Василий Федорович Хомченко. Облава
страница №6
...чальник Чаусской чека, - былажалоба и от учителя: уполномоченные стащили у него кольцо с пальца.
Сапежка молчал, не пытался больше возражать. Смотрел на стену, на
которой прямо перед ним висел большой лист бумаги, обведенный по краям
черной рамкой. Там были имена чекистов губернии, погибших в борьбе с
контрреволюцией. Список длинный, многих из этих чекистов он знал, с
некоторыми дружил, с другими вместе участвовал в операциях. Невольно начал
перечитывать фамилии и думал, что этот список будет пополняться и что
неизвестно, кто первым продолжит его...
- Значит, так, - сказал Усов. - Нужно предупредить насчет этих
уполномоченных все уезды, все волостные Советы. Всех попов. А из губчека
пошлем группу товарищей по их следам, я подумаю, кого послать. А теперь уже
не прошу, а приказываю всем покинуть мой кабинет.
Люди начали неохотно вставать, направлялись к двери. И в это время
вошла дежурная телеграфистка, положила на стол перед Усовым телеграмму.
Уходить не спешила, ждала, пока Усов прочтет. По тому, как телеграфистка
вошла, как теперь стояла, не отводя взгляда от Усова, все догадались, что
телеграмма какая-то необычная. И все мешкали, тоже ждали: что там такое?
Усов прочел телеграмму и хлопнул ею по столу.
- Ну вот, товарищ Сапежка, послушайте, как вы проверяли тех
уполномоченных. Доносит товарищ Баранов: "Обладатели мандата не являются
теми, кому он был выдан. По нашим сведениям, мандатом пользуются Сивак и
его помощник по банде. Достоверность этих сведений нами проверяется. То,
что они бандиты, а не посланцы из Москвы, подтверждается и фактом
изнасилования ими в деревне Крапивне неполнолетней. С комприветом Баранов".
Усов сжал кулаки и стал легонько постукивать ими по столу. В
сосредоточенном молчании смотрел куда-то в одну точку. Все также молчали.
Наконец Усов встал, заговорил, ни на кого не глядя:
- Трудно даже представить себе, какой вред советской власти причинили
и причиняют эти бандиты с московским мандатом. Лучшей тактики борьбы против
Советов и не придумаешь. Сегодня, сейчас же и незамедлительно выехать в
Рогачевский уезд товарищам...
Усова перебил Сапежка...
- Семен Пахомович, поеду я. Я виноват, я и исправлю свою ошибку.
- Хорошо, - сразу согласился Усов. - Поезжайте. Все.
Все вышли из кабинета.
16
Чем дальше уходила ночь, тем больше серело и мрачнело небо. День
обещал быть дождливым, холодным.
Шилин и Михальцевич вышли к железной дороге и двинулись на восток,
посчитав, что разъезд Зарубичи именно там. Они ошиблись: Зарубичи были
рядом, в восточном направлении, всего в какой-нибудь полуверсте. И они шли
к разъезду Липовка, не догадываясь о своей ошибке. Вокруг стоял лес,
сумрачный, еловый, ни полянки в нем, ни просвета. И хоть бы одна душа
повстречалась, чтобы спросить, далеко ли до разъезда. Захотелось есть.
Пахло шпалами, металлической окалиной, сажей, копотью лежавшей на земле, на
рельсах. Протяжно и тоскливо гудели провода. Первым шел Шилин, за ним -
Михальцевич.
- Слушай, мсье, - приостановился Шилин, перекладывая саквояж из одной
руки в другую и поправляя мешок за спиной, - не кажется ли тебе, что мы
долго идем? Неужели тут такой длинный перегон?
- Перегоны бывают не больше семи-восьми верст, - ответил
Михальцевич. - Это просто тебе наскучило идти, товарищ Петров.
Оба рассмеялись. Они уже разыгрывали свои новые роли: Шилин стал
Петровым, так значилось в его документе, для которого загодя был припасен
чистый бланк, а Михальцевич пока оставался Лосевым, хотя был у него также
мандат на имя Сорокина.
Наконец верст через пять лес начал редеть, и вскоре послышался стук
топоров. Думали, что это дровосеки, озирались по сторонам, чтобы их
увидеть. Но прошли еще немного и увидели хаты. Работали трое плотников,
строили новую хату. Небольшенький ошалеванный станционный домик стоял в
отдалении, шагах в двухстах. Это был разъезд Липовка.
- Дошли, слава богу, - сказал Шилин и повернул к плотникам.
На бревнах сидело несколько женщин с узлами, корзинами, два-три
подростка, старый дед с двумя торбами, перевязанными, чтобы взять через
плечо. Это были, вне всяких сомнений, пассажиры, ждали поезда, и по тому,
что ждали его здесь, а не возле станционного домика, можно было догадаться,
что придет поезд не скоро. Плотники, завидев начальников в хромовых
пиджаках, вогнали топоры в бревна, стали доставать кисеты.
- Добрый вам день, - поздоровался Шилин.
- И вам того же, - ответил плотник в зимней шапчонке.
Сруб был доведен до верхнего венца, теперь ставили стропила.
- Хороша хата будет, - похвалил сруб Шилин. - Не хата, а песня
звонкая.
- Дак к этой песне еще и припевки нужны: сени, хлев, - ответил старик
с двумя мешками.
- Известное дело, - согласился Шилин и снова - к плотникам: - А крыть
чем будете?
- Матюгом покроем, - ответил плотник в зимней шапке. - Чем же еще.
Ничего ни купить, ни достать.
Плотники и женщины засмеялись, их смех подхватил и Шилин, а между
делом спросил насчет поезда. Ему ответили, что сегодня, мол, должен быть, а
когда, так и сам начальник разъезда не знает.
Из станционного домика вышла женщина и направилась сюда, к людям.
Шилин обратил на нее внимание потому, что женщина была не из деревенских,
одета по-городскому, и не было у нее, как у этих пассажирок-крестьянок,
больших узлов, а лишь сумочка в руке. Чем ближе подходила женщина, тем с
большим интересом наблюдал за нею Шилин. Заметив такое внимание к себе,
женщина замедлила шаг, остановилась, словно собиралась повернуть назад. Но
не повернула, подошла, поздоровалась, растерянно потопталась на месте и
села на бревно рядом со стариком.
Это была Катерина.
"Сивак!" - узнала она Шилина и, боясь, как бы он не догадался, что она
его знает, опустила голову, подперла ее ладонями. Тогда, в Захаричах, она
хорошо его приметила. Видела на улице через окно, рассмотрела, когда Сивак
приходил за отцом и увел его в церковь. И этого, второго, толстячка с
выпученными глазами, тоже тогда приметила. Теперь они одеты иначе: в
кожанках, с красными звездами на фуражках. Так вот кто расхаживает с
мандатом Сорокина!..
Шилин уже отвернулся от нее, разговаривал с плотниками. Зато проявил
интерес Михальцевич, подошел, сел рядом.
- Скажите, мадам, нам долго еще придется тут ждать? - спросил. -
Впрочем, с такой прелестной во всех отношениях дамой я готов ждать
бесконечно.
- А кто его знает, - ответила Катерина успокоенно: Шилин ее не
узнал. - Вам-то куда ехать?
- Нам? Конечный пункт нашего пути - Москва. Оттуда мы. А сейчас в
Гомель.
- Вот оно что. И что же вас в такую глушь привело?
- Служба, служба, - ответил Михальцевич и приблизил к ней лицо. -
Поехали с нами. Такую попутчицу иметь почтем за счастье... Какая у вас
замечательная коса. - Взял косу за кончик, стал поглаживать. - Не читали у
Блока про такую косу? Помните?.. Вползи ко мне змеей ползучей, в глухую
полночь оглуши, устами томными замучай, косою черной задуши... Прекрасно!
"Как же спросить, кто они теперь? За кого себя выдают?" - думала
Катерина, еще не решив, что станет делать, когда разузнает все это. Она
пропускала мимо ушей соложавую болтовню Михальцевича и прислушивалась к
тому, о чем говорил Шилин: может, что-нибудь обронит о себе. Разговор шел о
политике, плотники спрашивали, когда все встанет на свои места и что там в
Москве думают относительно крестьян.
- Мы здесь, так сказать, по части культуры, - услышала Катерина слова
Сивака. - Выявляем культурные ценности... Берем на учет...
"То же самое и Сорокин делал. Значит, они с его документами". Теперь
она размышляла, кому бы сказать об этом, кого предупредить. Что говорил ей
Михальцевич, до нее уже, как до глухой, вовсе не доходило. Слышать слышала,
но не воспринимала, механически поддакивала, кивала. "Хлопец тот в
Грибовцах, - вспомнила она про Иванчикова, - а они здесь".
Решение пришло неожиданно. Она встала:
- Пойду спрошу насчет поезда.
- И я с вами, - тоже поднялся было Михальцевич.
- Сидите. - Катерина решительно взяла его за округлое мягкое плечо,
задержала. - Я сейчас же вернусь.
Михальцевич не посмел ослушаться, тем более что возле него осталась ее
сумка.
Катерина шла не торопясь, этакой вялой, беззаботной походкой. Ни разу
не оглянулась.
Начальник разъезда на крыльце своей квартиры набивал патроны. На
разостланной тряпице лежало уже с полдюжины набитых, а на периле крыльца
висело ружье, в стволе которого тихонько посвистывал ветер. Начальник был
человек пожилой, с чисто выбритым красным моложавым лицом сердечника.
- Послушайте, - присела Катерина подле него, - надо позвонить на
станцию. А куда - не знаю.
- Зачем? - спросил начальник, не поднимая головы. - Поездов пока не
слыхать.
- Надо позвонить немедленно. Слышите? Вставайте.
Начальник разъезда наконец глянул на Катерину и достаточно резво
встал: бог его знает, что за женщина, не из местных, требует, как будто
имеет право. Вошли в дежурное помещение. Начальник крутнул ручку телефона.
Ответили с ближайшего разъезда - из Зарубичей. Катерина схватила трубку.
- Зарубичи? Послушайте, там должны быть товарищи из чека. Есть? Конный
отряд? Сейчас же скажите им, что те, кого они ищут, в Липовке. Дожидаются
поезда. Обязательно передайте. - Некоторое время она молчала - там побежали
кого-то звать, потом снова заговорила, озираясь на дверь: - Вы Иванчиков?
Они тут, на разъезде. Тут. Оба. Ждут поезда. Хорошо, хорошо...
Катерина вышла из дежурки тяжело, переставляя ноги с таким трудом,
будто проделала очень большую физическую работу. Начальник разъезда
спросил:
- Это кого же ищут? Почему мне не говоришь? Я же партейный.
- Там они, - показала Катерина на сруб, наполовину увенчанный
стропилами, - в кожанках.
17
Иванчикову с Ксенией повезло: их догнал отряд красных кавалеристов и
подвез на тачанке чуть ли не до самой станции Зарубичи. Отряд двинулся
дальше, прямо, а Иванчиков и Ксения лесом вышли к станции. Там и застали
всю конную группу Бобкова.
- Не появлялись? - спросил Иванчиков у отделенного.
- Мы их не видели. И люди говорят, будто не видели, - ответил Бобков.
Савки среди бойцов не было. Бобков сказал, что тот где-то поджидает у
дороги, чтобы первым их встретить.
- Чудики, - сказал Иванчиков, - что ж вы тут на виду торчите? Если те
комиссары вас заметят, они и не сунутся сюда.
- Что это ты комиссарами их называешь? Бандиты они, - поправил
Иванчикова Бобков. - А вообще-то правда - коней надо отвести в лес и самим
там посидеть.
Он сказал об этом бойцам, послал одного из них за Савкой, а с
остальными повел лошадей в лес. На станцию вернулся один, без шашки, с
револьвером в кармане.
- Вот тут и будем ждать, вместе с пассажирами, - сказал он.
Пассажиров на станции было немного, в большинстве женщины, и собрались
они не в дальнюю дорогу, а в ближайший город - что-то там продать да
купить. Бобков сел на бревно, служившее скамейкой, похлопал по нему,
приглашая сесть и Иванчикова с Ксенией. Иванчиков сел, а Ксения осталась
стоять и открыто посматривала то на Иванчикова, то на Бобкова, словно
сравнивая, кто из них лучше. Так обычно смотрят дети на незнакомого
человека, не боясь этим смутить его.
- Сестренка? - спросил Бобков, заметив Ксенин оценивающий взгляд.
- Да нет... Повстречались вот. По пути было. - Иванчиков коротко
рассказал, при каких обстоятельствах встретил Ксению и для чего она ему
нужна. - Она видела того Сорокина. И Сивака видела.
Ксения, словно сообразив, что нельзя так откровенно рассматривать
людей, тряхнула головой, покраснела. Так с красными яблоками на щеках и
опустилась на бревно, только не с той стороны, где показывал Бобков, а
рядом с Иванчиковым. Обтягивая на круглых крепких коленках юбку - а ее и не
надо было обтягивать, она длинная, почти до щиколоток, - смотрела теперь
только прямо перед собой. Чувствовала, что Бобков время от времени
поглядывает на нее, смущалась и еще пуще краснела.
- Во жизнь, - вздохнул Бобков, - скоро тридцать, а жениться все
недосуг. То войны, то теперь за бандитами гоняемся, а они за нами. - Он
повернулся к Иванчикову, толкнул его локтем. - Ты же, поди, тоже не женат?
- Холостяк, - ответил тот и поспешил сменить разговор. - А народу-то
прибывает, - показал на трех женщин, выходивших из лесу.
Посидели, поговорили, не сводя глаз с дороги.
Не выдержал Савка, пришел на станцию. Бобков отругал его и приказал
вернуться в лес.
- Так они же могут переодеться, и вы не узнаете их, - оправдывался
Савка, всматриваясь в пассажиров. - А я их, гадов, хорошо запомнил.
- Сидим тут, ждем, - сказал Бобков, когда Савка подался в лес, - а эти
субчики - тю-тю, в другую сторону махнули. И опять комиссарами ходят.
- Нет, после того, что натворили в Крапивне, вряд ли осмелятся, - не
согласился Иванчиков.
Но спустя какое-то время и он начал сомневаться, что бандиты, выдающие
себя за комиссаров, придут на станцию. Если б сюда целились, то были бы уже
здесь - поезд как раз в это время прибывает. Видно, куда-то в другое место
повернули.
Пассажиров становилось все больше. Они сидели возле вокзальчика на
скамейках, на бревнах, прямо на земле. Люди были из разных деревень, и
потому каждому хотелось услышать, что и где происходит. Слушали о чужом и
рассказывали о своем. Но в конце концов разговоры возвращались к поезду,
которого все дожидались и о котором ничего не было известно. И кто-нибудь
вставал и шел на станцию спросить у начальника, не слышно ли чего насчет
поезда. Ходил и Иванчиков. А начальник ответил, как и другим, кто обращался
к нему, что сам ничего не знает, ибо это не прежняя железная дорога, на
которой был порядок, но все же обещал, что поезд непременно будет.
- Раньше, бывало, ну еще до войны, при царе, два раза тут поезд
проходил, - говорила женщина постарше второй, помоложе, - сидели они рядом
с Иванчиковым на скамейке, и тот слышал весь их разговор.
- Так тогда же не стреляли, как сейчас, не убивали людей, - отвечала
младшая. - А то вот уже шесть лет как стреляют да стреляют.
- Ой, не кажы, ето ж кали уже тот мир настанет. - Старшая
перекрестилась. - У нас вунь из лесу налетели да троих убили и две хаты
спалили. За то, что коммунисты.
- А сами коммунисты что вытворяют, - сказала младшая и настороженно
глянула на Иванчикова. А тот прижмурил глаза, сделал вид, будто дремлет. -
Да какие коммунисты, прямо от Ленина. - Это она произнесла шепотом,
наклонившись к старшей. - В Рутичах попа обобрали, а в Крапивне девочку
изнасиловали. Слыхала?
- Как не слыхать. Ето ж не в Крапивне, а в Вишенках. Пришли два
комиссара, повечеряли, тама в хате и ссильничали, - сказала старшая тоже
вполголоса.
- А боженька, так это, значит, было и в Вишенках и в Крапивне. Может,
и еще где. Скажи-тка мне, - она наклонилась к самому уху старшей, - неуж
это Ленин дозволяет своим комиссарам обирать людей и насильничать? А?
Старшая задумалась, помолчала, ответила:
- Сказывают, дает дозвол делать такое с панами да с буржуями.
- Так поп-то не буржуй, он святой церкви, богу служит. Да девочка та
не панская. А правда ли, что мужики там взбунтовались и кричали на сходе:
долой всех коммунистов?
Иванчиков, до этого терпеливо слушавший их беседу в надежде почерпнуть
что-нибудь интересное с точки зрения его службы, не выдержал:
- Тетки, что вы плетете, - сказал тихо, чтобы не привлечь внимания
других пассажиров. - Ленин за такие дела расстреливать приказывает. А вы:
дозвол дает... Прикусите языки. А те насильники не коммунисты, а бандиты с
чужими документами.
Женщины испуганно притихли, а Иванчиков встал и снова пошел к
начальнику станции.
"Вот темнота, - злился он, - надо же, какую утку пустили: коммунисты с
ведома Ленина грабят и насилуют. Придумают же".
Начальник станции за своим столиком что-то писал, на Иванчикова и не
оглянулся, сказал, опережая его вопрос:
- Поезд будет. Когда - не знаю, - и продолжал писать.
Настроение у Иванчикова испортилось. Понял: бандиты опять запутали
следы. Не придут они на станцию. Если б им впрямь надо было ехать, давно бы
объявились. Хитрая все же у них тактика: говорят, будто идут в одно село,
дорогу туда расспрашивают, а появляются совсем в другом. Петляют, как
зайцы.
К начальнику станции зашел и Бобков.
- Что, глухо? - спросил он.
- Глухо, - ответил Иванчиков. - Проворонили мы их. Вот гады! И где они
могут быть, как ты думаешь? Может, в Муравилье? Там же церковь.
Говорили они, не обращая внимания на начальника станции, который все
еще что-то писал.
- Могут и в Муравилье быть, - подумав, ответил Баб-ков. - А мы туда
сейчас и слетаем.
Он даже обрадовался этому своему решению: сидеть на станции и ему и
его хлопцам прискучило. На прощанье пожал руку Иванчикову, начальнику
станции, молодецки козырнул, звякнул шпорами и вышел.
- А я вас знаю, - не отрываясь от стола, сказал начальник станции. -
Вы из чека. Ловите этих комиссаров, что Москва прислала.
- Послушайте, и вы тоже, как те... бабы, - обиделся Иванчиков. - Не
комиссаров, а бандитов.
- А кто их знает. Сейчас все может быть. Ничему нельзя удивляться.
Иванчиков шагнул к двери, чтобы уйти, и в это время послышался звонок.
Начальник станции снял трубку.
- Слушаю. Понятно. Поезд? Значит, идет? - лязгнул трубкой о рычаг,
крикнул, высунувшись в окно: - Эй, граждане хорошие, поезд идет! Прошу
покупать билетики.
Иванчиков постоял в раздумье: вернуться ли ему в уезд на этом поезде,
или еще походить по селам, предостеречь волостные Советы насчет этих
бандитов? И тут снова раздался звонок.
- Кто, кто? - допытывался начальник станции, сняв трубку. - Дамочка,
не тараторьте, говорите спокойно. Да. Ну, здесь. Иванчиков? Это его
фамилия? Ну и что? Хорошо, дамочка, позову... Товарищ Иванчиков! - крикнул
он, отняв от уха трубку. - На провод!
Иванчиков узнал голос раньше, чем она назвалась. Говорила
взволнованно, приглушая голос, чтобы не услышали те, кто там был
поблизости.
- Они тут, в Липовке, на разъезде, - говорила Катерина. - Сивак...
Нет, не ошибаюсь. И с ним еще один, из банды. Поезда ждут. Куда хотят
ехать? На Гомель.
- Я приеду, - сказал ей Иванчиков, тоже приглушая голос и прикрывая
рукой трубку. - Приеду. Буду в пятом вагоне. В пятом! - А когда повесил
трубку, хлопнул себя по лбу: - Дурень, а будет ли там пятый вагон? Дурень,
надо было сказать - в первом.
18
Поезд подходил к разъезду медленно: в том месте был подъем. Паровоз
сильно дымил, тяжело отдувался паром.
- Ну, мон шер, - положил Шилин Михальцевичу руку на плечо, - помаши
ручкой этим лесам и болотам. Впереди у тебя Париж.
Михальцевич промолчал, все внимание его было занято Катериной. Он
заметил, что она тоже не спускала с него и с Шилина глаз, и расценил это
по-своему: дамочка не хочет с ними расставаться. Подошел к ней, сказал:
- Мадам, было бы славно, если б мы сели в один вагон: вы скрасили бы
нашу дорогу. Не возражаете?
Катерина озабоченно посмотрела на поезд, который уже останавливался.
- Хорошо, не возражаю, - ответила она, выдавив на лице принужденную
улыбку. - Давайте сядем в пятый вагон. - И снова оглянулась на поезд. -
Только в пятый... в пятый.
Прополз мимо паровоз, заскрежетали колеса вагонов, лязгнули буфера,
поезд дернулся, замер на месте. Катерина махнула рукой Михальцевичу,
побежала к пятому вагону - он остановился недалеко. Взобраться в тамбур ей
помог Шилин.
Это был типичный вагон всех поездов того времени: окна повыбиты,
краска облезла, там-сям светились дыры в стенах - вагон попадал под
обстрелы. Людей набилось битком. Шилин и Михальцевич, помогая Катерине, все
же втиснулись в первое купе. Михальцевич согнал со скамьи какого-то хлопца,
предложил сесть Катерине, сел и сам.
- Вот видите, какие мы галантные кавалеры, - сказал он, когда Катерина
села. - Значит, до Гомеля?
- До Гомеля.
- Какая удача - ехать рядом с такой милой во всех отношениях дамой. -
Вещевые мешки, свой и Шилина, Михальцевич забросил на верхнюю полку, оба
держали при себе только полевые сумки.
В купе сидело двое военных, женщины, согнать больше было некого, и
поэтому Шилин стоял.
Поезд резко и неожиданно дернулся и пошел. Михальцевич покачнулся и
схватился рукою за плечо Катерины.
- Пардон, - сказал он, дыша ей прямо в лицо. - Озорник-поезд едва не
бросил нас в объятия друг к другу.
Шилин, положив локоть на край средней полки, смотрел в окно.
Худощавый, жилистый, с жестким, словно отчеканенным лицом, раздвоенным
подбородком. Усы короткие, тронутые сединой. Шилин был задумчив и строг,
черные брови его то взлетали вверх, то, когда лицо хмурилось, сходились на
переносице, иногда приходили в движение и губы.
"Бандит, - думала, со страхом глядя на него, Катерина, - сколько же
душ ты загубил этими вот худыми, с длинными кистями руками. Они же и
расстреливали, и вешали, и вырывали нажитое у людей... Интересно, где
крест, что у отца отнял, прячешь? Неужто в том мешке? - Катерина скользнула
взглядом по полке. - Нет, видно, в полевой сумке, вон какая она у него
тяжелая, ремешок аж в плечо врезается..." Если присутствие Михальцевича,
так и не снявшего руку с ее плеча, только раздражало, то Шилин вселял
страх...
"А сядет ли тот рыжий хлопец, чекист тот?" - забеспокоилась Катерина.
Подумала и спохватилась: а что он один сделает в этом переполненном вагоне?
Да еще такой молоденький, дитя совсем.
Поезд шел лесом, полыхавшим в осенней тишине желтым и багровым
пламенем.
Иванчиков все-таки сел. Сел в пятый вагон вместе с Ксенией. Он опять
попросил ее поехать с ним, и она опять согласилась, сказала, что через пять
станций живет ее дядька и что это неплохой случай его навестить. Ксения не
стала пробираться в вагон, осталась в тамбуре. А Иванчиков, наказав Ксении
там и ждать его, начал протискиваться по проходу, чтобы увидеть Катерину.
Заметил ее в другом конце вагона. Из-за спины пассажира смотрел не
нее, ждал, чтобы и она его заметила. Катерина сидела рядом с полноватым
военным в черной кожанке и в фуражке с красной звездой. Тот маслено
улыбался, что-то говорил, пялясь на нее выпученными глазами, а Катерина в
ответ нехотя посмеивалась. Иванчиков протиснулся еще ближе, и Катерина его
заметила, словно невзначай кивнула и рукой показала на своего соседа, а
потом на другого военного, который стоял и смотрел в окно.
Иванчиков был уже настолько близко, что мог слышать их разговор.
- Женщины теперь эмансипированные, - говорил тот пучеглазый
(валапокий, как здесь таких называют), - они скоро все вершины займут в
обществе. И в любви, разумеется, тоже. Сами будут нас, бесправных мужчин,
выбирать.
- Ей же право, будут, - вмешался мужчина в австрийской шинели. - Берут
эти бабы верх над нами. А ежели баба начальница, то - ого-го... Козел в
юбке.
- Зачем же так грубо, - поморщился пучеглазый, - женщины - украшение
природы.
- Ого, украшение, - хмыкнул тот, в австрийской шинели. - В нашей
дивизии баба начальницей трибунала была. Судила всех одинаково - расстрел.
С верхней полки свесилась стриженая голова молодого красноармейца.
- Рыжая такая? - спросил он. - Так она и у нас судила. В такой шкуре
ходила, как у тебя, - ткнул он пальцем в плечо военного, что стоял и
смотрел в окно. - Наш отделенный кокнул из винтовки барана. От стада
отбился... Жарили-парили - на все отделение. Отделенного за мародерство -
под суд. Рыжая та судила в клубе принародно. А я конвоиром стоял. Двое
мужчин, что у нее по сторонам сидели, молчок, а она все кричала. А потом
приговор объявила - расстрел. Отделенный сомлел и - с катушек. Когда всех
выпроводили из клуба, рыжая хлясь-хлясь отделенного по щекам, тот очухался.
"Дурень, - говорит, - чего с ног валишься, тебе не расстрел, а на три
месяца в дисциплинарную роту. Это я объявила расстрел, чтоб другие боялись
и так не делали".
Второй военный, в такой же черной кожанке, как у пучеглазого,
посмотрел на рассказчика, усмехнулся, хотел что-то сказать, но передумал,
опять отвернулся к окну.
Катерина, встретившись с Иванчиковым взглядом, показала глазами на
этого военного, дважды кивнула, и Иванчиков понял, что он и есть главный,
Сивак.
Стесняющее горло волнение и радость охватили Иванчикова: он у цели!
Вот они, те неуловимые преступники, что натворили столько бед. Наконец-то
встретились! Однако он тут же с горечью понял, что один ничего не сделает:
не станешь же прямо тут проверять документы или, тем более, задерживать.
"Эх, - думал он с досадой, - сюда бы Бобкова с его хлопцами!"
Поезд подошел к очередной станции, остановился. Из вагона вышла часть
женщин с узлами, и в проходе стало свободнее. Освободилось место и для того
второго, главного. Он сел напротив Катерины. Катерина встала и на секунду
вышла из купе. На ходу шепнула Иванчикову:
- Этот, что постарше, худой - Сивак. Он был в Захаричах. Говорят, в
Гомель едут.
Вернулась в купе, села на свое место.
"Вот если б правда в Гомель, - повеселел Иванчиков, - там бы не
выскользнули".
Поезд отчего-то стоял уже сверх положенного. Один из пассажиров,
высунувшись в окно, спросил у кого-то там, чего, мол, долго стоим. Ему
ответили, что не принимает следующая станция. Иванчиков увидел в окно, что
отвечает не кто иной, как дежурный. Внезапно пришло решение. Вырвал из
блокнота листок, написал: "В поезде на Гомель, пятый вагон, едут те двое
московских уполномоченных, которых мы ищем. Едут до Гомеля, но могут сойти
и раньше. Прошу оказать помощь. Иванчиков". Когда клал листок за пазуху,
рука наткнулась на револьвер, лежавший во внутреннем кармане. Ощутил от
этого прикосновения приятную уверенность. Быстро двинулся по проходу. Вышел
в тамбур. Ксения, стоявшая в окружении молодых хлопцев, спросила:
- Нет их тут? Бандитов?
- Нет. Стой здесь, в вагон не входи. Я потом тебе все расскажу. -
Иванчиков боялся, как бы Ксения, узнав бандитов, не подняла прежде времени
шуму. Он спрыгнул со ступенек, подошел к дежурному, отдал листок.
- Неотложно передайте по линии в губчека, - сказал он. - Под строгую
ответственность. - Снова вскочил в вагон и оттуда, из тамбура, смотрел, как
дежурный неторопливо достает из нагрудного кармана очки, цепляет их на уши,
поправляет на носу. Прочтя текст телеграммы, он глянул на Иванчикова,
кивнул и поспешно зашагал к зданию станции.
Успокоенный и теперь-то уверенный, что телеграмма дойдет и подмога ему
будет, Иванчиков обернулся к Ксении. Она стояла в компании тех же хлопцев,
улыбалась им. В руке держала карамельку - ясное дело, хлопцы угостили, - а
вторую сосала, перекатывая ее во рту языком. Не вынимая изо рта карамельки,
спросила у Иванчикова:
- Ну, что ты хотел рассказать?
- Потом, погоди.
В тамбуре притихли, хлопцы смотрели на Иванчикова, видно, гадали, кем
он может быть для нее, и Иванчиков пришел в смущение от этого общего
интереса к его персоне.
- Так я пройдусь по вагону, взгляну, может, все-таки здесь они, -
сказала Ксения.
- Не надо, не ходи, - резким жестом задержал ее Иванчиков. Нахмурился,
повторил еще решительнее: - Стой тут.
По тому, как нахмурился Иванчиков, как строго, жестко говорил, Ксения
догадалась, что ей почему-то действительно идти в вагон нельзя. Какое-то
время пытливо смотрела на Иванчикова, силясь сообразить, в чем же дело, но
тот ни словом, ни жестом не ответил на ее немой вопрос.
Разговор, который хлопцы вели с Ксенией и который был прерван
Иванчиковым, возобновился. Один из них, в матросском бушлате, великоватом
ему, явно с чужого плеча, рассказывал о своей тетке:
- Знаете, сколько ей лет? Нет, не угадаете. Она на девять лет моложе
меня. Во тетка.
Хлопцы из кожи вон лезли перед Ксенией, состязались в остроумии,
красноречии. Ксении это нравилось. Они же нашли для нее место в ближнем
купе, усадили, сами стояли в проходе.
Между тем поезд наконец тронулся. Перестукивались колеса, гремел и
ходил ходуном вагон, свистал в дырах и разбитых окнах ветер, проносились
мимо перелески, речушки, поля. Такие тут места - леса не было ни с той, ни
с другой стороны. Иванчиков пытался вспомнить, подсчитать в памяти, сколько
станций осталось до Гомеля и на какой из них могут, получив его телеграмму,
сесть чекисты. Решил на каждой станции и на разъездах выходить из вагона
или стоять на ступеньках, чтобы видеть, кто садится, и чтобы с перрона
можно было увидеть его. Многих здешних чекистов он знал, многие знали и
его.
"Вот бы мне в помощь человек четырех, - думал Иванчиков, - мы бы их
тут и взяли, в вагоне, тепленькими. Тепленькими", - повторял он излюбленное
словцо своего начальника, месяц назад убитого в бою. В предчувствии опасной
операции Иванчиков пребывал в том особом состоянии, когда не терпится
ринуться с головою в бой, навстречу опасности, когда веришь только в свою
победу и не веришь, не принимаешь в расчет того, что и сам можешь быть
побежден. В бою - а он уже повоевал с поляками и с бандитами - первыми
поднимаются в атаку самые молодые. Он тоже был молод, не перевалило еще за
двадцать, и тоже первым бросался в атаку, получал за это и благодарности, и
нагоняи. Однажды пошел один с винтовкой на пулемет в чистом поле, взял двух
пулеметчиков-легионеров в плен. Тогда ему несказанно повезло: в пулемете
заело ленту.
Подъезжали к следующей станции. Медленнее застучали колеса, лязгнули
буфера, поезд начал притормаживать. Иванчиков вцепился в поручни, стал на
ступеньки, высунулся, чтобы видеть станцию и чтоб его было видно.
Приближался вокзальчик, пассажиры разбегались вдоль состава, норовя угадать
поближе к двери вагона. Пятый вагон, как обычно, остановился напротив
здания станции, и Иванчиков прямо перед собою увидел Сапежку. Тот подбежал
к вагону, протянул Иванчикову руку, поздоровался. В тамбуре сказал:
- Получили твою телеграмму.
- А как вы тут очутились? Вы же в Гомеле.
- Видишь, не в Гомеле, вчера там был.
- А почему один, если телеграмму получили?
- А разве мы вдвоем не справимся? - В узких желтых глазах Сапежки
сверкнул озорной огонек.
В тамбуре было пусто, и они разговаривали, не боясь чужих ушей.
- Надо было хотя бы милиционеров взять. Бандиты же вооружены. -
Самоуверенность Сапежки Иванчикову не понравилась. - И как мы их брать
будем?
- Не было под рукой милиционеров. Я на этой станции случайно очутился.
Дежурный дал прочесть твою телеграмму, и я скорей к поезду. А телеграмма
пошла дальше по линии. Где эти?
- Там, в самом дальнем купе. В черных кожанках. И Катерина с ними.
Только осторожно.
Сапежка прошел в конец вагона, заглянул в купе. Плоское лицо его
перекосила злобная гримаса. Иванчиков побоялся, что Сапежка не удержится,
попросит тех двоих предъявить документы, а то и еще хуже - объявит
арестованными. Дернул его за полу, оттянул подальше.
- Не тот, которого я видел в Захаричах. Не тот, - сказал Сапежка. -
Надо искать помощников. Вон тут сколько красноармейцев.
- Так они же без оружия. Да и поверят ли, что это бандиты?
Сапежка молчал, думал, и, видно, ничего ему не приходило в голову -
хмурился, щурил и без того узкие глаза. Иванчиков тоже молчал, ждал, что
скажет старший.
- Чего смотришь? - разозлился Сапежка. - Сам думай. - И уже спокойнее
добавил: - Будем следить за ними. Дойдет твоя телеграмма и до губчека.
Пошлют людей. Вот тогда и будем брать.
Это решение и было самым верным. Обоим нашлось место, причем рядом с
купе, где ехали Шилин и Михальцевич. Катерина видела Сапежку и Иванчикова,
но по-прежнему ничем не выдала, что знает их.
Следующий разъезд был Ксенин, и она собралась сходить. В компании все
тех же своих попутчиков вышла из купе, остановилась в проходе. Оттуда
увидела Иванчикова и подошла с ним попрощаться.
- Мне пора, - сказала она. - Сейчас моя станция. - И тут увидела
Катерину, бросилась к ней. - Ой, тетя Катя, и ты... - Вдруг замерла, словно
налетела на что-то: узнала Сивака. Тот сидел, привалившись спиной и
затылком к переборке, с закрытыми глазами - дремал. У Ксении глаза
расширились и словно остекленели от страха. Щеки побелели.
Катерина сообразила, что сейчас произойдет, схватила Ксению за руку,
чтобы отвести от купе. Но та вырвалась.
- Вот же они, вот! Они, эти самые, у нас были! Папку моего убили... -
заговорила она сквозь всхлипывания. - Где мой папка? Куда его дели?
Бандиты! - выкрикнула срывающимся голосом.
- Ксения! - дернула ее за рукав Катерина. - Замолчи, что ты плетешь?
- Это же бандиты! Ты что, не узнала их? Вот он, главный. Сивак. Вот
он!
Шилин открыл глаза, но не переменил позы, как сидел, так и остался
сидеть, только не сводил глаз с Ксении, не перестававшей кричать:
- Это вы убили папку! Где он, где?!
Стали собираться люди, оттеснили Сапежку и Иванчикова от купе.
- Ксения! - снова дернула девушку за руку Катерина. - Ты обозналась.
Это ошибка. Не кричи, прошу тебя.
Кто-то из тех, что стояли возле купе, ахнул:
- Братцы, бандитов поймали!
- Где они, где? - тянулся хлопец в бушлате, силясь из-за голов увидеть
этих самых бандитов.
Встал Михальцевич, с усмешкой похлопал Ксению по плечу:
- Девочка, ты не из сумасшедшего дома сбежала? Если не замолчишь, я
тебя на первой же станции сдам в милицию. А ну, замолкни!
- Сдай, сдай! Я не боюсь. - Ксению всю трясло, она всхлипывала,
рукавом жакетки вытирала слезы, размазывая их по щекам. - А ты главарь
банды, ты папку убил! - показала пальцем на Шилина.
- Уймите вы наконец эту истеричку! - крикнул Шилин, обращаясь к
Катерине. - Или выведите ее из купе.
Ксения ненадолго замолчала, глотала слезы, закрывая рукою лицо.
Сапежке и Иванчикову удалось между тем протиснуться сквозь толпу, и они
очутились в купе.
- Товарищи, товарищи, позвольте! Что тут происходит? - спросил Сапежка
таким решительным тоном, что все признали в нем начальство. - Кто бандиты?
- Вот один, вот другой, - ткнула Ксения пальцем в Шилина и в
Михальцевича. - Они в Захаричах людей побили.
- Прошу документы, - обратился Сапежка к Шилину.
- А вы кто такой? Предъявите ваши документы, - потребовал в свою
очередь Шилин.
- Я из губчека. - Сапежка достал из кармана удостоверение, протянул
Шилину.
Тот пробежал глазами по тексту, вернул удостоверение Сапежке, бросил
Михальцевичу.
- Покажи им мандат.
Михальцевич долго рылся в сумке, наконец нашел мандат, подал Сапежке:
- Читайте, пожалуйста. Мы из Москвы.
Мандат прочли по очереди, сначала Сапежка, потом Иванчиков,
переглянулись.
- Все в порядке, товарищ Сорокин, - отдал Сапежка мандат Шилину, -
прошу извинить. Можете ехать дальше. Вам куда?
- Нам до Гомеля, - ответил Михальцевич.
- Ну что ж, до встречи в Гомеле. - Сапежка козырнул и, словно
оправдываясь, склонил голову.
Ксения перестала плакать, удивленно посматривала то на Катерину, то на
Иванчикова, ничего не могла понять. Народ разошелся.
- Обозналась девчонка, - сказал хлопец в бушлате и тоже пошел в свое
купе. - Промашечка вышла.
Катерина взяла Ксению за руку, повела к выходу.
- Тебе сейчас сходить, - сказала она. - Твой разъезд.
- Тетя, так они же бандиты.
- Молчи. Без тебя разберутся.
Поезд остановился всего на одну минуту. Ксения едва успела сойти, как
он тронулся.
Сапежка сказал Катерине:
- В Гомеле вы нам понадобитесь.
- Хорошо, я не отойду от вас, - пообещала Катерина.
Однако до Гомеля так и не доехали. Через два перегона на полустанке
Михальцевич и Шилин схватили свои мешки, сумки и выскочили из вагона.
Сапежка, как только они направились к выходу, сделал знак Иванчикову и тоже
рванулся к двери. Спрыгивая уже на ходу, увидели, что те двое удаляются в
сторону вокзальчика.
На полустанке было всего два домика: один станционный, второй жилой, с
пристроенным сарайчиком. Со всех сторон за полустанком начинается молодой
сосняк. Но рос он всего лишь небольшим островком - за ним лежало широкое
голое поле.
Шилин и Михальцевич дали маху, сойдя здесь. Они рассчитывали сразу же
скрыться в чащобе и, поверив в удачу, приняли этот сосняк за большой лес. А
большой лес чернел отсюда верстах в трех. Заметив, что сошли на полустанке
и двое чекистов, поняли, что теперь те от них не отстанут. Двое на двое,
преимущества ни у кого не было.
- Сволочи, - выругался Шилин, - привязались.
19
Шилин и Михальцевич сели у стены станционного здания, а шагах в ста от
них, под старым дубом, сидели Сапежка и Иванчиков. Непримиримые противники,
которым бескровно, без боя не разойтись.
- Чего ты притащил в вагон ту девчонку? - допытывался Сапежка.
- Ей было со мной по пути. И нужна была для опознания бандитов.
- Так научил бы ее, дуру, что и как делать. Раскричалась...
- Я говорил ей, чтоб сидела, не таскалась по вагону, а она не
послушалась.
- Не послушалась, не послушалась... А теперь что делать будем? Ручками
помашем им на прощание? Или придумаешь что-нибудь?
Иванчикову были неприятны эти попреки: он, что ли, виноват, что так
вышло? А придумать что-то надо. Что? Людей поблизости нет, на помощь никто
не придет. Подтверждением этому был и замок на двери жилого домика.
- А чего они сидят? - как бы у самого себя спросил Иванчиков. - Шли бы
полем во-он в тот лес.
- Значит, что-то удумали. Не то, что ты.
- Так придумайте сами, - обиделся Иванчиков.
А между Шилиным и Михальцевичем шел другой разговор.
- Поспешил ты, поручик, пускаться в бега. И я, старый дурень, за тобой
кинулся.
- Я же думал, здесь лес. А в вагоне мы были как в мышеловке. А тут что
они нам сделают? Пусть попробуют сунуться. - Выпуклые глаза Михальцевича
потемнели, как бывало всегда, когда тот на что-то решался. - Подстрелить бы
одного, тогда второй даст драла. - Он встал со скамейки, крикнул: - Эй,
хлопцы, давайте сюда, веселее будет.
- Иди ты к нам, - ответил ему Иванчиков, - тут места больше.
На этом переговоры и закончились. Никто не тронулся с места.
Настороженно и опасливо противники следили друг за другом. У Сапежки и
Иванчикова было все же преимущество: переданная Иванчиковым телеграмма рано
или поздно поднимет на ноги милицию и чекистов. Должны же узнать (скажут в
поезде), на каком полустанке они сошли. На это и уповали, особенно
Иванчиков. Он также верил, что и Катерина что-нибудь предпримет, сообщит на
какой-нибудь станции о происшедшем.
А на полустанке по-прежнему никого не было видно. Скорее всего, никто
тут и не живет.
- Пустыня, - раздраженно сказал Шилин. - И надо же было именно на этом
полустанке сойти. Куда мы теперь сунемся? А тут еще нога разболелась, не
побежишь.
- Не повезло, - виновато согласился Михальцевич. - Эх, была бы
винтовка, снял бы их, как рябчиков.
- А ты из пистоли попробуй, - подзадорил его Шилин.
- Попробую. - Михальцевич пересел так, чтобы Шилин заслонял его, и
стал доставать из кобуры наган.
- Стоп! - осадил его Шилин. - Они ведь тоже пальнут. Давай-ка ближе к
углу, чтобы сразу за дом.
Иванчиков и Сапежка заметили их маневр, укрылись за ствол дуба,
взялись за кобуры.
- Эй, спрячь свою цацку! - крикнул Сапежка Михальцевичу.
- Это вы спрячьте, - ответил тот. Фактор неожиданности был утерян,
стрелять не стал. - Товарищи, тут какое-то недоразумение. Мы же свои.
- Так чего было бежать из вагона? - спросил Иванчиков, всем своим
видом показывая, что верит им и хочет решить дело миром.
- Вы же у нас документы проверяли.
- И я вам свой предъявил, - сказал Сапежка.
- Вот и давайте разойдемся, - предложил Михальцевич. - А то еще
перестреляем друг друга. Ну как, разойдемся?
Сапежка молчал. Иванчиков хотел было что-то сказать, но Сапежка сделал
ему знак: ни слова. В обоюдном молчании прошло несколько минут. Первым не
выдержал Шилин:
- Товарищи, может произойти непоправимое. Нам нужно третье лицо, чтобы
во всем разобраться.
- Вот это толково, - посмотрел на Иванчикова Сапежка, - подождем,
может, кто и сыщется.
Действительно, лучше и не придумаешь: сиди, дожидайся, а телеграмма
уже, поди-ка, в губчека.
Снова довольно долго молчали и те и другие. Одни прикидывали, как бы
все же уйти, скрыться, а другие - как не дать им этого сделать. Время
работало на чекистов.
- Надо отрываться, - сказал Михальцевич Шилину.
- Куда?
- Полем в тот вот лес.
- У меня нога разболелась. Их двое. Подсеки хотя бы одного. У тебя
рука твердая.
Михальцевич перевел взгляд на чекистов. Лицо его, круглое, пухлое,
тронула бледность, губы ломко передернулись, один глаз прищурился, словно
он уже целился из нагана.
- Пересядь еще ближе к углу, - сказал он Шилину.
Тот подвинулся к краю скамейки, заплечный мешок поставил на колени.
- Выстрелю - сразу же за угол. - Михальцевич повернулся к чекистам
боком, незаметно для них достал наган, сунул в рукав пиджака, руку с
наганом положил на колено. Теперь выжидал, чтобы кто-либо из чекистов
высунулся из-за дуба. Был уверен, что первыми чекисты стрелять не станут.
Сам он стрелять умел, долгая война научила.
- Товарищи! - крикнул Шилин. - Должен же кто-нибудь быть на этом
разъезде. Послать бы за властями. - Привстал, стукнул несколько раз в раму
окна, готовый сигануть за угол.
Михальцевич тоже постучал кулаком в стену. И когда Сапежка, не
заметивший ничего опасного, хотел что-то им крикнуть и на секунду показался
из-за дерева, прогремели два выстрела. Сапежка громко ойкнул, отшатнулся от
дуба. Третий раз Михальцевич выстрелил уже из-за угла, за которым вместе с
Шилиным успел укрыться. Сапежка, цепляясь растопыренными пальцами за
шершавую кору дуба, ополз на землю. Он был ранен, но поначалу не понял -
куда, боль пронизала всего. Падая, увидел на секунду дом, поляну, сосняк,
потом все это стало удаляться, отступило, кануло, и он остался в каком-то
пустынном пространстве...
Иванчиков обхватил Сапежку сзади, поднял, поставил на ноги, но тот
снова осел вниз.
- Не надо, я убит, - проговорил Сапежка. Его широкоскулое смуглое лицо
побелело настолько, словно в нем не было ни кровинки.
- Не убит, жив, жив, - твердил Иванчиков. - Тоже выдумал - убит. Ранен
только...
Из-за дома еще раз выстрелили. Пуля с хрустом впилась в дерево,
оставив на нем белую царапину. Иванчиков выстрелил в ответ и почувствовал,
что рука его стала липкой. И рукоятка нагана была липкой и теплой. Взглянул
на руку, на револьвер - они были в крови. Испугался, думал, что и его
ранило. Тут же сообразил, что это кровь Сапежки, которого он прислонил к
дереву. Тот сидел мертвенно-бледный, обеими руками зажимая рану на груди.
- Перевязать тебя надо... Перевязать. - Иванчиков опустился перед ним
на колени, хлопал себя по карманам, но ничего подходящего там не было.
Сбросил френчик, расстегнул пуговицы на рубашке.
- Глянь, где они, не сбежали? - через силу выговорил Сапежка.
- Тут они, тут. - Иванчиков выглянул из-за дуба и выстрелил в кого-то
из тех двоих, опередив его, - тот тоже целился в их сторону. Снял рубашку,
разорвал на несколько полос. Принялся раздевать Сапежку. Тот, сжав зубы,
тихо стонал. Окровавленная гимнастерка неприятно липла к рукам
Иванчикова. - Ничего, ничего. Вот сейчас перевяжем, и кровь остановится,
прекратит идти, - говорил он и все выглядывал из-за дерева, тревожился, как
бы бандиты не воспользовались случаем и не ушли. Дважды выставлял напоказ
свою кепку, как будто это он сам выглядывает, и бандиты дважды стреляли в
нее. Одна пуля оцарапала козырек.
"Ну где же люди? Неужели тут действительно никто не живет?" - думал
Иванчиков, прижимая к ране на груди Сапежки сложенный в несколько раз
лоскут от рубашки. Пуля прошила грудь справа, ближе к плечу, и, должно
быть, пробила легкое, ибо Сапежка хрипел и отплевывался кровью.
Бандиты выстрелили еще раза три, пули впивались в ствол дуба с
коротким хрустом.
"Стреляйте, стреляйте, - подзуживал их Иванчиков, - только не
вздумайте убегать. Дайте перевязать товарища". Френчика своего он так и не
надел. Сперва перевязал рану лентами от располосованной рубашки, а потом
размотал свою обмотку и перетянул рану поверх лент.
- Вот кровь и остановилась, не течет больше, - сказал он, глядя
Сапежке в глаза. - А вы говорите - убили... Не убили, живы вы и будете
жить...
За два года службы в чека он повидал немало крови, был свидетелем не
одной смерти, и каждая смерть - своего или врага - его потрясала,
ошеломляла, он не мог примириться с тем, что человек убивает себе подобного
и часто того, кто не сделал ему ничего плохого. Человек, рожденный для
того, чтобы жить, радоваться жизни, растить детей, делать что-то хорошее
для себя и для других, вынужден убивать такого же человека или сам падать
замертво. А служба у него, у Иванчикова, такая, что он обязан стрелять и
убивать, чтобы защитить ту жизнь и тот порядок, который выбрало большинство
людей... И сейчас вот, в этой ситуации, он стреляет и в него стреляют и
могут убить или ранить, как ранили Сапежку.
Были и еще выстрелы оттуда, из-за дома, и еще раз выстрелил в ту
сторону Иванчиков.
А старый дуб, в живое тело которого впивались пули, в ужасе простер
вверх два обрубка - два сука, как инвалид культышки рук, и казалось, ему
было так же больно, как и человеку.
Немного погодя Иванчиков ощутил - именно ощутил - подозрительную
тишину. Посмотрел на дом и никого не увидел, из-за угла не выглядывали.
Крикнул:
- Эй, вы там!
Ответа не последовало.
- Сивак! Чего молчите?
По-прежнему тишина.
- Удрали, - прохрипел Сапежка и закашлялся.
Иванчиков ступил несколько шагов от дуба в сторону и увидел Шилина и
Михальцевича уже в поле. Они оставили позади сосняк и спешили вдоль
железной дороги к большому лесу.
- Стойте! - крикнул Иванчиков срывающимся голосом. Надел френчик,
хотел бежать вдогонку, без шапки, расхристанный, в одной обмотке. Но
спохватился, что раненый Сапежка останется один, сразу обвял, схватился за
голову. - Уйдут!
Сапежка приподнялся, сказал:
- Догоняй. Бегом... Ну!.. Мне ты все равно не помощник... - посмотрел
на Иванчикова прощально и - тоном приказа: - Беги!
Иванчиков отвернулся, чтобы не видеть взгляда Сапежки, хотел сказать
что-то утешительное, но не нашел слов.
- Я скоро вернусь, - только и пообещал, устремляясь вслед за
бандитами. - Куда же вы, обождите! - кричал на бегу.
Он заметил, что Шилин бежит с трудом, сильно нахрамывает. Михальцевич
шел позади него, прикрывая собою. Расстояние между Иванчиковым и беглецами
сокращалось, но было еще достаточно велико, и он не боялся, что в него
могут попасть, бежал открыто, не хоронясь.
"Надо было взять Сапежкин наган, - спохватился он. - У меня же мало
патронов. Эх, будь ты неладен!"
Чем дальше, тем чаще озирались Шилин и Михальцевич. В какой-то момент
последний отстал, припал на колено и начал целиться в Иванчикова,
перешедшего к тому времени на шаг. Иванчиков как шел, так и продолжал идти,
знал: далеко, из нагана не попадет. Михальцевич выстрелил и догнал Шилина.
"Они идут в ту же сторону, куда ехали. Это хорошо, - думал
Иванчиков. - А я не отстану. Увидят же люди, услышат. Прибегут..." До леса
оставалось еще километра два, для хромающего Шилина - добрый час ходу. А за
час что-нибудь да произойдет.
Так и шли, не сближаясь, держась на одном и том же расстоянии. Не
стреляли. И по-прежнему нигде не было ни души.
"Люди, где же вы?" - готов был кричать в отчаянье Иванчиков. Его
бросало то в жар, то в холод от понимания своего бессилия - в нагане четыре
патрона, а лес приближается, его зубчатая кромка уже четко рисуется на
светлом небе, как вырезки из черной бумаги на прозрачном стекле.
- Стойте! Все равно не отстану. Стойте!
Шилин и Михальцевич на миг приостановились, обернулись к нему. Неужели
послушаются?
- Сдавайтесь!
- Рыжий щенок! Ушастик! - прокричал Михальцевич в ответ. - Сдаемся.
Иди возьми! Гнида чекистская! - И выстрелил. Выстрелил и Шилин.
Иванчиков не услыхал свиста пуль: они или прошли стороной, или не
долетели. Он не стал отвечать, понимал, что его провоцируют, вызывают
ответный огонь, зная, что у него мало патронов.
И снова шли. Впереди - Шилин, за ним - Михальцевич. Мешки за плечами
делали их на расстоянии горбатыми. Черные кожанки, желтые мешки... Вроде и
не люди вовсе, а какие-то неземные существа: прилетели, сели на этом чистом
поле и идут по нем, недоступные и страшные.
Впереди, поодаль от железной дороги, показался хуторок: хата,
обнесенная забором, хлев, сараюшки.
"Во, может, там люди есть, - обрадовался Иванчиков. - И, может, свои,
наши люди".
Вдруг его чуткие оттопыренные уши уловили далекий металлический гул.
Гул поезда, такой знакомый, похожий... на что? Да, пожалуй, так гудит лес,
когда по его верхушкам ударит ветер. Иванчиков бросился к полотну,
посмотрел в одну сторону, в другую, поезда не увидел, но гул шел с той
стороны, куда они держали путь. Гул усиливался, и черный кружок вырос на
путях вдалеке. Потом и дым стал виден,
