Иван Гребенюк. На далеких рубежах
страница №14
...онтральто КапитолиныНикифоровны:
— Осторожнее, осторожнее, идолы!
Возле грузовика, подсвечивая фонариком, стояла толстая, неповоротливая
Лиза.
Было поздно, и Поддубный пошел домой. Челматкин дремал возле печки на
разостланном на полу кожухе. В казарме для него не оказалось свободной
кровати.
— Вы б легли на диване, — сказал подполковник.
— Ничего. Я по-фронтовому приучаюсь.
Поддубный развязал узел, достал солдату подушку, простыню, одеяло.
— Ложитесь, Челматкин, на диване. И раздевайтесь без стеснения. Женщин
тут нет.
— Спасибо, товарищ подполковник.
Совершив напрасную прогулку в воздухе, капитан Телюков приказал
авиационным специалистам немедленно дозаправить самолет горючим, воздухом и
кислородом и, попыхивая папиросой, отправился к дежурному домику. Там, на
ступеньках, ведущих в подземелье, его дожидался капитан Махарадзе,
приземлившийся несколькими минутами раньше.
— Ну, Филипп Кондратьевич, когда будем свадьбу справлять? --
неожиданно спросил Махарадзе.
— Ты что? Сдурел?
— Давно. Четыре года как сдурел. А ты куда собираешься? Ведь она
только что уехала. Понимаешь? Вылез я из кабины самолета, а она ко мне,
взволнованная, взбудораженная. "Вернулся?" — спрашивает нежно. "Вернулся",
— отвечаю. Тут только она поняла, что это не ты, а я, быстро убежала, села
в машину и уехала. Ну, что ты теперь скажешь? Любит она тебя или не любит?
— Иди ты к черту, Вано!
— Нет, ты скажи, когда будет свадьба? Неужели ты действительно решил
только приволокнуться? Так я тебе скажу, не голова у тебя, а котел. Такая
девушка... Эх, Филипп, ничего ты не понимаешь...
— А ты не шутишь, Вано? — помолчав, серьезно спросил Телюков.
— И не думаю. Сегодня опять напишу своей жене, пускай готовит скорее
посылку. И "Букет Абхазии" чтоб на забыла положить...
— Да погоди, я же серьезно...
— Эх ты, бестия! Такая девушка, а он еще спрашивает, он еще думает!
Вай-вай! Была бы эта Нина моей сестрой, я, не думая, пересчитал бы тебе
ребра!..
Телюков вошел в дежурный домик, дружески положил руку на плечо
радисту-телефонисту Исимбаеву.
— Ну, что там слышно?
— Ничего, товарищ капитан. Чужой самолет ушел, в воздухе спокойно.
— Значит, и вздремнуть не возбраняется?
— Не возбраняется, товарищ капитан.
— Ну, если так... — Телюков навзничь повалился на кровать и закрыл
глаза газетой. Услышав, что рядом на кровать лег Махарадзе, сказал ему:
— Пиши, Вано, жене. Пусть не забудет прислать "Букет Абхазии".
— Правда? Дай руку, друг!
Телюков молча протянул ему руку.
Глава шестая
Лейтенант Байрачный вертелся как белка в колесе. Бедняга даже осунулся
за последнее время: щеки ввалились, а вздернутый нос заострился. Что
говорить, нелегко быть летчиком, и секретарем комсомольской организации
одновременно. В течение недели приходилось два дня дежурить и две ночи
летать, овладевая слепыми полетами. Заседания комитета, собрания, совещания
— все это большей частью падало на вечер. Даже собрать членов комитета и то
было не так просто в условиях авиационного полка. Один дежурит днем, другой
ночью, третий обслуживает полеты, четвертый летает, если не сидит где-нибудь
на запасном аэродроме в плену у непогоды.
Много хлопот доставляла Байрачному затея с "Ледяной Венецией".
Начальник клуба старшина Бабаян оказался человеком неповоротливым и
безынициативным. Скажешь — сделает, а не скажешь — и так сойдет. Да и
командование, к сожалению, равнодушно отнеслось к идее создания "Ледяной
Венеции". Тыловики, старый скопидон, пожалел крайне необходимый для
расчистки площадки бульдозер. Пришлось расчищать вручную.
Часто Байрачный, вернувшись с аэродрома или из учебного класса, бросал
на лету клич: "А ну, комсомольцы, за лопаты!" — и сам первый выбегал на
площадку. Таким путем работа хотя и медленно, но все же подвигалась вперед.
Официальное открытие "Ледяной Венеции" намечалось на 23 февраля — День
Советской Армии. В этот праздничный день каток и открылся. Собралось очень
много людей, главным образом молодежи.
К вечеру, после торжественного собрания, на площадке, освещенной
догорающей вечерней зарей, вспыхнули вдруг разноцветные огни, загремели
звуки духового оркестра, приглашая на каток жителей авиационного городка. И
по свежему, блестящему как зеркало льду заскользили первые конькобежцы.
Байрачный был просто счастлив.
— Вот что такое комсомольская инициатива! — восклицал он радостно,
обращаясь к товарищам. — Это же великое дело, друзья!
Нина обещала прийти сразу после ужина, и Телюков с волнением ждал ее,
скользя по гладкому льду катка. Его душа была полна какого-то непостижимого
ощущения — слияния радости с робостью, предчувствия чего-то очень важного,
что обязательно должно произойти в этот неповторимо прекрасный вечер. Нина
любила его, он чувствовал это душой. Любовь сломила и унесла ее гордость.
Так весенний разлив сокрушает, ломает и уносит льдины. После некоторого
колебания она согласилась взять от него подарок — ботинки с коньками.
"Большое спасибо", — сказала она смущенно, завернула подарок в газету и
прижала — это хорошо видел Телюков — сверток к сердцу.
Ему приятно было сознавать, что Нина избрала именно его, хотя в полку
многие молодые офицеры засматривались на эту красивую, обаятельную девушку.
Он уже не сомневался в том, что Нина рано или поздно станет его женой. И в
то же время его радость омрачалась какой-то тайной, окружавшей эту таежную
девушку. Кто она и откуда? Что привело ее в этот военный городок и заставило
стать официанткой? Она упорно об этом не говорила ни слова.
Они встречались теперь не только в столовой и в дежурном домике, но и в
других местах, большей частью в тайге, совершая дальние и короткие, смотря
по обстоятельствам, лыжные прогулки. На лыжах Нина чувствовала себя как рыба
в воде. Случалось, они забирались в такие дебри, куда, казалось, не ступала
нога человека.
Во время этих прогулок Нина умела шутить и смеяться, позволяла обнять
себя, но стоило Телюкову заикнуться о своем чувстве или что-либо спросить о
ее житье-бытье или о семье, как она настораживалась, уходила в себя,
становилась печальной и раздраженной. Боясь окончательно испортить девушке
настроение, он умолкал и переводил разговор на другую тему.
Однажды они возвращались с прогулки поздно ночью. Над вершинами гор
ярко сияла луна, было очень тихо, лес стоял сказочно-красивый. Телюков, грея
Нине руки в своих руках, спросил:
— Ты веришь мне?
— Верю, — ответила Нина не раздумывая.
— Почему же ты не хочешь услышать от меня слово "люблю"? Разве это
плохое слово? И разве парни не говорят его девушкам?
— Ты причиняешь мне этим словом ужасную боль.
— Но почему же, скажи?
Нина задумалась, помрачнела.
— Потому, — сказала она с трудом, — что пройдет очень мало времени и
ты... уйдешь от меня.
Телюков остановился в искреннем недоумении.
— Я? — протянул он непонимающе.
— Да, ты. Ты уйдешь от меня, — повторила Нина упрямо.
— Это более чем странно.
— Бросишь, как только узнаешь обо мне все.
— Ты в этом так уверена...
— Безусловно.
— Но почему? Я... конечно, иногда бываю несдержан, груб... Вот и тогда
ни с того ни с сего брякнул: "Идем ко мне". Вышло как-то оскорбительно для
тебя. Я то все понимаю. Но и ты должна меня понять...
Нина неожиданно разрыдалась.
— Успокойся, перестань, — старался успокоить девушку Телюков.
Справившись с собой, она сказала:
— Ты повремени немного. Я подумаю. При следующей встрече обо всем
расскажу.
— А ты успокойся и говори сейчас. Ну зачем так мучить себя и меня?
— Нет, нет, я потом...
Это "потом" должно было произойти сегодня. Вот почему с таким душевным
трепетом и непостижимым внутренним волнением ждал Телюков встречи с иной.
Все более людей становилось на катке. Один вальс сменялся другим.
Кружились пары — кто на коньках, а кто просто так. Посыпался снег, и вокруг
стало как в сказке. Освещенные огнями деревья казались пышными и нарядными.
В стороне, неуклюже переставляя ноги, прошла на коньках Лиза Жбанова.
Во избежание нежелательной встречи Телюков спрятался в тени густой пихты.
Оркестр замолчал. Из громкоговорителей, развешанных на деревьях,
донесся голос лейтенанта Байрачного:
— Начинается аттракцион. Желающие могут выиграть духи, одеколон,
губную помаду, лак для ногтей, крем и прочее, прикрывающее природные
дефекты, если они, конечно, имеются.
На льду установили из двух кольев ворота, натянули между ними шнурок, а
к шнурку привесили на нитках кульки с призами. Напротив "ворот" выстроились
желающие участвовать в аттракционе. Предлагалось на определенном расстоянии
въехать в ворота с завязанными глазами и сразу же срезать ножницами кулек.
— Ну, кто первый?
Вызвалась Лиза Жбанова. После нескольких поворотов на месте она
потеряла ориентировку и заскользила в противоположную от ворот сторону.
— Не туда! — послышались голоса.
— Заворачивай вправо.
— Давай на сто восемьдесят!
Лиза, окончательно запутавшись, сорвала с глаз повязку под дружный
хохот присутствующих.
— Номер не прошел. Кто следующий? — объявил Байрачный.
В этот момент к Телюкову подлетел Вовка Дроздов.
— Папа дежурит на аэродроме, — сказал он, подозрительно озираясь. --
Вы, дяденька, спрячьте меня.
— От кого?
— Мама...
За мальчиком бежала Вера Иосифовна.
— Ну погоди, сорванец, вот я тебе задам...
О Вовкиных проказах по городку ходили легенды. Не было дня, чтобы он
чего-нибудь не выкинул. Уже два раза чуть ли не всем полком искали его в
тайге — ушел ловить белку.
— Ну, говори. Что ты напроказничал? — спросил Телюков как можно
строже и взял мальчика на руки.
— Ничего. Прогоните маму.
— И тебе не совестно так говорить? — спросила подоспевшая Вера
Иосифовна.
— А чего ты не пускаешь меня в Венецию?
— Спать пора, а не по каткам разгуливать. Марш!
— Да пускай мальчик погуляет, — попробовал заступиться Телюков.
— Поздно уже. Домой пора. — Вера Иосифовна схватила Вову за руку и
потащила домой.
Игра продолжалась. А Нины все не было. Телюков собрался было идти на
розыски, как вдруг — это было уже в одиннадцатом часу вечера — за
деревьями мелькнул ее красный костюм. Она прошлась на коньках, стройная и
гибкая. На какое-то мгновение затерялась в толпе, потом снова показалась уже
в другом конце катка. Телюков подкатил к ней, поймал за руку.
— Добрый вечер, Нина.
Она повернулась к нему, ласково улыбаясь.
— Где ты так задержалась?
— А как ты думаешь?
Он почувствовал сквозь перчатку тепло ее руки, и это тепло волнами
растекалось по всему телу.
— Ну а как там на аэродроме? — спросил Телюков, не находя других
слов.
— Как всегда. Сидят в землянке. Дроздов и Махарадзе играют в шахматы,
а командир полка письмо все читает да перечитывает... Жена прислала.
Говорят, очень красивая у него жена, молодая, студентка...
Упоминание о Лиле неприятно отозвалось в сердце Телюкова.
— Говорят, что на вербе груши растут, — произнес он, стараясь скрыть
невольное раздражение.
— Нет, нет, она действительно хороша. — Нина, словно нарочно,
дразнила его. — Я видела ее фотографию. У подполковника. Сидит, ужинает, а
сам на фото все посматривает. Очень, наверное, любит ее. Боже, а как я
мечтала об институте, — вздохнула она. — Геологом хотела стать. А теперь,
видишь, посуду мою...
— Пойдем, Нина, — прервал ее Телюков.
— Куда?
— Не бойся, не ко мне. Покатаемся.
Они взялись за руки, прошлись по площадке и, не сговариваясь,
остановились под пихтой, где Телюков прятался от Лизы. В ветвях висела синяя
лампочка, и в этом призрачном свете Нина выглядела очень бледной, резко
обозначились черные тени под глазами.
— Плохое настроение, Ниночка?
Нина смахнула снежинку с ресницы.
— Да, неважное... Иногда думаешь... накинуть бы петлю на шею. Легкая
смерть, говорят...
— Нина, опомнись, ну что ты говоришь, Нина...
— Ах, милый, если бы ты знал! — Она внезапно упала ему на грудь и
заплакала.
— Ну вот, Ниночка... Ну что ты, успокойся...
Девушка подняла полные слез глаза и тоскливо посмотрела на Телюкова.
Слезы и этот застывший взгляд Телюков понял по-своему.
— Успокойся, Ниночка... Я никогда ни одним словом не упрекну тебя...
Никогда не коснусь твоего прошлого, слышишь? — Он поцеловал ее,
почувствовав на губах солоноватый привкус слез.
Она печально улыбнулась:
— Ты добрый. Я тебе верю... Но это совсем не то, что ты думаешь...
— А что же, Нина?
Она промолчала.
Над городком ярко вспыхнуло небо. Рассыпаясь разноцветными огоньками, с
шипением взвилась ракета. Это лейтенант Байрачный "делал световой эффект".
— Ой! До чего ж красиво! — с детским восхищением воскликнула Нина. --
Сколько живу в тайге, а такого еще не видела. Чудесные вы люди, летчики!
— Ну, вот видишь, конечно же, чудесные! А ты почему-то боишься сказать
мне... Но сегодня ты должна это сделать. Мне нужно знать о тебе все. Ты
помни одно, твердо помни: разделенное горе — половина горя.
— Ого, ты уже заговорил тоном приказа... Я даже побаиваюсь тебя...
Нет, нет... Ты не оставишь меня? Ну, говори, говори же! — Она снова
всхлипнула и задрожала как в лихорадке.
"Ее гложет какая-то страшная тайна, которая заставляет ее страдать!" --
подумал Телюков, чувствуя себя беспомощным и растерянным. Он что-то говорил,
должно быть, наивное и глупое, в нем как бы смешались мысли и чувства. Но
вот в голове начало проясняться. Он понял одно: перед ним девушка, мимо
которой он уже не может пройти равнодушно. Она прочно вошла в его жизнь, с
ним связаны ее надежды, ее будущее.
— Пойдем, Ниночка, домой, — сказал он просто. — Все равно это
неизбежно.
— Ну что ж, пойдем, — неожиданно согласилась она.
Они пошли к коттеджу напрямик. Медленно поднялись по лестнице на второй
этаж. Вошли в комнату, сняли ботинки с коньками. Телюков протянул Нине свои
домашние туфли, а сам сунул ноги в унты.
— Ну, вот я и у тебя, — как-то болезненно улыбнулась Нина. --
Пришла... Странно все это. Ты ведь, по сути, чужой мне человек. А я --
дурочка... Нет, я сейчас уйду. Я не хочу причинять тебе боль... Прощай. --
Она говорила отрывисто, возбужденно и, как была в туфлях, так и устремилась
к двери.
— Нина! — Телюков обнял ее за плечи, повернул к себе лицом. — Нина,
голубка моя, что с тобой? Я просто боюсь за тебя. Ты еще что-нибудь
выкинешь... Не пущу я тебя никуда!
Она смотрела на него глазами, полными печали. По бледным щекам катились
чистые как роса слезы.
— Пусти, — словно выдохнула она, не сводя с него глаз.
— Не пущу. Не пущу, потому, что... люблю. Люблю тебя, Нина, ты
слышишь?
— А это для меня? — она перевела взгляд на стол, где приготовлена
была бутылка шампанского.
— Да, для тебя.
— Значит, ты знал, что я приду?
— Знал.
— Спрячь. Я не хочу.
— А ты не убежишь?
— Нет.
— Это правда?
— Разве что сам прогонишь.
— Зачем ты так говоришь, Нина?
— Не прогонишь? Никогда?
— Глупая, — он привлек ее к себе. — Ты теперь моя. Навсегда,
слышишь? А бутылку я спрячу. Я не думал, что она огорчит тебя. Мне казалось,
так будет торжественнее. К тому же сегодня праздник. Я хочу, чтобы тебе было
сегодня очень весело.
Телюков хотел убрать шампанское, но Нина остановила его.
— Пусть будет, как ты хотел. Оно хорошее, это шампанское? Я никогда не
пробовала... А ну-ка, налей.
— Ну вот, давно бы так, — обрадовался Телюков, откупорил бутылку,
наполнил бокалы.
— Ну, Нина!..
Дрожащей рукой она взяла бокал, подняла, потом снова поставила. Потом
опять взяла, вздрогнула и, не чокнувшись, начала поспешно и неумело глотать
шампанское.
— Ну, вот и все! — как-то неестественно улыбнулась Нина.
Телюков протянул ей плитку шоколада.
Щеки девушки слегка порозовели.
Утром Телюкова разбудил телефонный звонок. Он вскочил с постели, думая,
что его срочно вызывают на аэродром. Но это звонил телефонист станции --
проверял связь.
Нина не проснулась, только повернулась на другой бок. Густые волосы
рассыпались по голым плечам.
В комнате было прохладно, и Телюков, поправив на Нине одеяло, начал
растапливать печь, бесшумно ступая по холодному полу.
Он то и дело поглядывал на Нину, и какое-то удивительное чувство
захлестывало его. Еще вчера он был один, а сегодня... Нина, Ниночка, вот кто
оказался его суженой. Она будет провожать его на полеты и встречать после
приземления, как делают другие жены летчиков. А если ему, Телюкову,
посчастливится поступить в академию и они переедут в Москву, Нина тоже
пойдет учиться. Лучше всего было бы для нее стать метеорологом. Такая
специальность дала бы им возможность работать вместе.
Но это в будущем, а пока что он первым делом должен обязательно
позаботиться о ее внешнем виде. Старя потертая волчья доха, стоптанные боты,
в которых ежевечерне выезжала на аэродром, — все это надо немедленно
выбросить!
Внезапно ему показалось, что он жестоко обидел ее, поступив по
отношению к ней, как грубое животное, воспользовавшись тем тяжелым
положением, в котором оказалась эта прелестная девушка. И быть может, вовсе
не любовь, а трудные обстоятельства привели Нину в объятия летчика, у
которого, конечно, карманы не пусты. Как же он не подумал об этом вчера,
когда Нина плакала, вела себя так странно и непонятно? Почему он не выпытал
у нее признания и объяснения столь странного ее поведения? А может быть, все
девушки так...
Нина шевельнулась, подняла голову. Телюков подошел к кровати:
— Ты не спишь?
— Кажется, я опоздала на работу.
— Не беспокойся. Я скажу заведующему, чтобы он поискал кого-нибудь на
твое место.
— Это правда? Ты, значит, твердо решил?..
— А как же иначе, Нина! Неужели ты не понимаешь, что с такими вещами
не шутят?
Нина положила ему на плечи теплые руки.
— Боже мой! Но ведь ты еще ничего не знаешь, дорогой. Мне еще вчера
следовало признаться тебе во всем... Не хватило силы воли. Но теперь я буду
мужественной. Ты все должен узнать.
Сердце Телюкова сжалось в каком-то тягостном предчувствии.
— Дай мне воды, — попросила Нина. — Меня что-то жжет...
Она отпила глоток и попыталась взять себя в руки. Тяжело вздохнув, она
сложила руки и повела свой рассказ спокойно, как будто рассказывала не о
себе, припоминая подробнейшие детали, старалась говорить последовательно.
— ...Родилась я в семье бакенщика. Каждый вечер мой отец садился в
лодку и уплывал зажигать огни. Часто он брал меня с собой. Еще маленькой я
научилась плавать и, бывало, на середине реки прыгала в воду и плыла вслед
за лодкой.
Я очень любила своего отца, бывшего моряка. Это был мужественный,
честный и отважный человек. Он один ходил в тайгу с ружьем и никогда не
возвращался без добычи. А однажды ушел и не вернулся. Неделю спустя нашли
его растерзанное тело. Говорили — напоролся на медведя.
Из маленькой избушки, одиноко стоявшей на берегу реки, мы перебрались в
село. Там мать вторично вышла замуж за немолодого уже вдовца. Я ходила в
школу. Отчим пьянствовал, часто бросался на меня с кулаками. Бил меня, бил
мать. Тяжелой и беспросветной была наша жизнь. В конце концов, мать умерла.
Вот тут бы мне бросить отчима и найти пристанище в каком-нибудь детском
доме, как советовали мне добрые люди. Но я уже перешла в восьмой класс и
носилась с одной упорной мечтой: как можно скорее закончить десятилетку и
попасть в институт. Да и отчим, который очень постарел к тому времени,
снисходительнее и добрее стал относиться ко мне. А если иногда и пытался
поднять на меня руку, то я уже умела урезонивать его...
Так судьба, может быть, и улыбнулась бы мне, не приглянись я одному
вдовцу. Его звали Антоном. Это было мерзкое и распутное подобие человека.
Подонок. Он преследовал меня, ходил за мной по пятам. То упадет на колени
передо мной, то неожиданно выскочит из-за кустов и схватит меня, как
зверь... Я отбивалась от него, а чаще спасалась бегством: ходила я в школу
на лыжах, а на лыжах меня и ветер не догонит...
Убедившись в том, что меня не возьмешь ни добром, ни силой, Антон
изменил тактику — начал подмазываться к отчиму, чтобы с его помощью сломить
мое упорство. Он спаивал его, сулил заботиться и кормить до конца дней. Это
было для отчима очень заманчиво, и он стал просить меня выйти за Антона
замуж. Я, конечно, и слушать его не хотела... Но не подозревала, что он
давно уже пропил меня Антону...
Однажды — это было в начале нынешней зимы, я училась уже в десятом
классе — отчим предложил пойти с ним на охоту. "Пойдем, дочка, в тайгу, --
сказал он. — Авось посчастливится дикую козу убить. Одному мне уже не под
силу, хворь одолела... А ты поможешь мне добыть мяса".
Я согласилась. Ведь отчим все-таки кормил меня.
И вот мы, прихватив ружья и капканы, тронулись в путь. Далеко за
горами, покрытыми хвойными лесами, стояла охотничья хижина; мы должны были
переночевать в ней, а наутро отправиться дальше через непролазные чащобы.
Там, по словам отчима, водились козы. По крайней мере, прежде он часто
охотился в тех местах и всегда возвращался с добычей.
Шли мы целый день. Я — впереди, прокладывая лыжню, а отчим — за мной.
Когда сгустились сумерки, повалил снег — густой, лапчатый. Небо, тайга,
горы — все смешалось в сплошную белесоватую кашицу. Отчим, однако, уверенно
направлял меня. В пути и ночь застала нас. Пробираясь меж деревьев, я вдруг
уловила запах дыма.
Меня охватило смутное беспокойство. Дым в тайге — это признак
присутствия человека. Кто же этот человек? Правда, там мог находиться и
совсем посторонний. Но я почему-то подумала об Антоне. И хижина, которую мы
вскоре увидели, показалась мне западней.
В маленьком оконце тускло теплился огонек. "Кто там? — спросила я
отчима. — Не Антон ли?" — "Не бойся, доченька, не бойся", — спокойно
сказал он. Переступив порог, я сразу увидела Антона. Первая же мысль,
которая мелькнула в голове, была: бежать. Но метель, ночной мрак остановили
меня. К тому же я невероятно устала.
Антон был пьян. Он остановился передо мной, качнулся на нетвердых
ногах, дохнул перегаром настоянной на табаке самогонки, ухмыльнулся. Потом
принялся угощать отчима. Они пили прямо из бутылки, закусывая салом и луком.
Меня пока что не трогали. Я сидела в углу на поленнице, не выпуская из рук
ружья. Меня душила обида. Я с трудом сдерживала слезы. Пусть не родную, но
все же дочь продает отец за стакан самогонки...
Я хорошо знала, каков он, Антон, и твердо решила, если что, умереть.
Опорожнив бутылку, Антон достал из мешка вторую, откупорил и протянул
мне. "Выпей, легче будет", — сказал он. Я резко оттолкнула его руку. "Чего
кобенишься?" — нахмурился отчим. Я сказала, что отныне он мне не отец, и
предупредила, что из того, что они задумали, ничего не выйдет. Антон громко
расхохотался. "Ты что, бежать надумала? Далеченько, не убежишь! Ты лучше
отца послушайся. На, выпей с дороги! Вот сало. Хочешь — поджарю на огне.
Все для тебя сделаю. Ты у меня вон где сидишь, — он ударил себя кулаком в
грудь. — Одна ты у меня. Королева! По медвежьим коврам ходить будешь! На
пуховиках спать..."
Он поднялся, чтобы подойти ко мне. Я вскинула ружье, взвела курок. "Не
лезь, гадина, застрелю", — предупредила я.
Как я тогда не нажала на спусковой крючок — сама не знаю. Только вижу:
хоть и пьян он, но понял, что со мной шутки плохи. Уселся на свое место у
огня и больше уже ко мне не приставал.
Молчал он, молчал и отчим. А я сидела, держа палец на спусковом крючке.
И что бы в этот момент выскочить из хижины, встать на лыжи и помчаться куда
глаза глядят... Так нет, струсила, испугалась ночи, подумала, что как-нибудь
да выкручусь. Просижу до рассвета, а там — уйду...
Дым ел глаза. Хлопьями пушило оконце хижины, шумела тайга. Собрав в
мешок свои пожитки, Антон отодвинулся от огня, расстелил кожух и улегся.
Рядом примостился отчим. Я подождала немного, решила, что они заснули, и
тихонько достала из своего мешка сухари — голод мучил меня. Сидела, грызла
сухарь. Постепенно одолевала усталость. Веки мои начали смыкаться и, как я
ни прогоняла сон, он все же сковал меня. Вдруг слышу, кто-то подбирается ко
мне. В нос ударил запах самогонки и табака, отвратительный, нестерпимый. Я
пыталась закричать, но потная ладонь зажала мне рот.
Смрад, рычание. Будто не человек, а дикий зверь напал на меня.
Вырвавшись, шарю по полу и не могу найти ружье. Ползу к отчиму. "Отец!" --
кричу. Не слышит или притворяется, что не слышит. Неожиданно натыкаюсь во
тьме на его ружье. Взвожу курок.
В это мгновение в печурке вспыхнула сухая листва, и я увидела Антона. В
руке у него был нож. "Моя или ничья", — прошипел он, приближаясь. Вот-вот
ударит... "Ну?" — спрашивает. Не помню, как я нажала на спусковой крючок.
Антон как стоял, так и рухнул навзничь. По лицу потекла кровь.
Я выскочила из хижины, встала на лыжи и понеслась, сама не зная куда. К
счастью или к несчастью, я миновала горы, где, вероятно, так бы и погибла.
Выбралась на равнину. Шла день, ночь, не встретив ни одного селения.
Неожиданно вышла на дорогу. Присела отдохнуть. Показался грузовик.
Попросилась в машину, и шофер привез меня в село Каменку. Там продала ружье
— я ведь была без копейки денег. Вскоре я узнала, что за Холодным Перевалом
есть аэродром, где можно устроиться на работу. Так я очутилась в авиационном
городке. — Нина помолчала, потом подняла на Телюкова глаза: — Теперь ты
знаешь все: я убила человека... Рано или поздно меня разыщут и арестуют. --
И, не выдержав, она горько разрыдалась.
Нина плакала, уткнувшись головой в подушку, а Телюков, который в полете
в самой сложной ситуации мог в любое мгновение найти правильное решение,
теперь не находил его. Он успокаивал Нину, но не знал, что сказать, что
посоветовать и как вообще отнестись ко всей этой истории. Конечно, Нина не
могла не обороняться. Этот мерзкий тип, безусловно, ударил бы ее ножом. Но
факт остается фактом: на ее совести смерть человека, каким бы подлым он ни
был.
Невозможной и невероятной казалась ему мысль о том, что Нину будут
допрашивать, вызывать в суд. Нину, которая стала для него родной, сберегла
для него самое святое, чем владеет девушка, — свое достоинство и честь. А
как бы он повел себя на ее месте? Вероятно, так же. Да и как может быть
иначе?
— Успокойся, Нина, — наконец сказал Телюков. — Вдвоем мы что-нибудь
придумаем. Твоя судьба — это теперь и моя судьба.
— Нет, нет, я не допущу, чтобы ты страдал из-за меня, не спал ночами,
прислушиваясь к каждому шагу не лестнице... Я уйду.
— Куда? Ну куда ты уйдешь? Я не пущу тебя. Я буду за тебя бороться!
Сегодня же, а если сегодня меня не отпустят, то завтра мы распишемся. У тебя
будет моя фамилия, и пусть тогда ищут...
Он считал, что это наилучшее решение, которое только может прийти в
голову здравомыслящему человеку. Ему и невдомек было, что Нина не имеет ни
паспорта, ни метрики, что она устроилась на работу как местная жительница,
представив прошлогоднюю справку из школы.
Кое-как успокоив Нину, он попросил ее остаться дома до его возвращения,
собираясь вернуться к обеду.
— Мы это дело еще раз обмозгуем, обдумаем как следует. Не падай духом.
Я уверен, что все будет хорошо.
Но Телюков был летчик. И не просто летчик-истребитель. Он был
перехватчик. Неожиданно его подняли по тревоге в воздух, и штурман-оператор
повел его вдоль границы на север. Далеко позади остался Холодны Перевал.
Телюкова посадили на запасном аэродроме, где он должен был дозаправить
самолет горючим, воздухом, кислородом.
Самолет дозаправили, но назад не выпустили. В районе аэродрома
поднялась бешеная пурга. Закрутила, завертела, закрыла белый свет. Мело
сверху, мело снизу. Самолет поставили на прикол, а летчика отправили в
гарнизонную гостиницу.
Это был небольшой финский коттедж, один из тех домиков, которые можно
встретить в каждом авиационном гарнизоне. Они и поставлены главным образом
для летчиков-перехватчиков, чтобы те имели возможность отдохнуть после
полета, а то и пересидеть непогоду. Гостиницами эти домики назывались,
конечно, условно. Там от летчика не требовали платы, там не было номеров.
Однако каждая такая гостиница имела свое название. В одном гарнизоне это был
"Люкс" (считай, гостиница заброшенная и грязная), в другом — "Золотой рог"
(не иначе кому-то попалась бутылка с этикеткой такого названия), а в третьем
— еще как-нибудь в этом роде. Названия давали сами летчики, большей частью
весельчаки, жизнерадостные, не лишенные чувства юмора люди.
Гостиница, в которой очутился Телюков, носила название "Белка". Летом,
по рассказам летчиков, здесь жил этот хорошенький зверек. Ухаживала за ним
заведующая — тетушка Прасковья. Белка была совсем ручной, садилась летчикам
на плечи, брала из рук лакомства и любила спать в теплом шлемофоне...
Однажды летчик-офицер купил ее для своего сына и взял с собой в самолет. На
маршруте грозовая облачность загнала летчика в стратосферу, и бедное
животное задохнулось от недостатка кислорода.
В честь этой белки, первой поднявшейся в стратосферу и ставшей жертвой
техники двадцатого века, летчики и назвали гостиницу ее именем. Так она и
значилась во всех списках квартирно-эксплуатационной части — "Белка".
Пурга свирепствовала несколько дней. Напрасно Телюков бунтовал, убеждая
местное начальство, что он и не такие бури видел в Каракумах. Его не
выпускали. Лишь спустя пять суток возвратился он домой.
Нина, как и прежде, работала в столовой — ничего страшного с ней за
это время не произошло. Телюкова она встретила хотя и сдержанно, но с
искренней радостью. Обещала сразу же после работы прийти. Казалось, за эти
дни после своей исповеди она немного успокоилась, горькая складка возле губ
исчезла, девушка похорошела, посвежела.
Поужинав, Телюков направился домой.
В городке ярко переливались вечерние огоньки. Неподвижно стояли
запорошенные снегом деревья и строения. Из ДОСа долетала музыка. Звуки рояля
среди дикой тайги — до чего ж они казались нежными и волнующими! Какие-то
смутные воспоминания прошедшей юности так и брали за сердце. Кто ж это мог
играть?
Вслушиваясь, Телюков вдруг понял, что музыка доносится из квартиры
командира полка. Сердце его екнуло. "Полонез" Огинского... Тот самый
полонез, который очаровал его в Каракумах в незабываемы дни, проведенные в
уютном коттедже полковника Сливы...
Лиля... Ну, конечно, это она! Приехала к мужу на побывку...
Мелодия лилась широко и привольно, как морской прибой, бурлила,
вздымалась к облакам, рассыпалась брызгами. И казалось, вся тайга, все
вокруг замерло и вслушивается в эту мелодию, боясь шевельнуться, чтобы не
нарушить ее волнующего звучания.
Перед ДОСом росла ель, простирая свои лохматые, отягощенные снегом
ветви к балкону, где за окнами горел свет и откуда доносилась музыка.
Телюкову вдруг непреодолимо захотелось взглянуть на Лилю, и он, осмотревшись
вокруг и никого не обнаружив, уцепился руками за холодную и скользкую ветвь.
Серпантином посыпался за воротник игольчатый, льдистый снежок, запорошил
глаза. Еще одно усилие — и он на уровне балкона. Колотится сердце.
Ничего не замечая, Лиля продолжала играть. Та же горделивая осанка, тот
же задумчивый взгляд, тот же нежный профиль. Золотистые волосы спадают на
пестрый халатик. Пальцы энергично перебирают клавиши.
Она одна. Подполковник Поддубный на аэродроме. Дежурит. Осознав, что
это нехорошо — заглядывать в чужие окна, — Телюков, хватаясь за ветки, как
за ступеньки лестницы, спустился на землю. Нагнувшись, начал искать под елью
свои рукавицы.
И вдруг словно гром среди ясного неба:
— А-а, голубчик сизокрылый! Скажите, пожалуйста! Ка-аков Ромео, а? Но
что-то я не вижу Джульетты! Как же это не спустила она с балкона шелковую
лестницу, а? А-а, у нее ведь свой Ромео... Как жаль, что канули в вечность
те времена, когда подобных повес пронзали шпагами!
Эту тираду произнесла Лиза Жбанова.
— И та ваша официантка видела, — добавила она, злорадно хихикнув. --
Такого стрекача дала, ого! Домой понеслась!..
Оторопев, Телюков стоял некоторое время не двигаясь. "Ваша официантка",
"Ромео", "шелковая лестница" — звенело и путалось у него в ушах. Наконец он
опомнился. В крайней досаде, негодуя на себя и проклиная Лизу, он пошел к
коттеджу, в котором квартировала Нина. На его стук никто не ответил. За
дверью было тихо.
Он долго и безрезультатно стучал. Постояв еще некоторое время на
площадке, он спустился вниз и пошел домой, сгорая со стыда.
На улице к нему присоединился Рыцарь.
— Пошли дружок, — печально сказал Телюков, потрепав собаку по голове.
— Вот уж как не повезет, так не повезет. Натворил глупостей, теперь
оправдывайся как хочешь...
Лиля увидела, как за ведущей на балкон стеклянной дверью качнулись
ветки и посыпался снег. Она знала о возвращении Телюкова, слышала гул
самолета и сразу сообразила, кто заглянул к ней.
Ей стало как-то не по себе. Она захлопнула крышку пианино, забралась с
ногами на диван, закуталась в одеяло.
...Что могло толкнуть Телюкова на столь нелепый, легкомысленный
поступок? Безусловно, только одно: не остывшая в нем любовь. Если это так,
то Лиле не следовало, пожалуй, показываться ему на глаза, не следовало бы
приезжать сюда... Но, с другой стороны, ведь здесь ее муж, которого она
любит и о встрече с которым столько мечтала. Телюкову невдомек, что ради
него, Поддубного, она рассталась с родителями, оставила надолго, быть может
навсегда, шумную и привлекательную городскую жизнь. И сейчас ей кажется, что
вот эту глухую таежную даль, куда служба забросила ее Ивана, не променяет ни
на какой город. Пускай там, в городах, кипит жизнь, пускай сверкают неоновые
рекламы театров и кино, пусть манят нарядные витрины магазинов и ресторанов,
зато здесь на каждом шагу — дыхание живой, девственно-чистой природы. Ее
великолепие ни с чем не сравнимо. Это надо понимать и чувствовать.
Чувствовать сердцем.
Вчера она ходила с Иваном в тайгу. Ни на картинке, какой бы крупный
художник ее ни писал, ни в кино — нигде не увидишь того, что увидела она.
Стоит ель, разлапистые ее ветви распластались на земле, пригнутые тяжестью
искрящего снега. И под ней, под этой елью, — огромный, созданный природой
снежный грот. Не успела Лиля залезть туда, как мимо нее прошмыгнула белка.
Мгновение — и юркий зверек исчез в густых смолистых ветках.
И еще много чудесного видела Лиля. Словно в гостях у сказочной снежной
королевы побывала. Видела причудливые ледяные дворцы под крутыми навесами
берегов. Разбивались волны о мощные скалы, стекали назад ручейками, что тут
же коченели и замерзали, громоздясь друг на друга, исподволь превращаясь в
ледяные колонны. И когда Лиля вышла на берег и взгляду ее открылась
сверкающая на солнце гряда торосов, то ей показалось, что она попала со
своим милым на край белого света...
Лиля ходила на прогулку в солдатском кожухе и в валенках, взятых для
этой цели на вещевом складе. Она выглядела в зеркале просто смешной. Но,
очевидно, есть что-то неописуемо пленительное в простом наряде женщины, и
Поддубный то и дело говорил: "Какая ты очаровательная у меня, Лилечка!" А
как он был внимателен! Все время следил, чтобы его жена щеки себе на
обморозила, натирал ей лицо снегом, заставлял бегать, целовал...
Постороннему и в голову бы не пришло, что этот веселый, заботливый муж --
командир полка, строгий и взыскательный подполковник Поддубный.
Домой вернулись они под вечер. Пили чай, любовались морозными узорами
на окнах, а потом засели за перевод с английского.
Приятно было Лиле от этих воспоминаний о вчерашнем вечере, о прогулке
по тайге.
В дверь кто-то постучал. "Уж не Телюков ли?" — насторожилась Лиля.
За дверью послышался голос Веры Иосифовны. Вчера она тоже забегала к
Лиле с уймой всяких "новостей". Любит посплетничать... Ни капельки не
изменилась за это время...
— Не спишь, Лилечка?
— Нет, нет, сейчас открою, — спохватилась Лиля.
Влетев со свойственным ее темпераментом в комнату, Вера Иосифовна сняла
с головы платок и завертелась перед зеркалом, хвастаясь новой прической.
— Ох, Лилечка! — всплеснула она руками. — Сидишь здесь одна и
ничего, верно, не знаешь. Всех летчиков и техников вызвали на аэродром. Мой
Степан тоже помчался. Что случилось? Иван Васильевич не звонил? Я спрашивала
своего, так он разве объяснит толком? "Служба!", "При-иказ!" — передразнила
она мужа.
— Нет, не звонил, — обеспокоилась Лиля.
— И тревоги не было, а вызвали всех. Говорят, солдаты тоже уехали на
аэродром, да не с пустыми руками, а с автоматами. Неужели война, а? Я
постель на всякий случай собрала... Здесь есть бомбоубежище. И тебе советую,
идем, пока не поздно.
— Да что вы, Вера Иосифовна, так уж и война! — с сомнением ответила
Лиля.
Вера Иосифовна таинственно наклонилась к ее уху.
— Какой-то шпион все сигналы подает в горах. Ищут его, ищут и не
находят. Словно невидимка. А наверное, о нашем аэродроме сообщает... Ну, я
побежала, а то Вовка один дома. Зх, не будь Вовки, никакая война для меня не
была бы страшна. Пошла бы к мужу на аэродром и помогала обслуживать
самолет... Это мне не в новинку... Ну, я пойду.
Не дойдя до двери, Вера Иосифовна повернулась к Лиле, пойманила ее к
себе и тоном заговорщика спросила:
— Ты ничего не заметила?
— Нет, а что? — спросила Лиля, и сердце ее учащенно забилось.
— Была у меня Лиза Жбанова, и знаешь, что она говорит? Будто бы своими
глазами видела, как к тебе на балкон лез Телюков. А ведь он, говорят,
связался тут с одной... официанта она... Из местных, таежная... И представь
себе — прехорошенькая! Так ты, Лилечка, смотри, она еще глаза тебе
выцарапает. Ну, пока! А если тревогу и для нас объявят — беги в
бомбоубежище. Оно неподалеку — за нашим ДОСом.
И ее каблуки застучали по ступенькам.
Лиля с трудом сдерживала себя. Ей хотелось крикнуть Вере Иосифовне
вдогонку, чтобы она больше не ходила к ней со своими дурацкими новостями.
Подойдя к телефону, Лиля позвонила мужу. Но на вопрос жены, скоро ли он
приедет домой, он ответил: "Подожди, мне сейчас некогда..."
Это верно. Поддубному было не до семейных дел. Обычная жизнь дежурного
домика в эту ночь нарушилась. Летчики не играли в шахматы, не стучали
костяшками домино авиационные специалисты. Все находились у самолетов,
боевую готовность объявили не для отдельных экипажей, как не раз случалось
до этого, а для всего полка. На аэродром выехали химики, дозиметристы и
санитары.
Около одиннадцати вечера приземлились сперва один, а затем еще три
летчика соседнего, северного полка. Перехватчиков подняли по команде
"Воздух" и вели вдоль границы. По одному этому можно было предположить, что
по ту сторону границы шли чужие самолеты.
Находясь на СКП, Поддубный имел лишь смутное представление о том, что
происходит в воздухе. Только значительно позднее комдив Шувалов коротко
объяснил обстановку. Радиолокационный пост "Краб" засек две группы чужих
самолетов. Приблизительно в двухстах километрах от государственной границы
группы разделились — каждая на три подгруппы. Вплотную подойдя к границе и,
очевидно, обнаружив бортовыми радиолокаторами наших перехватчиков, самолеты
повернули и пошли обратным курсом.
Это походило на тренировочные полеты американцев. Шла опасная игра с
огнем.
Поддубный созвал летчиков, проинформировал их о событиях в районе
полетов, дал указания относительно дальнейшего пребывания на аэродроме. Всем
находиться у самолетов нет необходимости. Летчики-перехватчики дневной смены
должны занять в дежурном домике кровати и нары для отдыха. Летчики-ночники
пребывают в состоянии готовности номер два, и только пара из них — к
готовности номер один. Пока эта пара взлетит, времени хватит на то, чтобы
поднять остальных.
А приземлившихся четырех летчиков соседнего полка Поддубный оставил при
себе как резерв.
На КП, за индикатором радиолокатора, находился майор Гришин. После
своего неудавшегося визита к начштаба Вознесенскому он уже не занимался даже
тренировочными, то есть учебными, полетами и всецело посвятил себя работе
наведенца. Требуемого Вознесенским рапорта он не написал и, чувствуя себя
виноватым за поклеп, старался загладить свою вину отличной работой.
Так, собрав полк в единый кулак, сидел Поддубный на аэродроме, готовый
в любое мгновение, по первому сигналу с КП дивизии обрушиться на врага.
Чтобы не демаскировать аэродром, все наружные огни были выключены.
Только изредка то в одном, то в другом месте сверкнет лучик карманного
фонаря. И даже с близкого расстояния нельзя было определить, что здесь, на
окраине тайги, находится аэродром. Заснеженное поле, залитое тусклым лунным
светом луны, да и только...
Руководящие офицеры полка собрались в будке СКП. Вскоре сюда, охая и
покряхтывая, поднялся с противогазом через плечо подполковник Рожнов.
Старик, видимо, немало набегался по аэродрому да накричался на подчиненных;
он охрип, на его усах и бородке налипли сосульки.
— Порядок, Иван Васильевич, порядок, — сказал Сидор Павлович,
протискиваясь в будку. — Сразу видно — не сорок первый год! Значит, правду
говорят, что за одного битого двух небитых дают...
— Дался же вам этот сорок первый! Чуть ли не каждый день поминаете о
нем, — заметил майор Дроздов, который сидел за планшетным столиком и курил.
Сидор Павлович вынул кисет.
— Полезно вспоминать, молодой человек. Будешь помнить начальный период
Отечественной войны, тогда и нос задирать не станешь. А где, кстати, ваш
противогаз, товарищ майор?
— У техника. А что?
— А то, что при вас ему быть надлежит. Инструкцию читали. Летчик
должен носить противогаз при себе, а вылетая, передавать технику самолета.
Иван Васильевич, — Рожнов повернулся к командиру полка, — да ведь это
чистое безобразие! Сам заместитель командира полка нарушает вами же
установленное правило. Что же нам тогда требовать от рядовых летчиков, тем
более от солдат?
— Не волнуйтесь, Сидор Павлович, вот он! — Дроздов достал из-под
стола сумку с противогазом. Ему просто вздумалось подразнить дотошного
старика.
Через несколько минут послышался голос направленца КП дивизии:
— "Тайфун", приготовиться!
Командиры-летчики опрометью бросились к самолетам — только шаги
зашуршали по снегу.
Поддубный отдавал распоряжения:
— Включить локатор!
— Включить стартовые огни!
— Ночная смена — на старт!
И началось. Один за другим, получая команды, в ночное небо взлетели
перехватчики. Они уносились к рубежам перехвата. В кабины сели летчики
дневной смены и резерва.
Прислушиваясь к эфиру, Поддубный старался разобраться в том, что
творилось в ночном небе. Штурманы наведения вели перехватчиков четырьмя
направлениями на разных высотах. Скорее всего, можно было предположить, что
к границе приближались четыре группы чужих самолетов.
Майор Гришин получил распоряжение взять на себя последнюю пару
перехватчиков и держать их в квадрате Н. на высоте десяти тысяч метров. Эта
пара состояла из замполита майора Горбунова и командира эскадрильи капитана
Маркова. Капитана Махарадзе и лейтенанта Скибу (Поддубный определял их по
позывным номерам) КП дивизии передал в распоряжение КП соседнего, южного
полка. Это немного обеспокоило Поддубного, ведь Скиба ни разу еще не садился
ночью на южном аэродроме, и, конечно, ему придется туго, если именно этот
аэродром укажут для посадки.
Зная наизусть позывные каждого своего летчика, а также позывные
командных пунктов, Поддубный, прислушиваясь к командам, которые подавали
штурманы наведения, вскоре до малейших подробностей смог представить
обстановку. В воздухе было не четыре, а три группы чужих самолетов, идущих
одна от другой приблизительно с интервалом в 75--100 километров.
.Для разгрома этих групп поднятых в воздух истребителей было
недостаточно, и Поддубный посадил в кабины летчиков дневной смены и летчиков
резерва. Но это оказалось излишним: произошло то же, что и в первом случае,
— за несколько километров до границы группы развернулись и пошли назад.
— Прицеливаются, сволочи, тренируются, — выругался Сидор Павлович,
который все это время сидел на СКП.
— Пожалуй, что так, — согласился Поддубный.
Перехватчики получили приказ возвращаться на свои базы, и КП полка
перешел на так называемый радиолокационный контроль посадки.
Над морем лежала незначительная облачность, и майор Гришин, сидя за
индикатором радиолокатора, отчетливо наблюдал все "свои" восемь точек,
постепенно двигающихся в направлении материка. Летчики, настроившись на
приводную радиостанцию, летели к аэродрому прямыми курсами. Справа тянулась
пара Махарадзе — Скиба. Самолеты шли на расстоянии приблизительно около
двадцати километров друг от друга, и подполковник Асинов, возглавивший
работу КП, разрешил летчикам включить аэронавигационные огни, дабы избежать
возможного столкновения при приближении к аэродрому. Как-никак, а Скиба все
еще считался молодым летчиком.
Итак, перехватчики возвращались обратно. Но вот у экрана радиолокатора
заметно засуетился майор Гришин. Он еще никому ничего не сказал, но
сержанты-операторы и подполковник Асинов увидели, что штурман чем-то явно
встревожен.
Да, он был встревожен, ибо его глаз, острый глаз наведенца, уловил на
экране девятую точку. Она как бы каплей скатилась с "местников", которые
освещали материковую полусферу экрана, и четко вырисовывалась над морем.
Прокатился искристый валок развертки, и пятнышко поплыло дальше.
Не верилось, чтобы это был какой-нибудь чужой самолет: откуда бы он мог
так близко появиться?
— Запрос! — бросил Гришин одному из своих помощников.
— Не отвечает, — доложил оператор, немного погодя.
Это могло значить одно из двух: либо летчик забыл включить бортовой
ответчик, либо действительно летел чужой самолет, код которого экипажу был
неизвестен.
О девятой точке на экране Гришин доложил начальнику штаба, а тот в свою
очередь — командиру полка. Так перед Поддубным встал вопрос, который
необходимо было разрешить немедленно, сию же секунду, иначе будет поздно.
Вопрос стоял остро. Самолет мог принадлежать какому-нибудь соседнему полку;
могло случиться, что летчик забыл включить бортовой ответчик, мог он, этот
ответчик, и испортиться. Отказать могло и радио. Всякое могло случиться, и
если Поддубный собьет свой самолет, то будет за это отвечать. Его также не
помилуют, если это чужой самолет и он безнаказанно уйдет.
Как тут поступить?
Был еще один выход: обратиться к старшему — комдиву. Пусть он решает.
Но это означало бы попытку свалить ответственность за порученное дело на
старшего начальника.
Подполковник знал: майор Гришин вряд ли ошибется, находясь у экрана
локатора, и скомандовал:
— Атаковать и сбить!
Приняв такое решение, он все внимание сосредоточил на действиях
штурмана-оператора, внимательно вникая в его команды. Из восьми
перехватчиков Гришин выбрал замполита Горбунова и повел его в атаку. Этот
выбор был продиктован тактическими соображениями: самолет замполита в данное
мгновение находился ближе всего к неопознанному самолету.
— Вас понял, — передал по радио Горбунов в ответ на выданные Гришиным
данные.
Началось преследование.
Еще одного перехватчика завернул майор Гришин — в помощь замполиту.
— Что там у вас происходит? — обратился по радио комдив к Поддубному.
Тот коротко проинформировал его об обстановке и о своем решении.
— Правильное решение! — одобрил комдив.
У Поддубного отлегло от сердца. К сожалению, он не имел больше
возможности следить за перехватом. Один за другим приближались самолеты, и
надо было принимать их на аэродром.
Ни летчик, ни штурман-оператор — никто не мог сказать определенно,
сбили этой ночью нарушителя границы или только спугнули его. После того как
замполит Горбунов атаковал и открыл огонь, самолет — это был бомбардировщик
— спикировал. Он мог упасть в море, но мог и скрыться на бреющем полете за
горизонтом.
В официальном донесении командир с замполитом написали: "После открытия
истребителем ответного огня самолет-нарушитель ушел в сторону моря".
"...Самолет ушел в сторону моря" — кто б мог предположить, что эти
слова войдут в официальный дипломатический документ и станут известны всему
миру? А именно так и случилось.
Позже выяснилось, что замполит Горбунов сбил американский военный
самолет. Об этом стало известно из ноты американского правительства
Советскому правительству.
В ней говорилось, что якобы самолет заблудился...
Капитана Телюков, который только накануне возвратился с запасного
аэродрома, не поднимали в воздух. Но и для него эта ночь была достаточно
напряженной. Трижды пулей вылетал он из дежурного домика к самолету и в
общей сложности просидел в кабине более двух часов.
А ведь это нелегкое дело — сидеть в самолете, когда у тебя ноги на
педалях, горло перехвачено ларингофонами, а плечи стянуты ремнями. Сидишь
как на привязи, с минуты на минуту ожидая сигнала на взлет. К тому же каждый
раз приходится осматривать кабину, проверять наличие горючего в баках,
многочисленные приборы, связь, двигатель.
А разве можно быть спокойным, когда твои товарищи взмыли в ночное небо
и пошли навстречу противнику? Даже учебный полет и то связан с определенным
риском, а ведь здесь реальный...
