая рукой на траву, будто прижимал
что-то к земле раскрытой ладонью. Он закивал, заулыбался, когда Вадим
понял, что должен посидеть здесь, пообождать. Тощая фигурка рыбака в
соломенной шляпе исчезла за поворотом тропинки.
Прошло около часа, когда он услышал на тропе тихие голоса. Рыбак,
в сопровождении двух крестьян, дойдя до места, где оставил Вадима,
стал с беспокойством озираться вокруг.
Один из пришедших, добродушный, улыбчивый толстяк, заговорил
вдруг по-русски.
- Моя долго, долго жила в Москве, - с трудом вспоминая слова,
говорил он. - Моя торговал мала-мала, делала так: шарика есть, шарика
нет, - пощелкал он сложенными в щепоть пальцами, - фокуса-покуса...
Моя звали в Москве Ван Ваныч...
Рыбак что-то долго говорил Ван Ванычу, и тот начал переводить,
старик просит его извинить, он принял русского за японского летчика...
Он ругает себя и спрашивает - очень ли больно ударил веслом.
Рука Вадима ныла все больше, но он сказал: все в порядке - и
поблагодарил старика за помощь.
Пришедшие посовещались и решили, что днем Ва-дину, как они тут же
прозвали Вадима, в деревню ходить не надо. Редко, но все же в деревню
наезжают японцы. Ночью Ва-дина проведут к одному надежному человеку...
Старик развернул тряпицу и положил на траву кусок рыбы и пористую
белую лепешку мантоу - хлеб, сваренный на пару. Протянул Вадиму воду в
кувшине, сделанном из какого-то плода, похожего на маленькую тыкву.
Вскоре двое ушли, и Вадим провел весь день с китайцем Ван
Ванычем.
Ночью, когда вокруг засвиристели цикады и метеорами засверкали в
лесу летающие светлячки, рыбак Сюй пришел снова. Крестьяне проводили
летчика в фанзу, стоявшую на другом конце деревни, рядом с кузницей.
Время было позднее, но широкая дверь стояла распахнутой, и кузнец,
обнаженный до пояса, работал у пылающего горна.
Хозяин фанзы Ху-мин встретил Губанова радушно. Ван Ваныч с
уважением рассказал, что Ху-мин самый грамотный человек в деревне,
даже умеет читать газету. Ху-мин работал в Шанхае резчиком, у него
была там своя мастерская. Теперь живет здесь, потому что из Шанхая его
прогнали японцы.
Позже в фанзу зашел кузнец Гун-лин, принеся с собой запах
железной окалины. Жена Ху-мина вызвалась лечить русского. Морщась от
боли, Вадим стянул с себя комбинезон. Китаянка долго втирала ему в
плечо тигровую мазь, распространявшую резкий терпкий запах, дала
выпить настой женьшеня. Пока хозяйка занималась врачеванием, мужчины
чинно сидели вокруг и вели разговоры.
Вадим спросил - далеко ли до фронта. Китайцы заспорили. Ван Ваныч
наконец перевел: если без войны - неделя пути, но сейчас не дойдешь и
за две луны. Без провожатых Ва-дин вообще не дойдет, его сразу
захватят японцы. Опять заспорили, заговорили все вместе.
Ван Ваныч сказал:
- Спросим лесные люди. Они мала-мала все знают.
Кто такие лесные люди, он не объяснил. Вадиму показалось, что
приютившие его крестьяне чего-то недоговаривают.
Летчика поселили в тесном чулане с земляным полом и маленьким
оконцем, выходившим во двор. Чулан был загроможден бамбуковыми
кругляками, поленьями, чурками из плотного, тяжелого дерева, похожего
на самшит. В углу стоял узкий высокий котел непонятного назначения,
который был вмазан в очаг, топившийся со двора.
Все это Вадим разглядел утром. Он спал на верстаке, потому что
другого свободного места не было. Судя по инструментам, разложенным на
полках, по заготовкам, незаконченным резным фигуркам и готовым
коричнево-красным статуэткам Будды, здесь была мастерская Ху-мина.
Утром Вадиму принесли еду - миску риса, политого коричневым
соусом, и чай в закопченном глиняном чайнике. Забежавший Ван Ваныч
сказал, что днем отсюда выходить нельзя.
Вадим прожил в чулане с неделю, выходя лишь ночью подышать
воздухом. Днем в мастерскую приходил Ху-мин, устраивался под оконцем и
начинал резать бамбук многочисленными тончайшими стамесками. Под его
рукой возникали морские пейзажи, скалистые берега, сосны, джонки с
поднятыми парусами...
Прежде чем начать работу, Ху-мин разводил очаг и часа два
вываривал бамбук, пока он не становился мягким и податливым, как воск,
а потом, высыхая, превращался в жесткие костяные пластинки,
цилиндрические вазы соломенно-золотистого цвета. В чулане становилось
жарко, как в парильне. Вадим изнемогал, исходил потом и с нетерпением
ждал конца бамбуковой экзекуции... А резчик Ху-мин будто не ощущал
духоты. С помощью Ван-Ваныча резчик посвящал Вадима в тайны своего
мастерства. Каждая порода дереза требует своего: бамбук, созревший
осенью, месяцами выбеливают на солнце, и он приобретает устойчивый
цвет, под верхним, светло-желтым слоем появляется темно-коричневая
подкладка, которая и образует под резцом тонкий и контрастный
рисунок... Самшит для статуэток высушивают в темноте два-три года. Из
камфарного дерева делают ларцы, сундуки, мебель, которую не точит
червь...
Вадим тяготился бездельем в душном чулане, а Ван Ваныч все
обещал, что скоро придет лесной человек... Человек не приходил.
Ночами, когда Вадим покидал свою каморку, он слышал в кузнице Гун-лина
сдержанные голоса, тяжелое дыхание мехов, удары молота о наковальню.
Как-то раз пришел Ван-Ваныч и повел его за собой. В кузнице кроме
Гун-лина, резчика и старого рыбака сидели три незнакомых человека.
Угли, пылающие в горне, то затухая, то разгораясь, бросали красноватый
свет на их лица.
- Чан Фэн-лин, - представился один, поднимаясь навстречу Вадиму.
На нем была военная фуражка, ватник, перепоясанный ремнем, на ногах
мягкие башмаки из сыромятной кожи. Полусолдат, полукрестьянин. За
спиной винтовка японского образца, похожая на карабин. Ван Ваныч
объяснил: это тот человек, которого ждали...
Трое вооруженных людей были партизанами, а Чан Фэн-лин - командир
их отряда. Он спросил, что собирается делать русский летчик.
- Добираться к своим, - ответил Вадим.
Из того, что переводил ему Ван Ваныч, Вадим понял, что
партизанский отряд, которым руководит Чан Фэн-лин, находится в горах,
в двадцати ли от этой деревни. Сам он бывший солдат, служил еще у Чжан
Цзо-лина. Японцы заставили работать на каком-то строительстве. Потом
всех рабочих погрузили на старую баржу и потопили, а Чан Фэн-лину
удалось бежать. В его отряде около полсотни людей, но очень мало
оружия, главным образом пики. Недавно добыли пулемет, но он
неисправный, его принесли с собой, чтобы показать кузнецу, но Гун-лин
тоже не знает, почему пулемет не работает. Может быть, русский
поможет.
Командир отряда считает, что товарищу Ва-дину лучше перейти в их
отряд, здесь оставаться опасно, в районе действуют японские каратели,
отряд, присланный для борьбы с партизанами. Сейчас Чан Фэн-лин идет в
соседний район и вернется дня через три. На обратном пути он возьмет с
собой русского летчика.
Партизаны отнесли в мастерскую Ху-мина пулемет "Гочкис" с двумя
лентами патронов и, нагрузившись пиками, которые выковал кузнец
Гун-лин, ушли из деревни...
Весь следующий день Вадим провозился с "Гочкисом". Оказалось, что
у него был неисправен замок и не работал подающий механизм. Пришлось
вытачивать новую деталь, и они работали с Гун-лином, закрывшись в
кузнице. К вечеру пулемет был готов, его следовало бы проверить, но
выстрелы могли привлечь внимание жителей, вызвать всякие разговоры,
которые дойдут до японцев.
Накануне условленной встречи с Чан Фэн-лином, вечером, в
мастерскую прибежал испуганный Ван Ваныч.
- Японца!.. Японца!.. Твоя надо беги, беги, - торопливо говорил
он.
Тревожная весть сразу облетела деревню. Вадим забежал в кузницу,
чтобы захватить "Гочкис", и застал там кузнеца, резчика Ху-мина и
старого рыбака. Все, кроме рыбака, решили уходить из деревни. Захватив
пулемет, узкой тропинкой спустились к озеру и, пригибаясь в камышах,
вышли к лесу. Позади них слышались выстрелы, которые гулко разносились
по берегам озера. В деревню пришли каратели.
Дождавшись темноты, Ху-мин решил вернуться в селение. Боялись,
что партизаны Чан Фэн-лина столкнутся с японцами. Может, удастся их
предупредить. Под утро резчик вернулся вместе с Чан Фэн-лином и двумя
его партизанами. Каратели оцепили деревню. Кто-то донес, что в кузнице
бывают партизаны. Рыбака закололи штыками и несколько раз выстрелили в
него, когда он лежал мертвый. Кузницу сожгли, но остальные фанзы пока
не трогают. Грозят сжечь деревню, если жители не выдадут партизан...
Резчик Ху-мин сказал:
- Степную траву всю не вырвать! Весной она вырастет снова, как
только подуют теплые ветры... Так писал Бай Дю-и, живший тысячу лет
назад.
Ху-мин был самым грамотным среди сидевших рядом с Вадимом.
Совещались, что делать дальше. Чан Фэн-лин предложил сделать
засаду, когда японцы поедут обратно. Вадим сказал:
- Можно испробовать "Гочкис", он должен работать.
Кузнец Гун-лин лучше других знал окрестные места, он прожил здесь
всю жизнь.
- На восток дорога идет между озерами, через плотину, - сказал
он, - и упирается в скалы. Японцы обязательно поедут мимо скалы,
другой дороги нет. Место называют "Ущельем диких гусей".
- Это далеко? - спросил командир отряда.
- Если выйдем сейчас - к рассвету будем.
Солнце еще не взошло, над низиной поднимался туман, когда
партизаны подошли к Ущелью диких гусей. Ущелья здесь никакого не было,
просто дорога упиралась в скалу, обходила ее вдоль берега, а потом
снова шла на восток. От скалы до плотины с маленьким каменным мостом
было метров двести. Рассудили так: японцы выйдут из деревни утром,
когда станет совсем светло, - в темноте они не решаются ходить по
китайским дорогам. Значит, здесь они будут до полудня. Когда колонна
перейдет мост и еще не достигнет скалы, Ва-дин откроет огонь. Следом
трое начнут стрелять из винтовок. Путь отхода у карателей останется
один - назад через плотину. Когда они сгрудятся на мосту, надо
выпустить последнюю ленту, потом броситься вперед и забрать, что
можно, из оружия, пока японцы не успеют еще прийти в себя. Если же
пулемет откажет... С тремя винтовками делать нечего...
Каратели, как и ждали, появились к полудню. На плотину впереди
отряда въехали два всадника - офицеры. Позади них пешим строем шли
солдаты, человек шестьдесят, колонну замыкало несколько повозок.
Укрывшись в кустарнике за камнями на вершине скалы, Вадим
рассчитал, что стрелять надо в момент, когда повозки только въедут на
мост. Они загородят путь, и там возникнет свалка. Лишь бы не отказал
пулемет!..
Очередь хлестнула по лошадям, по всадникам, по солдатам, шагавшим
в пешем строю. Один офицер рухнул наземь вместе с лошадью, другой во
весь опор помчался назад, давя бегущих, падающих под пулями солдат. На
узком мосту, как и ожидали, началась свалка. Кони сбились, вставали на
дыбы, опрокидывая повозки. Вадим перезарядил ленту и ударил еще раз, в
самую гущу...
Винтовочных выстрелов он не слыхал. Сверху увидел, как на дорогу
выскочили его спутники и начали торопливо собирать брошенное оружие.
Кузнец Гун-лин ухватил с повозки пулемет, коробку с патронами и
бросился назад.
Бой продолжался одну-две минуты. Партизаны, собрав в охапку
отбитое оружие, скрылись в кустах. Вадим дал еще одну очередь вдоль
плотины, прикрывая отход, и побежал следом.
Трофеи оказались не малые - семнадцать винтовок, пулемет,
патроны, самурайский меч и пистолет, снятые с убитого офицера.
Задыхаясь от бега, остановились ненадолго в глубине леса и,
разделив поклажу, углубились в горы.
Советский летчик Вадим Губанов сделался китайским партизаном и
"советником отряда", а переводчиком его - Ван Ваныч, уличный фокусник,
торговавший когда-то в Москве китайскими фонариками, трещотками и
цветами.
Отряд Чан Фэн-лина, действовавший в глуши на границе Хенани и
насчитывающий вначале несколько десятков человек, с появлением оружия
начал быстро расти. Расселившись в лесистых горах, в пещерах,
высеченных в скалах неведомо кем и когда, партизаны то спускались к
озерам, то выходили на Ханькоуский тракт и нападали на мелкие японские
гарнизоны или обстреливали проходящие колонны и снова возвращались в
горы. Больше месяца жили в буддийском монастыре, пока карательный
отряд не нащупал партизан и не заставил их уйти с насиженного места. В
середине лета, когда жара стала нестерпимой и Вадиму казалось, будто
он снова задыхается у горячего котла в каморке Ху-мина, их отряд
захватил уездный городок Лухоу.
К наступлению на Лухоу готовились долго. Сначала туда отправили
кузнеца Гун-лина с несколькими партизанами. Они пристроились работать
в кузнице недалеко от городских ворот, и эта кузница сделалась
подпольным штабом. Сюда доставляли оружие - гранаты, винтовки, ножи,
кремневые ружья, привезли разобранный по частям пулемет - запрятали
его в крестьянской повозке под овощи и привезли.
В Лухоу стоял маленький японский гарнизон. Справиться с ним не
представляло большого труда, но уездный городок был обнесен высокой
каменной стеной, японцы закрывали на ночь ворота и выставляли
усиленную охрану.
Перед рассветом у городской стены скапливалась толпа крестьян,
приехавших на базар с повозками или пришедших с корзинами за плечами.
С восходом солнца ворота открывали, и крестьяне устремлялись в город.
Этим и решили воспользоваться партизаны.
В день, назначенный для атаки, среди крестьян, толпившихся у
ворот, можно было увидеть многих партизан, равнодушно глядевших вокруг
и будто бы не узнающих друг друга. Резчик Ху-мин принес на продажу
резные деревянные фигурки, кухонную утварь, сделанную из бамбука и
кокосовых орехов... Сбросив с плеча гибкое коромысло, он терпеливо
ждал, присев на корточки возле корзин, из которых торчали решета,
половники, плетеные сумки, бодисатвы с бесстрастными деревянными
лицами, которые всегда находили спрос для домашних, семейных
алтарей... Рядом с неуклюжей повозкой, запряженной остророгими худыми
быками, покуривая трубку, стоял Чан Фэн-лин в крестьянской одежде и
лениво переговаривался с соседом...
Взошло солнце. Солдаты, придерживая винтовки, стали открывать
тяжелые ворота. Толпа зашевелилась, придвинулась ближе. Но тут
раздался выстрел - сигнал атаки, партизаны бросились на японских
часовых. Некоторым сразу же удалось прорваться за городские стены.
Солдаты пытались закрыть ворота. Стали отстреливаться. Пулеметный
огонь с тыла решил исход схватки - партизаны проникли в город,
бросились к городской комендатуре.
Партизанам достались отличные трофеи - запасы продовольствия,
боеприпасы, оружие, даже полевая пушка, которую японские артиллеристы
так и не успели пустить в дело.
Добытые трофеи погрузили на подводы, и крестьянские телеги,
доверху заваленные военным добром, потянулись из города.
Город три дн...
