Гюстав Эмар. Твердая рука
страница №10
...й мере к двум третям отважных пионеров, осваивающих обширныеамериканские саванны. Но наряду с ними прерии притягивают к себе и низкие,
неисправимые натуры. После нескольких лет жизни в этих пустынных и
малолюдных краях из них вырабатываются отпетые бандиты. Они-то и пополняют
собою те преступные банды степных пиратов, которые подстерегают
путешественников, набрасываются на них, как стервятники на свою добычу,--
короче говоря, живут разбоем и убийством. Однако всем этим обитателям
прерий, кто бы они ни были — дурные или хорошие, бледнолицые, метисы или
индейцы" трапперы или разбойники,-- всем им одинаково свойственно чувство
гостеприимства, законы которого они свято чтут и, добавим, выполняют с
необычайной щедростью и благожелательностью. Усталый путник, застигнутый
ночной мглой или непогодой, может без всякой опаски просить приюта около
первого попавшегося на его пути костра или постучаться в двери любого шалаша
встречной индейской деревушки. С этого момента путник становится священной
особой для тех, к кому он обратился. Индейцы бравое, охотники или даже
степные пираты, которые без зазрения совести свернули бы шею этому же самому
путнику, попадись он им в руки где-нибудь в степной глуши, принимают гостя
как родного брата и окружают его трогательным вниманием. Сколько бы ни
оставался путник у них, они никогда ни одним словом, ни одним жестом не
намекнут ему, что он слишком долго загостился, и радушие их останется
неизменным. Более того, при расставании они неохотно будут отпускать его и
распрощаются с ним с неподдельной грустью и сердечной теплотой. Бывает,
правда, и так, что радушный хозяин, встретив дней через восемь своего гостя
где-нибудь в лесу, не постесняется ограбить и прикончить его или же снять с
него скальп; но такая опасность грозит путнику только в том случае, если он
имеет дело с закоренелыми степными пиратами или с индейцами, да и то только
некоторых племен Дальнего Запада. Что же касается трапперов, то для них
особа путника, разделившего с ним однажды пищу и ночлег, остается навсегда
священной.
И охотники, на которых с опаской поглядывал тигреро, были простыми и
грубоватыми, но порядочными людьми; у них даже в мыслях не было намерения
оскорбить донью Марианну. Напротив, польщенные тем, что такая прелестная
девушка доверилась им, они готовы были сами защитить ее от любого обидчика.
Вот почему опасения тигреро вызвали насмешливую улыбку Свистуна.
Донья Марианна намеревалась было бодрствовать те немногие часы, которые
оставались до рассвета. Но в лагере царило полное спокойствие, и девушка,
одолеваемая усталостью, уснула глубоким сном. Как только забрезжил рассвет,
Донья Марианна вскочила, привела в порядок свое измятое платье и вышла из
своего шалаша.
Лагерь был еще погружен в ночную тишину. Кроме часовых, зорко
всматривавшихся вдаль, все охотники спали, растянувшись там и сям на земле.
Заря чуть занималась, алыми облачками загораясь на небе; утренний
холодный ветерок шевелил ветки лесных гигантов; бесчисленные цветы
поднимались и, выпрямляя свои стебли, тянулись открывавшимися венчиками
навстречу первым солнечным лучам; степные ручейки, журча, пробивали себе
путь сквозь густые заросли; прыгая с белого камня на серый и с серого на
белый, они несли свои серебряные воды в дань Рио Браво-дель-Норте, капризные
излучины которой издалека выдавали себя седыми клубами тумана, стелившимися
над рекой. То здесь, то там начинала звучать робкая прелюдия птичьего
концерта, хотя большинство певцов еще прятались в листве. Ликующая земля,
безоблачное небо, прозрачный воздух — все предвещало прекрасный и ясный
день.
Донья Марианна, выспавшаяся и посвежевшая, с наслаждением вдыхала
чудесные испарения утренних полей, терпкий аромат, присущий одним только
американским прериям. Перед ней расстилались далекие поля. Это глубокое
спокойствие пробуждавшейся природы, эта мощная симфония прерий наполняли
сердце девушки тихой отрадой. Она невольно отдалась мечтам и мыслям, всегда
возникающим в чистых сердцах перед величавым зрелищем природы.
Солнце уже совсем взошло, ослепительные лучи дневного светила неутомимо
преследовали последние уходящие тени, когда донья Марианна внезапно радостно
вскрикнула: вдали показалась кавалькада всадников, направлявшаяся, по всей
видимости, в лагерь. Тигреро, разбуженный ее криком, мгновенно вскочил и, с
ружьем наизготовку, вопросительно уставился на нее.
— Доброе утро, токайо! — приветливо произнесла донья Марианна.
— Да хранит вас Бог, нинья! — отвечал он, все еще вожно
оглядываясь.-- Как спали?
— Превосходно, Мариано!
— Рад слышать. Но почему вы так вскрикнули?
— Я? Поверите ли, друг мой, сама не знаю почему. Ах да! Видите там
кавалькаду, которая во весь опор мчится сюда?
— Карай! Как они скачут! Они будут здесь через какиенибудь полчаса!
— Как думаете, токайо, Твердая Рука с ними?
— Полагаю, что да.
— А я в этом уверен,-- произнес Свистун, приветливо раскланиваясь с
доньей Марианной.
— Откуда такая уверенность, сеньор? — взволнованно спросила донья
Марианна.
— Да потому, что я узнал его. Ну как, сеньорита, умеет Свистун держать
свое слово?
— Не знаю как и благодарить вас, сеньор!
— Ба! Я только простой исполнитель воли моего друга, сеньорита. К нему
и адресуйтесь со своими благодарностями! Лагерь между тем начинал
пробуждаться.
Охотники, позевывая и потягиваясь, принимались за работу. Одни водили
коней на водопой, другие кололи дрова и подбрасывали их в почти потухший уже
костер, а трое, те, что были постарше, исполняя обязанности поваров,
занялись приготовлением завтрака для всего отряда.
Изменился и облик лагеря. Он жил теперь той кипучей и деятельной
жизнью, когда каждый выполняет свое задание с лихорадочной поспешностью
человека, знающего цену времени.
Донья Марианна, пораженная сначала всем этим гамом, смехом и толчеей,
быстро освоилась с непривычной для нее обстановкой и с интересом следила за
работой охотников. Вдруг отчетливо прозвучавший окрик часового "кто идет?"
заставил ее оглянуться.
— Друг! — последовал ответ, и она узнала голос Твердой Руки.
И вот уже кавалькада во главе с охотником галопом въехала в лагерь.
Соскочив с коня, Твердая Рука обменялся несколькими словами со
Свистуном и тотчас же направился к донье Марианне, с удивлением глядевшей на
его спутников. Твердая Рука был не один: с ним прибыли Огненный Глаз, донья
Эсперанса и несколько индейских слуг.
Приблизившись к донье Марианне, Твердая Рука низко поклонился и,
повернувшись к двум сопровождавшим его особам, сказал:
— Разрешите, сеньорита, представить вам мою мать, донью Эсперансу, и
моего отца. Оба они успели уже полюбить вас и пожелали поэтому приехать сюда
вместе со мной. Молодая девушка вся зарделась от радости, которая уступила
место смущению, когда донья Эсперанса и сашем обняли и расцеловали ее. Она
положительно не понимала, почему ее так сердечно обласкали люди, внешность
которых говорила об их высоком положении, и не знала, как отвечать на их
ласки и знаки дружеского расположения.
Тем временем охотники с необычайным проворством успели раскинуть
палатку из полосатого тика, в одном из отделений которой поспешили
уединиться донья Марианна с доньей Эсперансой. Обе женщины, мгновенно
проникшись взаимной симпатией, предоставили мужчинам заниматься своими
делами, а сами завели дружескую и оживленную беседу. Донья Марианна,
очарованная своей собеседницей, к которой она почувствовала безотчетное и
неудержимое влечение, решила без утайки открыться ей во всем. Каково же было
удивление молодой девушки, когда она убедилась, что донья Эсперанса, только
что познакомившаяся с ней, была осведомлена о тяжелом положении дел маркиза
де Могюер. Донье Марианне не пришлось даже много распространяться насчет
причин, побудивших ее приехать в этот лагерь. Донья Эсперанса, разбиравшаяся
лучше ее в этих делах, пришла ей на помощь и, смеясь, рассказывала все за
донью Марианну.
— Я могла бы добавить к этому многие еще более удивительные вещи,--
закончила, улыбаясь, донья Эсперанса,--но я не хочу утомлять вас больше.
Знайте только, что мы принимаем живое участие в судьбе вашей семьи, и у нас
есть возможность помочь вам избавиться от грозящей беды.
— О, как вы добры, сеньора! — с жаром воскликнула донья Марианна.-- И
чем только могла я заслужить такое внимание к себе!
Дружественная и откровенная беседа двух женщин была прервана появлением
Твердой Руки, который пришел известить их, что завтрак готов и Огненный Глаз
приглашает их к столу. Донья Марианна, хорошо знакомая с жизнью на индейской
границе, где неприхотливые трапезы происходят прямо на траве, едва
удержалась от смеха при этих словах Твердой Руки. Каково же было ее
удивление, когда, войдя в другоеотделение палатки, она увидела стол,
уставленный массивным серебром и дорогим хрусталем. Такому столу
позавидовали бы ц в мексиканской столице. Здесь не было, правда, изысканной
еды; кушанья состояли из разных сортов мяса и фруктов. Но все в этой палатке
дышало величием; а ведь в нескольких шагах, за ее полотняными стенами, текла
как ни в чем не бывало жизнь прерий во всей своей первобытной простоте.
Донья Марианна, конечно, и виду не подала, как была она одновременно и
удивлена, и польщена этим торжественным завтраком, устроенным в честь ее.
Она весело болтала и с аппетитом ела, не переставая восхищаться радушием
хозяев.
— Прежде чем перейти к серьезному разговору,-- обратился к ней Твердая
Рука, когда были поданы сласти,-- разрешите, сеньорита, попросить донью
Эсперансу рассказать нам одну из тех прелестных индейских легенд, которыми
она обычно оживляет наши трапезы.
Донья Марианна была несколько озадачена этим неожиданным и, как ей
сперва показалось, странным предложением; но, подумав, что за этими словами
охотника, может быть, кроется какой-то тайный смысл и что под видом легенды
ей преподнесут полезные советы, она поспешила ответить с самой милой
улыбкой:
— Конечно, я с великой радостью выслушаю рассказ сеньоры. Моей
кормилицей была индианка, в детстве она рассказывала мне на ночь множество
индейских легенд. Они глубоко врезались в мою память, и я до сих пор с
удовольствием вспоминаю о них.
Глава XXXI ЛЕГЕНДА
Донья Эсперанса собралась с мыслями и, переглянувшись с Огненным
Глазом, обратилась к донье Марианне.
— Прежде чем приступить к моему рассказу, дитя мое,-- начала она своим
приятным и мелодичным голосом,-- я Должна сообщить вам, что я дочь народа
ацтеков и происхожу по прямой линии от прежних правителей этого народа.
Рассказ, который вы сейчас услышите, отличается исторической достоверностью
и был донесен до нас через века йо всей первобытной неприкосновенности. Я
уверена, что эта легенда заинтересует вас,-- многозначительно добавила донья
Эсперанса и, повернувшись к одному из слуг, неподвижно стоявших за стульями
обедающих, коротко приказала: — Кипу!' Слуга вышел и, скоро вернувшись,
подал своей госпоже сумку из надушенной кожи тапира2, а та, открыв ее,
вынула несколько длинных шнурков, сплетенных из разноцветных прядей и сплошь
усеянных узелками; в узелки были вплетены то мелкие ракушки, то крупинки
золота. Эти шнурки, так называемые кипу, заменяли древним индейцам
письменность; с помощью кипу они вели свою летопись. Умение читать кипу
требует особой науки; даже среди индейцев мало кто владеет этим искусством,
не говоря уже о белых, от которых индейцы ревниво оберегают секрет этой
письменности. Именно этим обстоятельством и объясняются почти непреодолимые
трудности в изучении истории индейцев.
С минуту донья Эсперанса внимательно рассматривала кипу. Выбрав один
шнурок и убрав остальные в сумку, она начала свой рассказ, перебирая руками
шнурок примерно так, как монах, творя молитву, перебирает четки.
Из опасения исказить эту легенду, которую нам самим довелось слушать в
одном папагосском атепетле, мы передаем ее во всей суровой простоте. Любая
попытка украсить этот рассказ цветистой европейской фразеологией привела бы,
на наш взгляд, к исчезновению прелестного ощущения его подлинности.
Некогда, еще задолго до появления белых на индейских землях,
многочисленное кочевье племен чичимеков и толтеков, населявших раньше берега
озер, в один засушливый год решило переселиться на юго-восток, вслед за
бизонами. И они осуществили это.
У Соленого озера они разделились. Часть их осела у берегов этого озера.
Другие, более предприимчивые, приняв по ' Кипу — узелковое письмо древних
перуанцев, состоявшее из разноцветных чшурков с узелками различной формы.
Окраска ниток, форма и расположение узелков должны были передавать
какое-либо число или факт. Смысловое значение кипу, дошедших до нас, еще не
разгадано полностью современной наукой. 'Тапир — млекопитающее из рода
непарнокопытных, покрытых шеретьК); имеет маленький хобот. Американский
тапир живет в лесах Южной Америки; напоминает свинью; отлично плавает и
ныряет. неизвестным причинам новое название — "команчи", двинулись дальше.
Они дошли до Рио Хила и заселили ее берега. Вскоре, однако, разделились и
племена команчей. Одни из них осели здесь, другие собрались идти дальше.
Уходившие назвали остающихся "большими ушами", но испанцы, встретившие эти
племена ранее других, прозвали их "опатосами". Те племена, которые
продолжали двигаться вперед все в том же направлении, дошли до Рио
Браво-дель-Норте у самого устья Рио Пуэрко. Здесь они сами назвали себя
"Неи-1а-спе", что означает "Те, что дошли до устья". В то время у них
оставалось всего два вождя. У одного вождя был единственный сын, у другого
— единственная дочь. Молодые люди полюбили друг друга. Это привело в
бешенство отца молодой девушки; он призвал к оружию своих сородичей, и племя
приготовилось к битве. Но отец юноши, желая избежать войны, перешел со своим
племенем через Рио Хила и углубился с ним на территорию, которую
впоследствии белые назвали сначала Сенорой, а потом Сонорой. Здесь они вели
мирное существование до тех пор, пока их землями не завладели после кровавых
войн бледнолицые, которых привела сюда ненасытная жажда земель и золота.
В Соноре команчи построили много городов поблизости от открытых ими
золотых россыпей и серебряных рудников и, по своему обыкновению, занялись их
разработкой. Во главе одного из самых населенных и богатых городов стоял
вождь, прославившийся своей мудростью в совете и храбростью в бою. Этого
вождя звали Кецалмалин', то есть Скрученное Перо. Он принадлежал к знатному
роду и по праву считал себя прямым потомком Акамапихцина2, первого правителя
Мексике, иероглиф которого он, со свойственным нашим праотцам благоговейным
уважением к своим предкам, сохранил на своем тотеме. Этот иероглиф, ставший
гербом команчей, бережно пронесли через века потомки Кецалмалина. Герб
представлял собой изображение руки, держащей пучок тростника. Эта ныне
священная для команчей эмблема, по ' Это имя слагается из слов: к е ц а л --
перо ималина — скручивать. 2 Имя Акамапихцин слагается из слов: а к а л т
— тростник, м а и т л — рука н п а х о а — сжимать, то есть тот, кто
сжимает в руке тростник. Примеч. авт. существу, является буквальным
переводом имени благородного родоначальника племени команчей.
У Скрученного Пера была дочь, стройная восемнадцатилетняя красавица;
звали ее Ова. Она была так легка и воздушна, что даже степные травы не
сминались под ее ногами. Это была веселая и ласковая девушка, задумчивая и
целомудренная, черные глаза которой не останавливались еще ни на одном из
воинов своего племени, хотя молодежь вся поголовно была влюблена в нее.
Ова носила тунику бледно-зеленого цвета, перехваченную поясом из кожи
пумы с большой золотой пряжкой. Когда она плясала для своего отца, морщины
сбегали с лица старика, а глаза его сияли, как два солнца.
Самые знатные вожди племени мечтали взять ее в жены. Всем им грезились
и во сне и наяву длинные косы Овы, с красной вплетенной в них лентой, ее
запястья, словно закованные в браслеты из ракушек, испещренных крупинками
золота, ее тонкая шея, щиколотки ее босых и крошечных ножек. Отец
неоднократно напоминал ей о том, что пора избрать мужа, но Ова со смехом
только покачивала головой: она и так чувствовала себя счастливой; крохотная
птичка, дремлющая в сердце каждой девушки, еще не проснулась и не пропела ей
сладкозвучной песни любви.
Но вот пришел и ее час. Молодая девушка, обычно шаловливая и веселая,
перестала вдруг смеяться: она полюбила. Ова пошла к отцу. Вождь восседал в
Хижине Врачевания, где происходил в это время под его началом великий совет
народа. Молодая девушка подошла и преклонила перед ним колена.
— О чем ты просишь? — спросил вождь, любовно поглаживая косы дочери,
шелковистые, как волокно алоэ.
— Отец,-- отвечала она,-- я люблю и любима.
— На кого же пал твой выбор, дочь моя? Кто этот счастливый вождь?
— Он не вождь, отец; он — самый простой, но и самый храбрый воин
нашего племени.
Старый вождь нахмурился, в глазах его сверкнул гнев.
— Отец,-- продолжала Ова, обнимая колени отца,-- я умру, если не стану
его супругой!
Старику не хотелось потерять свою дочь.
— Ты станешь супругой того, кого любишь,-- сказал вождь.
— Поклянись на этом священном тотеме племени, отец!
— Клянусь на этом священном тотеме племени, что выполню свое обещание!
Говори смело! Произнеси имя человека, которого ты полюбила.
— Его зовут Пернатый Змей, отец.
— Он очень беден,-- прошептал старик, тяжело вздохнув.
— Моего богатства хватит на двоих, отец.
— Хорошо, дочь моя, ты станешь супругой Пернатого Змея. Ова поднялась,
сияя от счастья и радости, и, низко поклонившись собранию, покинула Хижину
Врачевания. Пернатый Змей был, действительно, беден, так беден, что вынужден
был работать на золотых приисках. Но он был молод, был храбр и слыл самым
красивым воином среди сверстников своего племени. Но до чего же не похожи
были Ова и Пернатый Змей! Настоящий богатырь, рослый и мускулистый, он
выглядел рядом с нежной и хрупкой Овой, как красавец бизон рядом с изящной
антилопой. Может быть, из-за этого контраста и вспыхнула их любовь.
Как ни беден был Пернатый Змей, он умудрился все же преподнести своей
невесте свадебные подарки: ароматные масла, приготовленные из жира серого
медведя, ожерелье из зубов аллигаторов и пояса из кожи пумы.
Молодые люди были счастливы. Наступил канун свадьбы. Пернатый Змей
принес и положил у ног Овы золотые пряжки и два браслета из ракушек,
испещренных крупинками золота. Ова приняла с улыбкой эти подарки и, прощаясь
со своим женихом, сказала:
— Прощай! Мы расстаемся сегодня, чтобы свидеться завтра, и свидимся
завтра, чтобы никогда не расставаться. Но назавтра Пернатый Змей не пришел.
Напрасно долгие месяцы ждала его Ова, напрасно по приказу вождя его
разыскивали по всей стране; никто не видел его, никто не слыхал о нем.
Пернатый Змей исчез навсегда; он жил только в сердце Овы.
Она не переставала оплакивать любимого. Чтобы утешить Девушку, ей
сказали, что он ушел на войну с бледнолицыми. Ова недоверчиво покачала
головой и снова стерла с лица никогда не высыхающую слезу.
Сорок раз покрывались снегом горные вершины/а тайна исчезновения
Пернатого Змея все еще не была разгадана. Однажды рабочие золотых приисков,
перешедших к Ове в наследство от отца, отрыв одну старую, заброшенную
штольню, наткнулись на тело человека, так же чудесно сохранившееся, как
египетские мумии.
Воины сбегались толпой посмотреть на эту странную мумию никому не
известного человека, одетого по старинной моде.
К тому времени Ова успела уже сильно постареть. Когда погасла последняя
надежда на возвращение Пернатого Змея, она, уступая просьбам отца, стала
супругой одного из мужественных вождей своего племени. И вот теперь она,
вместе со своим супругом, отправилась к тому месту, где было выставлено
напоказ тело, найденное в старой штольне. Вдруг она вся содрогнулась, глаза
ее наполнились слезами: она узнала Пернатого Змея. Он лежал такой же молодой
и прекрасный, как в тот день, когда они расстались. А она, согбенная не
столько под тяжестью времени, сколько под бременем своего горя, стояла перед
ним старая и дряхлая. Наконец она пришла в себя и приказала водворить тело
человека, похищенного духом зла накануне свадьбы, на прежнее место, в
штольне, в которой оно покоилось, а сам рудник, со всем его золотом, был по
ее приказу заброшен и замурован.
На камне, служившем могильной плитой ее жениху, она приказала высечь
один иероглиф; вот его точный перевод: "Здесь могила без мертвеца и мертвец
без могилы, а между тем это и могила, и мертвец".
— Вот,-- закончила донья Эспераиса, отложив в сторону кипу,-- и вся
история прекрасной Овы, дочери великого вождя Скрученное Перо и жениха ее --
Пернатого Змея, рудокопа. Такой она была, так она и занесена на кипу по
завету самой Овы, на память грядущим поколениям.
Донья Эсперанса замолкла. В палатке воцарилась тишина.
— Ну как, сеньорита,-- нарушил молчание Огненный Глаз,-- понравилась
вам эта легенда?
— Простая и трогательная история. Потому и трогательная, что
простая,-- отвечала донья Марианна.-- Но в ней чувствуется какая-то
недоговоренность и неясность, что значительно ослабляет интерес к ней.
По губам Огненного Глаза скользнула улыбка.
— Вы, вероятно, намекаете на отсутствие в ней географической и
исторической точности? — сказал он.-- Сонора — обширный край, да и намек
на город, где главенствовал Скрученное Перо, недостаточно ясен. Не так ли?
— Как вам сказать, сеньор... Сама эта легенда много теряет от
отсутствия точных географических данных; впрочем, для меня лично это
упущение представляет мало интереса.
— Гораздо больше, чем вы думаете, сеньорита,-- заметил Огненный Глаз.
Огненный Глаз хотел еще что-то добавить, но донья Эсперанса прервала
его:
— Вас, вероятно, интересует, дитя мое, что сталось с бедной Овой?
Несчастная умерла через несколько дней после того, как было отрыто тело ее
нареченного супруга. Перед своей смертью она выразила желание покоиться
рядом с тем, с кем была разлучена при жизни. Ее последняя воля была
исполнена, а штольню, в которой были похоронены влюбленные, снова
замуровали, и никто с тех пор до наших дней ни разу не разрывал ее.
— Вероятно, это была очень бедная золотом штольня, если испанцы,
завладевшие этой страной, пренебрегли ею,-- заметила донья Марианна.
— Напротив, дитя мое, там очень жильная порода. Но тайна Овы так свято
хранилась теми, кто знал ее, что испанцы и не подозревали ничего о
существовании этого богатства. Обе женщины были теперь одни в палатке,
незаметно покинутой мужчинами.
— Как все это странно! — прошептала донья Марианна, отвечая скорее
каким-то своим собственным мыслям, чем на слова доньи Эсперансы.
Ее удивляла и в то же время глубоко заинтересовала настойчивость, с
какою донья Эсперанса возвращалась все время к этой легенде; неотступно
преследовала мысль, что за поэтическим рассказом кроется скрытый намек, над
разгадкой которого молодая девушка тщетно ломала себе голову.
— Я могу объяснить вам,-- сказала донья Эсперанса,-- как это
случилось, что испанцам не пришлось узнать об этом руднике. Его замуровали
много лет назад. При захвате города прежние жители были перебиты или изгнаны
испанцами, а у немногих уцелевших не было никакого желания открывать своим
угнетателям тайну заброшенной штольни. А потом испанцы сровняли тот город с
землей и на пепелище его воздвигли асиенду.
— Простите за нескромный вопрос, сеньора, но как могла дойти до вас
эта история, да еще во всех ее подробностях?
— Очень просто, дитя мое: Ова была одной из моих прабабок; история
этого рудника — наша семейная тайна. Может быть, одна только я на всем
белом свете и знаю его точное местонахождение.
— Понимаю,-- задумчиво произнесла донья Марианна.
— Понимаете, но не все еще,-- добродушно возразила донья Эсперанса.--
Вам, например, неясно, почему мой сын. вместо того чтобы поговорить с вами о
важных делах, приведших вас сюда, заставил вас выслушать эту легенду. И
почему, не считаясь с гнетущей вас тревогой, я согласилась поведать ее вам.
И почему, наконец, даже теперь, когда рассказ мой окончен, я продолжаю
донимать вас мельчайшими подробностями о нем.
— Вы угадали мои нехорошие мысли! Простите меня, сеньора! --
воскликнула молодая девушка, пряча свое лицо на груди доньи Эсперансы и
заливаясь слезами.
— За что же вас прощать? Ваша тревога так понятна и так естественна.
Но послушайте, дорогая, вы ведь умная девушка и, наверно, успели уже,
несмотря на наше кратковременное знакомство, убедиться в искренности моего
участия в вашей судьбе.
— О да, сеньора! Я верю вам; я не могу не верить вам.
— Так утешьтесь же, дитя мое, и перестаньте плакать, иначе я заплачу
вместе с вами, а мне ведь надобно добавить еще несколько слов к этому
бесконечному рассказу.
— Как вы добры, сеньора! — произнесла донья Марианна, улыбаясь сквозь
слезы.
— И опять вы не угадали, дитя мое: все дело тут не в доброте, а в том,
что я люблю вас и давно уже полюбила. Удивлены? Вполне понятно! Но довольно
об этом, вернемся к наг шему рассказу.
— Я слушаю вас, сеньора.
— Я хочу сказать вам теперь, где находился город моей прабабки Овы и
как он назывался... Он назывался Сибола.
— Сибола! — воскликнула донья Марианна. .-- Да, дитя мое, Сибола, на
месте которой один из ваших прадедов, маркиз де Мопоер, выстроил асиенду
дель Торо. Теперь вы поняли меня?
Донья Марианна молча кинулась в объятия доньи Эсперансы, нежно
прижавшей ее к своей груди.
Глава XXXII КИДД ПОЯВЛЯЕТСЯ ВНОВЬ
Ярость душила Кидда, когда он покидал атепетль; мысли о мести, одна
ужаснее другой, роились в голове бандита. Не то чтобы в его гнилой душонке
сохранилась еще какая-то чувствительная струна, способная зазвучать под
влиянием благородного негодования. Какое значение имел для него тот факт,
что он был публично унижен и изгнан, как последний негодяй? Никакого!
Оскорбления, нанесенные Кидду, никогда не задевали его самолюбия. Нет,
бандита бесило другое: выводила из себя мысль, что благодаря вмешательству
Твердой Руки внезапно улетучился источник обогащения, который так заманчиво
поблескивал перед его алчным взором после беседы с капитаном Маркосом де
Ниса. Кидд ведь надеялся, что при помощи предательства и измены богатство, в
виде золотых унций капитана, так и потечет в его карманы. Теперь об этом
нечего было и думать; скудные и случайные сведения, которые он сумеет еще
собрать, не стоят, конечно, золота, обещанного комендантом Квитовака. Да,
было от чего прийти в отчаяние такому человеку, как Кидд! На ком сорвать
свою злобу?
В характере Кидда, в дополнение ко всем прочим "милым" его качествам,
была одна черта, довольно странная для бандита такой закалки: Кидд был
храбр... как волк. А волки, как известно, нападают только стаями, когда они
уверены в своем численном превосходстве.
Иначе говоря, когда надо было биться один на один, он праздновал труса.
Впрочем, бандит и сам был не очень высокого мнения о своей храбрости; одна
только мысль о поединке с Твердой Рукой бросала его в дрожь.
Итак, Кидд возвращался в городок золотоискателей в самом мрачном,
прямо-таки отчаянном настроении; он еще не решил, следует ли ему заезжать в
Квитовак или отправиться искать счастья в другом месте.
Внезапно его внимание было привлечено каким-то необычным и
непрекращающимся колыханием высокой травы немного левее тропы, по которой он
следовал. Поистине удивительно, каким инстинктом самосохранения обладают
разбойники, какую изобретательность проявляют они, когда над ними нависает
угроза! При первом же подозрительном шорохе, еще до появления признаков
реальной опасности, эти люди, ни в грош не ставящие чужую жизнь, спешат уже
спасать свою шкуру.
Первым движением Кидда было соскочить с коня и притаиться вместе с ним
за спасительными кустами алоэ. Почувствовав себя в относительной
безопасности, бандит стал внимательно наблюдать за колыханием травянистых
волн. Так продолжалось четверть часа; но вот из кустарника вынырнули верхами
на мулах четверо всадников, одетых с ног до головы во все черное.
Бандиты и воры обладают каким-то особым чутьем, позволяющим им
распознавать полицейских в любом наряде. Так и Кидд, завидев приближавшихся
к нему всадников, немедленно и безошибочно признал в них представителей
"благородной" корпорации полицейских крючков. Четвертый всадник был также
одет во все черное, но по его угрюмому лицу, в чертах которого сквозили
коварство и злоба, Кидду нетрудно было признать начальника. Это был старший
альгвасил; в других странах этот чиновник называется судебным исполнителем,
что нисколько не меняет бездушной и бессердечной сущности этой особой породы
двуногих хищников. Впереди кавалькады бежал ее проводник, индеец мансо,
оборванец в разодранных штанах, босой, с обнаженной головой и голыми руками.
— Смотри, Хосе,-- крикнул индейцу старый альгвасил, прибегая к
общеупотребительному здесь прозвищу бедняков индейцев,-- не сбейся с пути!
Мы направляемся в Квитовак по важным делам, и, если не поспеем туда к
вечеру, несдобровать твоей спине!
— Мы можем поспеть туда часа через два, если сеньоры решатся
пришпорить своих мулов; ну, а если сеньоры будут и дальше так трусить, мы,
пожалуй, и к ночи не доедем.
— Черт возьми! — гневно воскликнул алывасил.-- Воображаю, как
отнесется к этому сеньор дон Руфино де Контрерас! Сколько дней уж ждет он
нас! Всякое терпение лопнет.
— Ба! Ба! Ваша милость успеет еще вдоволь потешиться, терзая честных
людей,-- вымолвил индеец.
— Как ты смеешь, негодяй! — воскликнул алывасил, замахнувшись
хлыстом.
Но индеец отпарировал удар своей дубиной и так дернул за узду мула, что
тот мгновенно вздыбился, к великому ужасу его всадника.
— Берегитесь, сеньор,-- сухо произнес индеец.-- Вы позволяете себе
называть меня Хосе и обращаться со мной, как со скотом. Но мы находимся
сейчас не в ваших цивилизованных городах, мы в дикой прерии; здесь, на
родной земле, я твердо стою на ногах и не позволю оскорблять себя! Можете
называть меня дуралеем или идиотом — меня мало трогает ругань человека,
которого я глубоко презираю. Но при первой же вашей попытке ударить меня я
всажу вам в самое сердце нож! Запомните это, ваша милость!
Тут перед глазами испуганного служителя правосудия блеснул нож,
голубоватое лезвие которого зловеще сверкало,
— Вы с ума сошли, Хосе! — возразил алывасил, прикидываясь спокойным,
хотя сердце его забилось от страха.-- У меня не было и никогда не будет
никакого намерения оскорбить вас. Отпустите же, Бога ради, моего мула, и
давайте мирно продолжать наше путешествие!
— Вот это хорошо сказано! — произнес индеец со смешком.-- Так и надо
разговаривать, если хотите, чтобы мы остались добрыми друзьями до конца
нашего путешествия. И, отпустив мула, индеец как ни в чем не бывало снова
пошел вперед тем беглым шагом, секретом которого владеют одни индейцы. Они
могут шагать так в продолжение целого дня, поспевая за рысью коня и нимало
при этом не уставая. Кидд отчетливо слышал весь разговор с того места, где
он притаился.
"Какие дьявольские дела могут быть у этих филинов с доном Руфино?" --
ломал он себе голову.
Внезапно он встрепенулся: в его изобретательной голове созрело какое-то
решение. Дав всадникам отъехать, но не так далеко, чтобы невозможно было
догнать их, он вскочил на лошадь и помчался вдогонку за ними.
На повороте тропы он увидел их на небольшом расстоянии от себя.
Всадники, услышав позади себя топот коня по высохшей и отвердевшей земле,
тревожно оглядывались. Как ни старался Кидд придать себе вид порядочного
человека, он не мог ввести в заблуждение этих опытных полицейских ищеек. Они
сразу признали в нем того, кем он был на самом деле, то есть бандита. Но в
Мексике, так же как и во многих других так называемых цивилизованных
странах, полицейские и бандиты умеют при случае прекрасно ладить друг с
другом. И не находись они в столь глухом месте, дон Порфиадо Бурро (так
звали старшего алывасила) не имел бы ничего против встречи с этим рыцарем
большой дороги. А тот продолжал двигаться вперед, красуясь и хорохорясь.
Лихо надвинув набекрень шапку, Кидд то разговаривал со своим конем, то
ласково похлопывал его по шее.
— Добрый вечер, сеньоры! — приветствовал он их, сдерживая своего
коня, чтобы приноровить его ход к шагу мулов.-- Какому счастливому случаю
обязан я этой встрече, да еще в столь поздний час?
— Счастливому для нас, кабальеро,-- вежливо ответил дон Порфиадо.-- По
вине этого индейца — будь он проклят! — мы бродим тут наугад; боюсь даже,
что вопреки его уверениям мы сбились или сбиваемся с пути.
— Гм,-- пробурчал Кидд,-- всякое бывает. Но, простите мой нескромный
вопрос, куда путь держите? Впрочем, чтобы развязать вам язык, я готов первым
удовлетворить ваше любопытство: я направляюсь в Квитовак.
— Ну вот и прекрасно! И мы тоже должны заехать туда, прежде чем
продолжать дальнейшее путешествие... Но скажите, кабальеро, далеко еще до
Квитовака?
— Всего несколько миль! Не более двух часов езды. Если хотите, я готов
заменить этого индейца в качестве вашего проводника.
— Предложение ваше мне по душе, кабальеро, и я с радостью принимаю
его,-- сказал алывасил.
— Так, значит, решено! Я могу даже найти вам в городке прекрасную
квартиру, где вы будете чувствовать себя как дома.
— Благодарю вас, кабальеро! Я старший альгвасил в Эрмосильо и еду
впервые в Квитовак.
— Альгвасил! — воскликнул бандит.-- Карай! У вас превосходная
должность, сеньор!
— Готов служить вам, сеньор, в случае нужды,-- самодовольно ответил
полицейский.
— А что же вы думаете! Вполне возможно, что вы и мне понадобитесь...
Когда ворочаешь большими делами, знакомство с таким высокопоставленным
кабальеро может весьма пригодиться.
— Вы, право, смущаете меня...
— Но я нисколько не преувеличиваю, я действительно так думаю. Да
вот... на днях только я говорил об этом дону Руфино де Контрерас. Он также
очень богат и, следовательно, обременен многими судебными процессами.
— Как! Вы знакомы с доном Руфино де Контрерас? — с явной ноткой
уважения к собеседнику воскликнул альгвасил.
— Вы имеете в виду знаменитого сенатора?
— Его самого! — ответил альгвасил.
— Да, это один из самых близких моих друзей. Так вы, значит, тоже
знакомы с ним?
— А как же! Он поручил мне взыскать долги с некоторых его должников.
Лицо бродяги расплылось в притворном восторге.
--Vivo Dios! — воскликнул он. — Какое чудесное совпадение!
— Благороднейшая личность этот сенатор! — не преминул восхититься
альгвасил.
— И честнейшая! — млея от восторга, поддакнул Кидд. Оба проходимца
отлично поняли друг друга: плут плута понимает с полуслова; между ними
тотчас же установилось взаимное доверие.
Беседа продолжалась и дальше в том же дружественном тоне. Кидд искусно
вызывал своего собеседника на откровенность, а тот, приняв Кидда за
сообщника дона Руфино, знакомого не меньше его самого с грязными делишками
сенатора, стал без тени смущения рассказывать Кидду о темных махинациях
почтенного сенатора.
Вот что выведал Кидд. Дон Руфино де Контрерас скупил через третьи руки
все долговые обязательства маркиза де Могюер. Заручившись ими, он начал от
имени тех же третьих лиц судебный процесс против маркиза. Он поставил себе
задачу завладеть всем имуществом маркиза, особенно асиендой дель Торо.
Сватовство к донье Марианне было пустой приманкой, предназначенной для
усыпления бдительности маркиза. Сенатор всеми средствами домогался стать
владельцем дель Торо. Но так как для успеха своего предприятия дону Руфино
надо было сохранить обличие друга, которое до сих пор помогало ему
обманывать маркиза, он поручил вести это дело своему доверенному человеку.
При этом сенатор наказал ему, не входя ни в какие переговоры с маркизом,
поступить с ним по всей строгости закона. Дон Порфиадо Бурро, которому было
поручено привести в исполнение злодейский замысел сенатора, получил от
последнего точные и неукоснительные инструкции и горел желанием исполнить,
как он высокопарно выразился, свой долг.
При всей нашей горячей симпатии к Мексике, мы вынуждены признаться, что
нельзя себе представить ничего более комического, шутовского и в то же время
печального, чем правосудие в этой стране.
В судьи здесь идут обычно полнейшие невежды. Не получая фактически
никакого содержания от государства, так как казначейство никогда не
выплачивает им жалованья, они стараются вознаградить себя за счет тяжущихся,
обирая их без всякой жалости и без малейшего стеснения. Взяточничество так
процветает в здешних судах, что никто не может быть заранее уверен в исходе
процесса; все решают деньги. Приведем один пример. Некий человек совершил
убийство; его виновность не подлежала сомнению: убийство было совершено
средь бела дня на улице, на глазах у доброй сотни людей.
Родственники убитого подают жалобу судье. Тот терпеливо и бесстрастно
выслушал их подробное сообщение, ничем не выдавая своего одобрения или
негодования. Когда истцы закончили свое объяснение, судья задал им невинный
с виду вопрос:
— У вас имеются свидетели?
--А как же!
— Очень хорошо... И, вероятно, ценные свидетели? — продолжал
допрашивать судья.
— Безусловно. Каждый стоит не менее тысячи пиастров.
— Гм...-- протяжно произносит судья.
— А сколько их?
— Десять!
— Какое несчастье! — продолжал судья самым добродушным тоном.--
Представьте, у вашего противника, который, между нами будь сказано, кажется
мне весьма почтенным кабальеро, столько же свидетелей; причем все они люди,
заслуживающие самого высокого доверия, и каждый из них стоит не менее двух
тысяч пиастров.
Торг закончен. Но как? А очень просто: если родственникам жертвы не под
силу перебить цену убийцы, последний будет оправдан, признан невиновным и
тем самым приобретает право за ту же цену убивать средь бела дня кого только
вздумается.
Вот как выглядит правосудие в Мексике'. Теперь понятно, в каком
выгодном положении находился трижды миллионер дон Руфино в своей игре против
маркиза, лишенного возможности благодаря плачевному состоянию своих дел
перетянуть на свою сторону судей.
Итак, Кидд внимательно прислушивался к откровениям альгвасила, язык
которого был развязан желанием угодить дону Руфино.
Рассказ альгвасила навел Кидда, привыкшего ловить рыбу в мутной воде,
на мысль закинуть сюда же и свою удочку. Городок не успел еще показаться,
как у проходимца созрел точный и подробный план действий.
Было уже темно, когда наши друзья добрались до Квитовака. Часовые, из
той же компании рыцарей большой дороги, что и Кидд, несмотря на то, что
хорошо знали бандита, а может быть и поэтому, отказывались пропустить его и
его спутников в крепость. Понадобился специальный приказ дона Маркоса, чтобы
после часа бесплодных переговоров перед ними открылись крепостные ворота.
‘Читатель не должен забывать, что все это было написано сто лет назад.
Кидд, продолжая играть свою роль проводника, привел полицейских в одну
таверну и, предоставив им располагаться на ночлег, отвел свою лошадь в
кораль и заботливо укрыл ее плащом; а сам, надвинув шляпу на глаза, чтобы не
быть уз. нанным, прошмыгнул незаметно к жилищу Маркоса де Ниса. Двери этого
дома, как мы уже сказали выше, были открыты для лазутчиков в любой час дня
или ночи. Кидд вошел и застал капитана в том самом кабинете, в котором был
уже однажды принят им.
— Ба, маэстро Кидд! — воскликнул капитан, не вставая со своего
обычного места за письменным столом.-- Давненько не видал вас! Ну что же,
добро пожаловать! Привезли чтонибудь новенькое?
— И весьма интересное, капитан! Особенно для вас.
— А для кого же еще, черт возьми! Или, кроме меня, имеется еще и
другой комендант этой крепости?
— Так-то оно так, да ведь новости мои на этот раз не военного
характера.
— Убирайся тогда к черту, мошенник! Ты, может быть воображаешь, что у
меня только и дела, что слушать твои глупые басни?
— Я, ваша милость, ничего не выдумываю; просто мне посчастливилось
сегодня докопаться до одной тайны, очень важной для вас. Только и всего.
---- Гм!.. Да уж ладно, выкладывай!.. Посмотрим, что это такое.
— Это касается ваших дел.
— Моих дел! — расхохотался капитан.-- К черту!.. Да разве я веду
какие-нибудь дела?
— Но речь идет о делах вашего близкого родственника маркиза де Могюер.
Дон Маркое мгновенно преобразился: лицо стало серьезным, брови грозно
нахмурились; даже Кидду, несмотря на всю его наглость, стало не по себе.
— Говори, только не виляй! — сказал капитан и, достав из ящика
письменного стола несколько золотых унций, швырнул их бандиту.
— Вы не пожалеете о своих деньгах, ваша милость,-- произнес бандит,
поймав на лету золото и с видимым удовольствием опуская его в свои карманы.
Надеюсь. Ну, получил свою плату, так говори, мошенник! Кидд без дальних
околичностей подробно рассказал капитану весь свой разговор с альгвасилом.
Капитан слушал его с напряженным вниманием.
— Все? — спросил он, когда Кидд замолк. .-- Да, ваша милость.
— Хорошо, можешь идти, но продолжай следить за полицейским и держи
меня в курсе всего, что он предпримет. Кидд поклонился и вышел.
Капитан призадумался на несколько минут, потом уселсх писать. Когда
письмо было закончено, он запечатал его и позвал своего ординарца.
— Исидро,-- сказал ему капитан,-- это письмо во что бы то ни стало
должно быть вручено маркизу де Могюер. И не позже чем через шесть часов. Ты
понял меня: во что бы то ни стало!
— Будет исполнено, сеньор капитан!
— Это для тебя,-- сказал капитан Маркое, протягивая ординарцу две
золотые унции,-- а вот и пропуск на выезд из города и въезд в него.
Отправляйся немедленно! Солдат опустил письмо в карман своего мундира и
молча вышел.
— Посмотрим, что станут они теперь делать! — усмехнулся про себя
капитан.
Глава XXXIII ОЧЕРЕДНОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО КИДДА
Выйдя из кабинета капитана, Кидд задержался в прихожей не с
какой-нибудь преднамеренной целью, а из простой привычки всех плутов никогда
не покидать места, где можно поживиться чем-нибудь, раньше, чем их оттуда
вышвырнут. Он слышал, как капитан позвал своего ординарца. А тот, пробыв
несколько минут в кабинете капитана, вышел оттуда заметно приосанившись. Его
озабоченное лицо заставило призадуматься Кидда. "Хорошо бы узнать,--
промелькнула мысль,-- о чем говорил капитан со своим ординарцем?" Ординарец
капитана, Исидро, индеец из племени опатосов был человеком испытанной
храбрости и верности. К несча^ стью, этот храбрый, но весьма ограниченный
солдат питал слабость к спиртным напиткам; это пристрастие не раз уже
причиняло ему серьезные неприятности.
Кидд был на короткой ноге с Исидро и хорошо знал эту его слабость. В
одно мгновение в голове бандита созрела новая мысль.
— Прости, приятель, но мне надо покинуть тебя,-- обратился он к
индейцу.-- В кабачке уважаемого Коспето у меня осталась початая бутылка
мескаля, и мне, право, не терпится пойти прикончить ее. Не приглашаю тебя
только потому, что ты сейчас при исполнении своих служебных обязанностей
иначе с удовольствием распил бы ее с тобой.
— Да я кончил все свои дела! — живо возразил индеец.-- А ночью мне
предстоит сегодня далекая поездка.
— Далекая поездка! — воскликнул плут.-- Какое совпадение, карай! И я
собираюсь в дорогу. Но так как я не знаю лучшей защиты от ночного холода,
чем мескаль, я решил перед отъездом осушить свою бутылку. Если и у тебя
лежит к этому душа, мескаль к твоим услугам.
Надо отдать справедливость ординарцу — он колебался.
— Охотно допускаю, что и тебе придется ехать этой ночью, но не так
далеко, как мне,-- отвечал Исидро, отрицательно покачав головой.
— Как знать! Я лично убежден, что мой путь будет подлиннее твоего.
Капитан посылает меня в Ариспу.
— Смотри, пожалуйста!.. Да нам с тобой по пути! — воскликнул опатос.
— Правда? Вот здорово! Так почему же нам не выпить вместе на дорогу?
— Что же, это меняет дело. Я, пожалуй, соглашусь!
— Тогда не к чему медлить,-- торопил плут, опасавшийся, как бы капитан
не застиг его с ординарцем.
Оба они вышли. У ворот Кидд покинул индейца, условившись встретиться с
ординарцем через несколько минут возле кабачка Коспето. Они должны были
привести туда же своих коней, чтобы прямо оттуда без задержки тронуться в
путь.
Кидд прибег к этой уловке, потому что ему надо было по0цдать хозяина
таверны, в которой он устроил на ночлег своих дорожных спутников. От имени
коменданта он наказал трактирщику учредить строгий надзор за альгвасилом и
докладывать капитану де Ниса обо всем, что предпримет судебный исполнитель.
Хозяин таверны обещал в точности выполнить это распоряжение. Успокоившись на
этот счет, хлопотливый плут вывел из кораля свою лошадь и поскакал на
свидание с индейцем у кабачка Коспето.
Подъезжая по одной улице к этому заведению, Кидд, к своему великому
удовольствию, увидел ординарца, выезжавшего из другой улицы. Индеец был в
дорожном снаряжении, готовый к отъезду. Оба приятеля вошли в притон сеньора
Коспето, описанный уже нами выше.
Плут честно сдержал свое слово. Кроме бутылки мескаля, он распорядился
подать еще бутылку первосортной каталонской водки. Все благоразумие индейца
испарилось при виде такого щедрого угощения. У него не было никаких
оснований не доверять бандиту, в компании которого ему приходилось не раз
уже знатно выпивать. Тем более что Кидд не задавал ему никаких вопросов. Он
ограничивался пока тем, что подливал ординарцу стакан за стаканом, а сам пил
очень мало. Когда обе бутылки были осушены, Кидд спросил еще одну бутылку и,
уплатив по счету, поднялся и сказал:
— А это на дорогу.
— Чудесная мысль! — воскликнул ординарец, глаза которого горели, как
два граната; от изрядного количества выпитого вина у него немного помутилось
в голове. Приятели вышли и, сев на коней, двинулись в путь. Выезд из города
очень беспокоил Кидда: у него не было пропуска, а выехать из крепости было
еще труднее, чем въехать в нее. К счастью, пропуск индейца находился в
полном порядке; предъявляя его страже, Исидро сказал: "Этот со мной".
Солдаты, привыкшие видеть в этом опатосе доверенное лицо коменданта, без
малейшей помехи пропустили обоих всадников, пожелав им счастливого пути.
Когда оба они очутились в открытой степи, Кидд, облегченно вздохнув,
окинул своего доверчивого спутника насмешливым взглядом.
— Теперь нам надобно избрать кратчайший путь,-- сказал бандит.
— А разве есть и вторая дорога?
— Их по крайней мере десять! — не задумываясь выпалил бандит.-- Одна
из них проходит мимо асиенды дель Торо.
— Вот по этой-то дороге мы и поедем.
— Почему не по другой?
— По той простой причине, что я еду в асиенду.
— А!..-- отозвался плут.-- Так выпьем по этому случаю еще разок — ив
путь!
С этими словами Кидд откупорил бутылку, приложился к ней и передал ее
своему спутнику, который с нескрываемым удовольствием последовал его
примеру.
— Значит, ты едешь в асиенду? — начал Кидд, причмокнув при этом якобы
от удовольствия, доставленного ему выпитым вином.
— А то куда же?
— А славный это дом: радушный и гостеприимный.
— Ты там бывал?
— Карай! Я думаю! Тамошний управитель — мой самый близкий друг. Как
славно мы выпивали с этим добрейшим сеньором Паредесом!
— Но коль скоро нам по дороге, почему бы тебе не заехать туда вместе
со мной? Ведь ты уверен, что тебя хорошо примут?
— А я и не отказываюсь... Ты, наверное, едешь туда за людьми --
Квитоваку ведь нужны солдаты.
— Не думаю! Дон Фернандо уже предоставил в распоряжение капитана своих
рудокопов, а пеоны нужны маркизу для защиты замка от возможного нападения.
— Правильно. Впрочем, все это меня не касается,-- заметил бандит.--
Карай! До смерти не люблю выведывать чужие тайны!
— Ба! Не думаю, чтоб за этим скрывалась большая тайяа,-- возразил
солдат.-- Капитан — близкий родственник
маркиза, они часто переписываются. Вернее всего, и то письмо, которое я
везу теперь маркизу, касается только их частных семейный дел.
— Вполне возможно, я слышал, что дела маркиза очень плохи.
— Так говорят; но говорят также, что они должны скоро поправиться.
— Карай! Я от души желаю ему этого. Больно смотреть, как приходит в
упадок одно из самых старинных семейств нашей страны. За здоровье маркиза!
Идет?
--Охотно! Оба приятеля снова прильнули губами к бутылке. Даже индейцу
опатосу, то есть Геркулесу с грудью колесом, могучей, как броня морской
черепахи, нельзя безнаказанно поглощать такую дозу алкоголя, какую принял
Исидро. Появились первые признаки опьянения. Великолепный наездник, Исидро
стал покачиваться на седле; глаза то и дело смыкались, язык заплетался. Но
чем труднее было говорить охмелевшему ординарцу, тем разговорчивее
становился он. Кидд внимательно наблюдал за все усиливающимся процессом
опьянения своего спутника, не показывая даже вида, что замечает плачевное
состояние индейца.
— Да, приятель, так оно и есть,-- разглагольствовал солдат.-- Дела
маркиза поправятся гораздо скорее, чем этого можно было бы ожидать.
— Разумеется,-- подзадоривал его К...
