Даниэль Дефо. Счастливая куртизанка
страница №14
...я не смела, ибо, незная, о чем девчонка рассказывала, а о чем умолчала в мое отсутствие, я бы
пребывала в постоянной тревоге; одним словом, мне пришлось выслушать историю
Роксаны, иначе говоря, собственную историю, пребывая при этом в
неизвестности, лукавит рассказчица или нет, правда ли, что она не знает, кто
я, или прикидывается простушкой; короче говоря, выведут меня на чистую воду
или нет?
Она начала рассказывать в общих чертах, где жила Роксана, каков был дом
ее, сколь славные у нее бывали гости; как они проводили у нее ночи напролет,
играя в карты и танцуя, какою роскошью была окружена ее госпожа и сколь
изрядное жалование получала у нее старшая прислуга; что до нее самой,
сказала она, то она работала не в большом доме, а на кухне и получала
немного, если не считать одного вечера, когда на всю прислугу было
пожаловано двадцать гиней, из которых на ее долю пришлось две с половиною.
Затем она рассказала, сколько всего было слуг и как между ними
распределялись обязанности; впрочем, сказала она, там имелась некая госпожа
Эми, которая возглавляла всю прислугу и, будучи в особом фаворе у миледи,
получала от нее особенно большое жалование. Было ли "Эми" фамилией или
именем фаворитки, она точно сказать не может, но полагает, что это вернее
всего ее фамилия; говорили, что однажды, в тот самый день, когда остальные
слуги поделили между собой двадцать гиней, миссис Эми было пожаловано
шестьдесят золотых.
Тут я перебила рассказчицу, заметив, что это изрядная сумма.
- Да ведь для служанки, - сказала я, - это целое состояние!
- Помилуйте, сударыня, - возразила моя дочь, - это капля по сравнению с
тем, что она получила впоследствии; мы, остальные слуги, от души ее за это
ненавидели; иначе говоря, злились, что такая доля выпала ей, а не нам.
- В таком случае, - сказала я, - у нее было довольно денег, чтобы
заполучить себе хорошего мужа и устроить свою жизнь, если только у нее
хватило на это ума.
- О да, сударыня, - сказала моя дочь. - Говорят, у нее одних сбережений
было больше 500 фунтов; впрочем, госпожа Эми, должно быть. понимала, что с
такой репутацией, как у нее, необходимо иметь большое приданое.
- Вот как, - сказала я. - Ну, тогда другое дело.
- Не знаю, сударыня, точно, нет ли, - продолжала она, - но
поговаривали, будто некий молодой баронет не на шутку за нею приволакивался.
- Какова же ее дальнейшая судьба? - спросила я. Коль скоро уж она обо
всем этом заговорила, мне хотелось знать, что она расскажет не только обо
мне, но и об Эми.
- Не знаю, сударыня, - сказала она. - Я ничего о ней не слышала много
лет и только на днях вдруг ее повстречала.
- В самом деле? - спросила я, лицом и голосом изобразив крайнее
изумление. - И уж, верно, в лохмотьях; ведь подобные ей твари именно тем
обычно и кончают.
- Напротив, сударыня, - говорит она. - Она навещала одну мою знакомую,
не ожидая, я думаю, встретить у нее меня, и приехала в собственной карете.
- В собственной карете! - воскликнула я. - Она, видно, не теряла
времени даром и ковала железо, пока горячо. Стало быть, она замужем?
- Насколько мне известно, сударыня, когда-то она, точно, была замужем.
Впрочем, она как будто уезжала в Индию; и если она и вышла замуж, то, верно,
там. Помнится, она говорила, что в Индии ей улыбнулась фортуна.
- Иначе говоря, - вставила я, - ей, верно, удалось там похоронить
своего супруга.
- Я так и поняла, сударыня, - отвечала девица. - И, кроме того, она
унаследовала все состояние мужа.
- Так это и было улыбкой фортуны? - спросила я. - Быть может, и в самом
деле повезло в том, что ей достались его деньги, однако немногого же стоит
женщина, которая может говорить о смерти мужа как об удаче!
На этом разговор об Эми прекратился, ибо моей дочери больше о ней
ничего не было известно; но тут, к несчастью, квакерша - без всякого умысла,
конечно, - задала вопрос, который, - знай эта добрая душа, что я намеренно
завела разговор об Эми, дабы увести его от Роксаны, - конечно, задавать бы
не стала.
Ну, да, видно, мне не суждено было так легко отделаться.
- Ты, однако, намекала, что в истории твоей госпожи, - запамятовала ее
имя - Роксана, что ли? - кроется какая-то тайна. Каков же конец этой
истории? - спросила квакерша.
- Да, да, Роксана! - подхватила капитанша. - Расскажи, сестрица,
историю Роксаны до конца; миледи, я думаю, будет забавно послушать.
"Вот и врешь, - подумала я про себя. - Кабы ты знала, сколь мало меня
забавляет твоя история, я была бы в твоих руках". Впрочем, я понимала, - что
не в моих силах ее остановить, и приготовилась к худшему.
- Роксана? - воскликнула моя дочь. - Не знаю, право, что и сказать о
ней; она была столь высоко вознесена над нами, и мы столь редко
удостаивались ее видеть, что многое знали только понаслышке. Впрочем,
изредка нам доводилось ее видеть; она была очень пригожа, а лакеи
поговаривали, будто ее возили ко двору.
- Ко двору? - воскликнула я. - Но разве она не жила при дворе и без
того? Ведь Пел-Мел в двух шагах от Уайтхолла.
- Это так, сударыня, - отвечала она. - Но я имела в виду другое.
- Я тебя поняла, - сказала квакерша. - Ты хочешь, верно, сказать, что
она сделалась любовницею короля.
- Точно так, сударыня, - сказала моя дочь.
Не могу утаить, что у меня еще оставалась изрядная доля тщеславия, и
как ни страшилась я услышать продолжение истории, однако, когда она
заговорила о том, какая красивая и блистательная дама была эта Роксана, я
почувствовала невольную радость, и это так меня тешило, что я чуть ли не три
раза переспросила, точно ли она была так хороша, как о том говорили, и все в
таком роде, дабы заставить ее повторить, что обо мне толковали люди и как я
себя держала.
- Да что говорить, - отвечала она на мои расспросы. - Такой красавицы,
как она, мне в жизни не доводилось видеть!
- Но вы, должно быть, видели ее лишь в те минуты, когда она была убрана
для приема гостей, - сказала я.
- Ах, нет, сударыня, - возразила она. - Я видела ее не раз в дезабилье.
И уверяю вас: она была чудо как хороша, и, более того, все говорили, что
румян и белил у нее и в заводе не было.
В словах этих, как ни щекотали они мое самолюбие, заключалось, однако,
скрытое жало, ибо из них явствовало, что она видела меня в дезабилье и
притом не раз. В таком случае, подумала я, она меня узнала наверное и все
наконец откроется; одна эта мысль была для меня все равно что смерть.
- Расскажи миледи о том вечере, сестрица, - продолжала меж тем
капитанша. - Это самое занятное во всей истории; и про то, как Роксана
плясала в заморском наряде.
- Ах, да, - сказала ее подружка. - Это и в самом деле занятно. Балы да
банкеты бывали у нас чуть ли не каждую неделю, но однажды миледи назначила
всем вельможам прийти в определенный день, сказав, что намерена задать
бал... И уж народу понаехало!
- Помнится, сестрица, ты говорила, что среди гостей был сам король?
- Не совсем так, сударыня, - ответила ока. - То было уже в следующий
раз: рассказывают, что король, прослышав о том, сколь славно танцует
турчанка, решился прийти на нее взглянуть. Однако если его величество и
были, то переодевшись.
- Это называется инкогнито, - вставила квакерша. - Про короля не
говорят "переодевшись".
- Но так оно и было в самом деле, - возразила девица. - Он явился не в
своем обличье и не был окружен гвардейцами, и, однако, все знали, который из
гостей - король, или по крайней мере на кого указывали, говоря, что он и
есть король.
- Хорошо, - говорит капитанша, - теперь расскажи о турецком наряде -
это самое интересное.
- Вот как было дело, - начала ее сестрица. - Миледи сидела в своей
маленькой, богато убранной гостиной, что открывалась в залу, и гости
приходили к ней туда на поклон; когда же начались танцы, некий
высокопоставленный вельможа, имя его я запамятовала (на только я знаю, что
то был большой вельможа, лорд или герцог, не знаю точно), подал ей руку и
прошелся с нею в танце; затем миледи вдруг закрыла двери гостиной и побежала
к себе наверх, позвав свою камеристку, госпожу Эми; и хоть отсутствовала она
недолго (потому, я думаю, как у нее все было приготовлено заранее), но
спустилась она в диковинном и великолепном, наряде, какого я дотоле в жизни
своей не видела.
Здесь последовало описание моего костюма, о котором я уже
распространялась прежде; описание ее, однако, было столь точно, что я просто
диву далась: ни одной-то подробности она не пропустила!
Воистину было от чего прийти в смятение! Девчонка представила столь
полное описание моего убора, что на лице моей доброй квакерши выступил
румянец и она два или три раза даже посмотрела на меня, - не изменилась ли в
лице и я, потому что (как она впоследствии мне изъяснила) она тотчас поняла,
что это тот самый убор, который я ей показывала (как я об этом рассказала
выше). Заметив, однако, что я не подаю никакого вида, она затаила свою
догадку про себя, я тоже помалкивала и лишь позволила себе вставить, что у
нашей рассказчицы, должно быть, отменная память, если она так подробно может
описать всякую мелочь.
- Ах, сударыня, - сказала она на это. - Ведь мы, слуги, все сгрудились
в уголке, откуда нам было виднее, чем гостям. К тому же, - прибавила она, -
в доме только и разговоров было, что об этом вечере, и чуть ли не целую
неделю после него все о нем говорили, так что, чего не приметил один из нас,
то запомнил другой.
- Воображаю, - что это был за персидский наряд, - сказала я. - Да и
ваша миледи, по всей видимости, была всего-навсего какая-нибудь парижская
комедиантка, иначе говоря, амазонка подмостков; скорее всего она вырядилась
на потеху публике в какой-нибудь наряд из "Тамерлана" или другой какой
пьесы, что в ту пору представляли на парижских, театрах {122}.
- Помилуйте, сударыня, - возразила моя дочь. - Моя госпожа не была
актрисой, уверяю вас; это была скромная, благонравная леди - ни дать ни
взять настоящая принцесса! О ней так и говорили, что если у нее и был
любовник, то разве что сам король; кстати, если верить слухам, так оно и
было. К тому же, сударыня, - прибавила она, - миледи исполняла настоящий
турецкий танец, все лорды и вельможи подтвердили это, один же из них,
побывавший в Турции, клялся, что своими глазами видел, как его там танцуют.
Нет, нет, это вам не парижская актерка! Да и само имя "Роксана", точно,
турецкое.
- Хорошо, - возразила я, - но ведь у миледи на самом деле было другое
имя?
- Совершенно верно, сударыня. Это так. Мне известно настоящее имя
миледи, и я прекрасно знаю ее семью; ее зовут не Роксана, вы правы.
Этим она меня вновь обескуражила, потому что я не смела спросить у нее
истинное имя Роксаны из страха, как бы не оказалось, что девчонка и в самом
деле в стачке с дьяволом и дерзко назовет мое имя в ответ; мои опасения, что
она каким-то образом добралась до моей тайны, становились с каждой минутой
основательнее, хоть я ума не приложу, как ей это удалось.
Словом, от этого разговора мне сделалось сильно не по себе, и я
пыталась положить ему конец, но безуспешно, ибо капитанша всячески
подбадривала и подстрекала свою названную сестру продолжать рассказ, в своем
неведении полагая, что он доставляет равное удовольствие всем слушателям.
Время от времени моя квакерша вставляла свои замечания; так, она
сказала, что эта леди Роксана, должно быть, дама весьма предприимчивая и
если и проживала когда в Турции, то, наверное, была на содержании у
какого-нибудь важного паши. Но моя дочь всякий раз пресекала подобный
разговор и принималась неумеренно расхваливать свою бывшую хозяйку, славную
госпожу Роксану. Я же настаивала, что она была бесчестной женщиной, что
иначе быть не могло; но та и слышать не хотела - нет, нет, ее госпожа
обладала такими высокими качествами, что, коротко говоря, одни лишь ангелы
могли с ней сравниться! И однако, несмотря на все, что она могла привести в
ее похвалу, по ее же рассказам, выходило, что госпожа эта держала не больше
не меньше как игорный дом; или, как это стало впоследствии называться, -
ассамблею светских развлечений.
Как я уже сказывала, все это время я сидела, словно на угольях.
Впрочем, повествование о Роксане не привело к моему разоблачению; я
позволила себе показать, что меня огорчает существующее якобы сходство между
мною и этой веселой дамой, о которой, несмотря на восторженный тон, в каком
о ней говорила рассказчица, я отозвалась с осуждением.
Однако впереди меня ожидало большее испытание. В простоте душевной моя
квакерша обратилась ко мне со словами, от которых мои муки возобновились с
прежней силой.
- Не находишь ли ты, - сказала она, - что, судя по описанию, наряд той
дамы как две капли воды схож с твоим? Да, сударыня (это уже капитанше), у
нашей миледи имеется турецкий или персидский наряд, и даже еще богаче, я
думаю, чем тот, о котором здесь говорилось.
- Ну нет, - возразила моя девица. - Богаче платья моей госпожи быть не
может! Оно было все расшито золотом и бриллиантами, а головной убор - не
помню, он как-то назывался по-особенному, - так и сверкал; столько в нем
было драгоценных камней, да и в волосах тоже!
Никогда прежде присутствие доброго моего друга квакерши не бывало мне в
тягость, но в эту минуту я дала бы несколько гиней, чтобы от нее отделаться;
ей показалось любопытным сравнить оба наряда, и она с полным простодушием
принялась описывать мой; больше же всего я боялась, как бы она не вздумала
заставить меня показать его, на что я решила ни в коем случае не
соглашаться. До этого, впрочем, дело не дошло, и квакерша лишь попросила мою
девицу описать тюрбан, или головной убор; та описала его с большим
искусством, а квакерша и скажи, что мой тюрбан точь-в-точь такой же! После
того как, к величайшей моей досаде, был обнаружен еще ряд подобий между
туалетом Роксаны и моим, дамы не преминули обратиться ко мне с просьбою
показать мой наряд; всеобщее желание его увидеть было так сильно, что они
сделались просто назойливы.
Я всячески отнекивалась, но затруднялась найти предлог для отказа, как
вдруг мне пришло в голову сказать, что наряд мой вместе с другими платьями,
в коих у меня, меньше всего надобности, уложен в сундук, который я
подготовила для отправки на судно; зато, если мы в самом деле поплывем в
Голландию вместе (чего я ни в коем случае решила не допускать), тогда,
сказала я, как только я разберу вещи, я сама явлюсь перед ними в этом
наряде; но только, прибавила я, не ждите, чтобы я вам сплясала в нем, как
эта ваша леди Роксана.
Уловка моя удалась вполне, и я наконец вздохнула свободнее. Словом, -
чтоб не затягивать рассказа, - я выпроводила своих гостей (правда, на целых
два часа позже, чем мне бы того хотелось).
Как только они ушли, я кинулась к Эми и дала выход своему исступлению,
пересказав ей все, что было; вот видишь, сказала я ей, сколько вреда
причинил один твой неосторожный шаг и как из-за него мы чуть было не попали
в такую беду, из какой нам, верно, никогда бы уже не выбраться! Эми и сама
расстроилась не меньше меня и, в свою очередь, дала выход чувствам,
принявшись честить мою злополучную дочь на все лады, называя ее проклятой
девчонкой, дурой (а то и еще более крепкими прозвищами). Но тут вошла моя
добрая, честная квакерша и положила конец нашему разговору.
- Ну, вот, - говорит она с улыбкой (ибо ей всегда была свойственна
спокойная веселость духа), - наконец-то ты избавилась от своих гостей! Я
пришла тебя с этим поздравить, ибо видела, что они сильно тебя утомили.
- Что верно, то верно, - сказала я. - Эта глупенькая девица совсем нас
замучила своими кентерберийскими историями {123}; мне казалось, что этому
конца не будет.
- Она, однако же, как я заметила, ни минуты от нас не скрывала, что
была всего лишь судомойкой.
- Да, да, - сказала я, - судомойкой в игорном доме или притоне, да еще
в том конце города; нашла, чем хвастать перед нами, добропорядочными
горожанками!
- А мне все сдается, - сказала квакерша, - что она поведала нам всю эту
длинную историю неспроста; у нее, должно быть, что-то на уме. Да-да, я не
сомневаюсь, что это так!
"Если ты не сомневаешься, - подумала я, - то я уж и подавно не
сомневаюсь; но только по мне было бы несомненно лучше, если бы ты
сомневалась".
- Что же у нее может быть на уме? - спросила я вслух. - "Да и когда
придет конец моим тревогам?" (это, разумеется, про себя). Затем я принялась
расспрашивать мою милую квакершу, что она имеет в виду и отчего ей кажется,
будто за речами молодой девушки непременно что-то кроется.
- И какой такой толк ей в том, чтобы все это рассказывать мне? -
заключила я.
- Помилуй, - возразила добрейшая квакерша, - если у нее есть какие виды
на тебя, то это не мое дело, и я вовсе не намерена что-либо у тебя
выпытывать.
Слова ее меня встревожили еще больше: не то, чтобы я боялась довериться
этому добродушнейшему существу, даже если бы она и заподозрила правду, но
моя тайна была такого рода, что я не хотела бы ее поверять никому. Однако,
как я сказала, ее слова меня немного напугали; поскольку я от нее до сих пор
таилась, мне хотелось бы и на будущее сохранить свою тайну, впрочем, она
кое-что почерпнула из речей моей девицы и смекнула, что все это имеет прямое
касательство ко мне; следовательно, мои ответы вряд ли могли удовольствовать
столь проницательную душу. Два обстоятельства, правда, служили мне некоторым
утешением: первое, что моя квакерша не отличалась любопытством и не
стремилась что-либо разнюхать, а второе, что, даже если бы она узнал" все,
то не стала бы мне вредить. Но, как я уже сказала, она не могла пропустить
мимо ушей кое-какие совпадения, такие, как, например, имя госпожи Эми и
подробное описание турецкого наряда; ведь в свое время, как уже говорилось
выше, я показывала его моей доброй квакерше, и он произвел на нее изрядное
впечатление.
Конечно, я могла бы обратить все дело в шутку и тут же при квакерше
приняться поддразнивать Эми, допрашивая ее, у кого же это она жила до меня?
Но, к несчастью, мы не раз при квакерше говорили о том, как давно Эми
находится у меня в услужении, и - что хуже того - я как-то обмолвилась, что
некогда проживала на Пел-Мел; так что слишком уж много получалось
совпадений. Одно обстоятельство, впрочем, было в мою пользу, а именно
рассказы девчонки о богатстве, которого якобы достигла госпожа Эми; по ее
словам, у той даже имелся собственный выезд. А так как женщин, носивших
фамилию "Эми", сколько угодно, не было оснований думать, что моя служанка
Эми и есть та самая госпожа Эми, фаворитка леди Роксаны. Ведь моя Эми,
разумеется, держать собственный выезд не была в состоянии; так что если у
нашей, милой и доброй квакерши и зародились какие подозрения, то они должны
были тут же рассеяться.
- Но что было труднее всего - это выбить из головы квакерши мысль,
будто у моей девицы что-то на уме. Это ее убеждение встревожило меня не на
шутку, тем более, когда она сообщила, что, описывая мой турецкий наряд, она
заметила у девушки все признаки душевного волнения, которое еще больше
усилилось после того, как я, несмотря на их просьбы, не захотела его
показать. По наблюдениям квакерши, та несколько раз была на грани того,
чтобы выдать свое смятение, и на глаза у нее навертывались слезы; кроме
того, она, квакерша, даже слышала, как та пробормотала что-то себе под нос -
то ли, что она уже все знает, то ли что вскоре узнает, - толком квакерша
расслышать не могла. После же моих слов, что турецкий наряд уже уложен и что
я его покажу, когда прибудем в Голландию, та будто бы произнесла вполголоса,
что ради одного этого она непременно поедет с нами.
Когда квакерша закончила свой рассказ, я сказала:
- Я тоже заметила кое-какие странности в разговоре и повадках этой
девицы, а также, что она, по всей видимости, отличается неумеренным
любопытством. Вместе с тем я, хоть убей, не понимаю, к чему клонились ее
разговоры!
- Не понимаешь? - воскликнула квакерша. - Но ведь это совершенно ясно:
она подозревает, что ты - та самая Роксана, которая плясала в турецком
наряде, однако полной уверенности у нее в том нет.
- Неужто она может так думать? - возразила я. - Да если бы я это знала,
я бы ее мигом успокоила.
- Разумеется, думает! - подхватила квакерша. - Да я сама, сказать по
чести, начала было склоняться к тому же. Но, видя, что ты не придаешь
никакого значения ее словам, а также из твоих замечаний, уверилась в
противном.
- И вы могли так подумать? - спросила я в сердцах. - Это весьма для
меня прискорбно. Как, неужели вы могли принять меня за актерку за
французскую комедиантку?
- Помилуй, - отвечала мой честный, добрый друг квакерша. - К чему
преувеличивать? Когда я услышала, что ты ее осуждаешь, я поняла, что этого
не могло быть. Но как было не подумать, когда она описала точь-в-точь твой
турецкий наряд, с тюрбаном и драгоценными каменьям, и когда назвала твою
служанку именем Эми и привела еще несколько сходных обстоятельств? Кабы ты
сама не опровергла ее слов, я бы, не задумываясь, решила, что речь идет о
тебе; но как только ты заговорила, я заключила, что здесь ошибка.
- Это очень мило с вашей стороны, - сказала я, - и я премного вам
обязана за ваше доброе обо мне мнение; но, очевидно, эта балаболка его не
разделяет.
- То-то и оно, - подхватила квакерша. - Она должно быть, дурно о тебе
судит, ибо, по-видимому, твердо стоит на том, что Роксана и ты - одно лицо.
- Неужели? - спросила я.
- О да, - ответила квакерша, - и она непременно к тебе наведается еще
раз.
Коли так, - сказала я, - то придется мне ее осадить.
- Нет, не придется, - возразила моя добродушная, услужливая квакерша. -
Я избавлю тебя от этой заботы и осажу ее сама. Я больше не допущу ее до
тебя.
Доброта ее меня чрезвычайно растрогала, но я не представляла себе, как
ей удастся осуществить свое намерение; между тем одна мысль, что мне, быть
может, придется снова встретиться с этой девицей, повергала меня в отчаяние.
Ведь я не могла предугадать заранее, в каком та будет расположении Духа в
тот день, когда задумает ко мне заявиться, а следовательно, не могла заранее
решить, как себя с нею держать. Однако квакерша, мой верный друг и
утешитель, сказала, что твердо решилась избавить меня от нее, видя, сколь
она назойлива и сколь тягостно мне ее общество. Впрочем, об этом у меня
скоро будет случай рассказать подробнее, ибо моя девица зашла даже дальше,
нежели я могла предположить.
Между тем, как я уже говорила, пора было принять меры к тому, чтобы
отменить наше путешествие; и вот, однажды утром, когда муж мой одевался, а я
еще лежала в постели, я завела с ним разговор. Я пожаловалась на сильное
недомогание; а так как внушить ему что бы то ни было не составляло для меня
труда, ибо он верил каждому моему слову, я повернула дело так, что, - не
сказав того прямо, - он мог понять из моих слов, будто я затяжелела. Все это
я проделала так ловко, что он перед тем, как выйти из, спальни, подсел ко
мне и заботливым голосом заговорил о моем состоянии; он и сам заметил,
сказал он, что я последнее время стала часто недомогать, и подумал, не
тяжела ли я; если это так на самом деле, он несказанно рад, сказал он; но в
таком случае заклинает меня хорошенько поразмыслить, прежде чем отважиться
на морское путешествие; быть может, лучше отложить нашу поездку в Голландию,
ибо морская болезнь или, чего доброго, буря могут оказаться весьма
губительны в моем состоянии. Наговорив мне при этом тысячу нежных слов,
какие говорят нежнейшие супруги, он заключил свою речь просьбой, чтобы,
покуда все не кончится, я и не думала о путешествии; напротив, сказал он,
ему бы хотелось, чтобы на время родин я оставалась здесь, где, как нам обоим
известно, я могу рассчитывать на прекрасный уход и прочее.
Мне только того и нужно было, ибо у меня, как вам то известно, имелась
тысяча причин отложить плавание, тем более, что мне грозило общество этой
девицы; но я предпочитала, чтобы мысль эта исходила от него, а не от меня;
так оно и получилось. Я даже позволила себе немного поломаться, сделав вид,
будто недовольна. Мне, невыносима мысль, сказала я, что я могу оказаться
помехой в его предприятиях и нанести ущерб его делам; ведь он нанял для нас
пассажирскую каюту и, вероятно, уплатил часть денег вперед, да еще и
зафрахтовал корабль под свои товары; и если он теперь от всего откажется, то
и сам понесет убыток, да и капитану причинит урон.
Все это такие пустяки, сказал он, что и говорить о них нечего, и умолял
меня не принимать этого в расчет. Что до капитана, то, когда тот узнает о
причине, вынудившей нас отказаться от поездки, он, конечно, не будет в
претензии. А если и придется выплатить неустойку, то размеры ее весьма
незначительны.
- Ах, мой друг, - возразила я, - но ведь я не говорю тебе, что я
тяжела, да и не могу этого утверждать наверное; хороша же я буду, если в
конце концов окажется, что это не так! К тому же, - сказала я, - эти две
дамы, жена капитана и его свояченица, они ведь рассчитывают, что я поеду, и
делают соответствующие приготовления, и все это из любезности ко мне, - что
же я скажу им?
- Да что, мой друг, - отвечает он, - если окажется, что, против моих
чаяний, ты не брюхата, то невелика беда; задержка наша в Лондоне на
три-четыре месяца не причинит мне ущерба, и мы можем ехать, как только
уверимся, что ты не брюхата, а коли окажется, что брюхата, поедем после
того, как ты разрешишься от бремени; что до капитанши и ее сестрицы,
предоставь это мне, я устрою так, что, никакой обиды не будет. Я попрошу
капитана открыть им причину, и вот увидишь, все будет хорошо.
Большего мне и желать было нечего, и на этом я покуда успокоилась.
Правда, мысль о дерзкой девчонке меня еще заботила, но коль скоро
путешествие наше откладывается, думала я, то и с нею покончено, и я даже
почувствовала, что могу вздохнуть свободнее. Я ошиблась, ибо она чуть меня
не погубила, и притом самым непредвиденным образом.
Мой муж, как мы о том договорились, повстречав нашего капитана, объявил
ему, что, к большому своему сожалению, должен его разочаровать, ибо
обстоятельства вынуждают его переменить планы, и его семья не будет готова
ехать в назначенный срок.
- Слышал о ваших обстоятельствах, сударь, - говорит ему на это капитан.
- Оказывается, у вашей супруги на одну дочь больше, чем она думала. Ну что
ж, поздравляю вас, сударь.
- Что вы хотите сказать? - спрашивает мой супруг.
- Да ничего особенного, - отвечает капитан. - Просто я слышал, как мои
дамы судачат за чаем, и понял из их разговоров лишь то, что вы из-за этого
не намерены со мною плыть, о чем я весьма сожалею. Ну, да, вам видней, -
прибавил капитан, - а я не охотник совать нос в чужие дела.
- Как бы то ни было, - продолжает мой муж, - я должен возместить вам
убыток, который причинил, нарушив уговор, - и с этими словами достает
деньги.
- Помилуйте, - отвечает капитан, - это совершенно лишнее.
Некоторое время каждый старался превзойти другого в великодушии; но в
конце концов мой супруг настоял на своем и вручил ему три или четыре гинеи.
На этом и кончился их разговор, и они уже не возвращались к тому, с чего он
начался.
Мне, однако, несладко было все это слушать, ибо отныне тучи начали надо
мною сгущаться, и, словом, опасность грозила мне со всех сторон. Муж передал
мне слова капитана, но, к великому счастью, решил, что тот слышал звон, да
не знает, где он, и, пересказывая ему то, что узнал от других, все
перепутал; так как муж мой не понял, что хотел сказать капитан, да и
капитан, верно, сам не знал, что говорит, то он, то есть мой. муж, решил
слово в слово передать мне все, что ему наговорил капитан. О том, как мне
удалось скрыть от мужа расстройство чувств, в какое меня поверг его рассказ,
я сейчас расскажу, но перед этим я хочу сказать, что если мой муж не понял
капитана, а капитан - самого себя, то я зато прекрасно поняла их обоих, и,
сказать по чести, встревожилась пуще прежнего. Но тут мне на выручку пришла
моя изобретательность, благодаря которой мне удалось на время отвлечь
внимание мужа: мы с ним сидели за маленьким столиком подле камина, я
потянулась за ложкой, которая лежала на противоположном конце стола, и, как
бы от неловкости, сбросила при этом одну из зажженных свечей; тотчас вскочив
со стула, я подхватила горящую свечу прежде, чем та упала на пол.
- Ах, - закричала я. - Я испортила свое платье, я закапала весь подол
воском!
Таким образом, у меня был предлог оборвать разговор с мужем и позвать
Эми. А так как Эми не сразу пришла на мой зов, я сказала мужу: "Друг мой, я
должна сбегать наверх и сиять платье, чтобы Эми его тотчас почистила". Муж
тоже встал из-за стола, подошел к шкафу, в котором у него хранились деловые
бумаги и книги, снял с полки одну из книг и погрузился в чтение.
Как я была счастлива ускользнуть! Я тотчас побежала к Эми и застала ее
одну в комнате.
- Ах, Эми! - вскричала я. - Мы погибли.
Едва промолвив эти слова, я разрыдалась и долгое время не могла
говорить дальше.
Не могу удержаться, чтобы не рассказать, что все эти происшествия
навели меня на благочестивые размышления. Я была поражена этим новым
свидетельством справедливости всеблагого промысла, пекущегося обо всех делах
человеческих (причем не только у великих, но и у малых мира сего); случай,
какого нельзя предвидеть заранее, рассуждала я, способствует тому, что самые
тайные преступления становятся явными.
И еще мне пришло в голову, как справедливо, что грех и позор постоянно
следуют друг за другом по пятам; что они не только сопутствуют друг другу,
но - как причина и следствие - неразрывно связаны между собою; возникни где
преступление, тотчас за ним вслед явится огласка, и точно так же, как
человеку не дано скрыть первое, ему невозможно избежать последней.
- Что мне делать, Эми? - сказала я, как только почувствовала себя в
силах говорить. - Что будет со мною?
И снова разрыдалась с такой силой, что долго не могла продолжать. Эми
была вне себя от испуга, но не знала, в чем дело; она принялась уговаривать
меня успокоиться, перестать рыдать и поведать ей все.
- Подумайте, сударыня, - увещевала она меня, - неровен час, придет
хозяин и увидит, в каком вы огорчении, увидит, что вы плакали, и, уж
конечно, захочет знать причину ваших слез.
- Ах, она ему известна и так, - прервала я ее. - Он знает все! Все
обнаружилось, и мы погибли!
Мои слова поразили Эми как громом.
- Возможно ли, сударыня? - воскликнула она. - Коли так, то мы в самом
деле погибли; но это немыслимо, этого не может быть.
- Увы, - отвечала я, - не только может, но и есть.
И, понемногу успокаиваясь, я рассказала ей, как муж мой повстречал
капитана и что тот ему сказал. Эми пришла в такое неистовство, что стала
плакать, браниться, выкрикивать проклятья, как безумная, затем - укорять
меня за то, что я не дозволила ей убить девчонку, как она в свое время
предлагала, твердя, что я сама себя погубила, и все в таком роде. Но я и
теперь не соглашалась на то, чтобы ее убили. Одна мысль об этом была мне
нестерпима.
Так, в междометиях и бессмысленных восклицаниях прошло около получаса,
и мы ничего, конечно, за это время не придумали. Ибо, чему суждено случиться
помимо нашей воли, того не предотвратить, а следовательно, и нам было
неоткуда ждать спасения. Облегчив несколько душу слезами, я вспомнила, что
меня внизу ждет супруг, которого я покинула под тем предлогом, что якобы
перепачкала платье воском. Итак, я переоделась и спустилась к нему.
Посидев некоторое время с ним и заметив, что он, против моих ожиданий,
не возвращается к своему рассказу, я несколько приободрилась и сама ему о
нем напомнила.
- Друг мой, - сказала я, - своей неловкостью я прервала твой рассказ,
может, ты его продолжишь?
- О чем? - спрашивает он.
- Да о капитане, - говорю я.
- Да больше, собственно, ничего и не было, - ответил он. - Это все, что
я знаю; капитан передал мне какие-то слухи, которые он сам хорошенько не
понял, да и пересказал-то он лишь обрывки этих слухов, а именно, что, будучи
тяжела, ты не можешь предпринять морское путешествие.
Я убедилась, что мой супруг так ничего и не понял, а решил, что ему
передали сведения, которые, пройдя через несколько рук, дошли до него в
искаженном виде, и что сущность этих слухов заключалась в том, что ему уже и
без того было известно, а именно, что я брюхата; что же касалось его, то он
очень надеялся, что слухи эти основательны.
Его неведение было для меня истинным бальзамом, и в душе я заранее
проклинала всякого, кто попытается открыть ему глаза; поскольку он не
проявил желания вникать в эту историю дальше, считая, что она и яйца
выеденного не стоит, я не упорствовала; по всей видимости, сказала я, жена
капитана что-то ему обо мне говорила, а он слушал ее вполуха; быть может,
она затем принялась сплетничать о ком-нибудь другом, и у него все
перемешалось в голове. Таким образом, все сошло как нельзя лучше, и я могла
не опасаться, что супругу что-либо известно; то, чего я больше всего
страшилась, мне не грозило. Однако две заботы не оставляли меня: первая, как
бы мой муж не повстречался с капитаном снова и они не продолжили тот
разговор, и вторая - как бы моя неугомонная и дерзкая девица вновь меня не
посетила; в последнем случае следовало во что бы то ни стало помешать ее
встрече с Эми. Это было первейшей нашей задачей, ибо исход подобной встречи
был бы для меня не менее роковым, чем если бы девица знала всю мою историю с
начала до конца.
Что касается первого моего опасения, я знала, что капитан пробудет в
городе не более недели, так как он уже погрузил товары и судно его, снявшись
с якоря, плыло к устью Темзы, а следовательно, капитан должен был в самое
короткое время на него вступить; поэтому ближайшей моей заботой было увезти
мужа на несколько дней куда-нибудь за город, дабы предотвратить всякую
возможность такой встречи.
Я ломала голову, куда нам ехать, и наконец остановила выбор на
Нортхолле {124} - не потому, сказала я, что намерена пить целебные воды, а
затем, что тамошний воздух мне кажется полезным для моего здоровья. У мужа
моего была только одна мысль - как бы лучше мне угодить, поэтому он тотчас
согласился и велел заложить карету на следующий же день; но, когда мы
обсуждали с ним все эти дела, он обронил одно страшное для меня замечание,
которое лишало мое предприятие всякого смысла: он сказал, что предпочел бы
ехать не с самого утра, так как ему нужно до отъезда повидаться с капитаном,
дабы дать тому кое-какие письма; с этим делом, сказал он, ему удастся
управиться к полудню.
- Помилуй, друг мой, как тебе будет угодно, - отвечала я. Однако это
было с моей стороны чистое лицемерие, и голос мой был в полнейшем разладе с
сердцем, ибо я про себя положила помешать этому свиданию во что бы то ни
стало.
Поэтому вечером, незадолго перед тем, как лечь, я сказала, что
передумала и хотела бы вместо Нортхолла ехать в другое место, да только
боюсь, как бы это не расстроило его дел. Он спросил, куда же мне угодно
ехать. Я с улыбкой отвечала, что не скажу, дабы не вынуждать его менять его
собственных планов. Он отвечал мне тоже с улыбкой, - но только бесконечно
более искренней, чем моя, - что у него нет столь значительных дел, кои могли
бы ему помешать ехать со мной куда только мне будет угодно.
- Да, но ведь ты хотел перед отъездом переговорить с капитаном, -
сказала я.
- Это так, - сказал он и задумался. - Впрочем, я могу написать записку
своему поверенному и попросить его зайти к нему вместо меня; мне
всего-навсего надо подписать накладные, а это и он может сделать.
Когда я убедилась, что одержала победу, я стала жеманничать и ломаться.
- Друг мой, - сказала я, - не откладывай из-за меня свои дела хотя бы и
на час, прошу тебя! Я могу повременить со своей поездкой и неделю, и две,
лишь бы не причинить ущерба твоим делам.
- Ну, нет, мой друг, - возразил он. - Я не допущу, чтобы ты прождала
меня и часу, ибо через доверенное лицо я могу вести все свои дела, кроме дел
с моей собственной женушкой.
С этими словами он крепко обнял и поцеловал меня. Кровь так и бросилась
мне в лицо, когда я подумала, как искренне, с какою ласковостью этот
добросердечный джентльмен обнимает самое презренное и лицемерное существо,
какое когда-либо обнимал честный человек! Он был весь нежность, доброта,
искренность; я вся - притворство и обман; все, что я говорила и делала, было
построено на расчете и уловках, имеющих целью скрыть жизнь, исполненную
греха и порока, и помешать мужу обнаружить, что он держит в своих объятиях
дьявола в женском обличье, что все мои поступки в течение двадцати пяти лет
были чернее самого черного закоулка преисподней, что все мое существование
было цепью преступлений и что всякий честный человек, узнав о них, не мог бы
не возненавидеть меня и даже самый звук моего имени. Что делать? Переменить
свое прошлое я не могла, и единственное, что мне оставалось, - это быть
такой, какою я сделалась в последнее время, а прежнюю себя предать забвению;
это было единственное, чем я могла его вознаградить, - не покидать впредь
стези добродетели, на которую я вступила. Но, как ни тверда была моя
решимость, полной уверенности, что ее не поколеблет достаточно, сильный
соблазн, если таковой встретится (как оно впоследствии и случилось), у меня
не могло быть. Об этом, впрочем, речь впереди.
После того, как мой муж с такой предупредительностью отказался ради
меня от своих планов, мы положили выехать на следующий день поутру. Я
предложила мужу, если только он не возражает, поехать в Тэнбридж {125};
будучи покорен моей воле во всем, он охотно с этим согласился, прибавив,
однако, что если бы я не назвала Тэнбридж, он предложил бы Ньюмаркет {126},
где, сейчас находится двор и можно увидеть, много интересного. Я еще раз
слукавила, сделав вид, будто согласна ехать туда, раз ему это угодно, меж
тем как на самом деле я бы и за тысячу фунтов не рискнула показаться в
месте, где пребывает двор и где столько людей могли меня узнать. Поэтому,
поразмыслив, я сказала мужу, что в Ньюмаркете, по всей видимости, будет
очень много народу и мы вряд ли найдем, где остановиться; что до меня,
прибавила я, то ни двор, ни толпа не представляются мне интересным
развлечением, и если бы я поехала, то только ради него; если же он не
возражает, продолжала я, то мне кажется лучше отложить поездку в Ньюмаркет
до другого времени; так, когда мы поплывем в Голландию, мы отправимся из
Гарвича и можем перед тем завернуть в Ньюмаркет и Бери и оттуда двинуться к
морю через Ипсвич {127}. Мне без труда удалось его отговорить, как, впрочем,
всегда удавалось отговаривать от всего, что было мне не по душе. Итак, с
величайшей готовностью, какую только можно вообразить, он заверил меня, что
на следующий день с самого утра мы с ним отправимся в Тэнбридж. Я
преследовала двоякую цель - во-первых, помешать моему супругу видеться с
капитаном, а во-вторых, самой поскорее убраться - на случай, если эта
дерзкая девчонка, которая отныне сделалась для меня хуже чумы, вздумает, как
полагала моя квакерша (и как оно и случилось несколько дней спустя после
моего отъезда), вновь меня проведать.
Итак, поскольку отъезд мой был делом решенным, мне теперь предстояло
научить моего верного друга - я имею в виду квакершу, - что сказать злодейке
(ибо отныне она в самом деле сделалась моим злым гением) и как с ней
обращаться, если она повадится сюда ходить.
Я подумывала оставить в помощь квакерше также и Эми, ибо она отличалась
замечательной находчивостью в трудных обстоятельствах, да и сама Эми
уговаривала меня ее оставить. Однако, не знаю почему, какие-то скрытые силы
в моей душе этому воспрепятствовали; я не могла на это решиться из страха,
как бы жестокосердая негодница не разделалась с моею дочерью, а одна мысль
об этом была невыносима моей душе; впрочем, впоследствии, как о том будет
рассказано подробнее, Эми удалось осуществить свой замысел.
Это верно, что я жаждала избавиться от своей дочери, как жаждет больной
избавиться от лихорадки, что треплет его уже более трех суток; и если бы та
нашла смерть честным, как я это называла, путем, иначе говоря, если бы
умерла от какого-нибудь недуга, я бы не слишком много слез пролила над ее
могилой. Но я не настолько закоснела в злодеяниях, чтобы пойти на прямое
убийство, тем более на убийство родного дитяти, нет, я и в мыслях не имела
столь чудовищного намерения! Но, как я уже сказала, Эми все это проделала
впоследствии без моего ведома, за что я ее прокляла всей душой - и это все,
что мне оставалось; ведь если бы я набросилась на Эми, я бы погубила себя
окончательно. Впрочем, эту трагическую историю следует рассказать
пространней, а сейчас для нее нет места. Возвращаюсь к моему отъезду.
Милый мой друг квакерша была женщиной весьма доброй, но при этом и
чрезвычайно правдивой. Для меня она была готова на все, что не выходит за
пределы честности и добропорядочности. Она просила меня даже не сообщать ей
о моем местопребывании, дабы с чистой совестью сказать моей девице, если та
придет, что оно ей неизвестно; для вящей убедительности я разрешила квакерше
сказать, что из моих разговоров с мужем она поняла, будто мы намеревались
ехать в Ньюмаркет. Это квакерше понравилось. В остальном я предоставила ей
действовать по ее собственному усмотрению; единственное, о чем я ее
попросила, - это не поощрять девчонку, если та вздумает распространяться о
своем житье на Пел-Мел; напротив, говорила я, следует ей дать понять, что
все мы были в некотором недоумении, слыша, с каким видимым удовольствием она
смакует подробности этого житья; я просила ее сказать также, что миледи (то
есть я) отнюдь не в восторге от того, что в ней находят сходство с какой-то
куртизанкой, актеркой и так далее. Быть может, сказала я, такая отповедь
заставит ту в дальнейшем попридержать свой язычок. Хоть я и не сказала моей
квакерше, как адресовать ко мне письма, у ее служанки я, однако, оставила
для нее запечатанный конверт с адресом, по которому она могла снестись с
Эми, а таким образом и со мною.
Дня через два или три после моего отъезда моя неугомонная девица
притащилась к дому квакерши справиться о моем здоровье, узнать, намерена ли
я ехать и так далее. Мой преданный друг квакерша оказалась на ту пору дома и
приняла ее весьма холодно, в дверях: леди, которую та, имеет в виду, сказала
она, уехала.
Обескураженная таким приемом, девица поначалу некоторое время мялась в
дверях, соображая, что бы такое сказать, однако, заметив выражение
принужденности на лице квакерши, словно та только и ждет, как отделаться от
гостьи и закрыть за нею дверь, она почувствовала себя уязвленной. Между тем
осторожная квакерша не пригласила ее в дом оттого, что опасалась, как бы
девица, обнаружив, что они одни, не сделалась слишком развязной; к тому же,
рассудила она, чем холоднее она ее примет, тем это будет приятнее для меня.
Однако от нее не так-то легко было отвязаться. Поскольку ей не удалось
поговорить с миледи, сказала нежеланная гостья, то, быть может, она (то есть
квакерша) согласится выслушать ее? На это моя квакерша учтиво, но холодно
пригласила ее войти, а той только того и надо было. Заметьте: квакерша
повела ее не в парадную гостиную, где мы принимали ее в первый раз, когда
она приходила с капитаншей, а в маленькую прихожую, служившую лакейской.
С первых же слов девчонка не постеснялась дать понять, что не верит,
будто меня нет дома, и думает, что я просто не желаю показываться на люди;
затем принялась с жаром просить разрешения сказать мне всего два словечка;
просьбы ее перешли в мольбы, а затем последовали слезы.
- Мне весьма прискорбно, - сказала добрейшая квакерша, - что ты столь
низкого обо мне мнения и полагаешь, что я способна солгать и сказать тебе,
будто миледи уехала из дома, если бы это было не так!
Уверяю тебя, что я никогда не позволяю себе такого; да и сама леди ***,
насколько мне известно, не стала бы просить меня о подобной услуге. Если бы
она была дома, я бы так и сказала.
Та ничего на это не возразила, но только сказала, что ей надобно со
мной поговорить о деле чрезвычайной важности, после чего расплакалась пуще
прежнего.
- Я вижу, ты в большом горе, - говорит ей квакерша. - И рада была бы
тебе помочь, но поскольку тебя ничто не в состоянии утешить, кроме свидания
с леди ***, то я бессильна.
- Я все же надеюсь на вашу помощь, - говорит та. - Право же, мне
необходимо с ней поговорить, иначе я погибла.
- Мне очень прискорбно это слышать, - говорит квакерша. - Но, коли так,
зачем ты не поговорила с нею, когда вы были здесь с женой капитана?
- С глазу на глаз поговорить с нею у меня не было случая, - отвечает
та, - а при всех говорить было нельзя; кабы только мне удалось остаться с
нею наедине, я бы бросилась к ней в ноги и испросила ее благословения.
- Какие странные речи! - говорит квакерша. - Я не понимаю смысла твоих
слов.
- Ах! Если в вас есть капля великодушия или жалости, будьте мне другом,
- говорит она, - не то я погибла, совершенно погибла!
- Твоя горячность меня пугает, - говорит квакерша, - ибо истинно тебе
говорю, я не понимаю тебя.
- Ах, но ведь она моя матушка! - говорит та. - Моя родная мать! И не
хочет признать меня своею дочерью.
- Твоя матушка? - повторяет квакерша, приходя в большое волнение. - Что
ты хочешь этим сказать?
- Да только то, что говорю, - отвечает она. - Говорю вам, это моя
родная матушка, и только не желает меня признать.
Проговорив эти слова, девушка вновь заливается слезами.
- Не желает тебя признать? - повторила чувствительная квакерша и сама
заплакала. - Но ведь она тебя не знает и никогда прежде не видела.
- Да, она меня, должно быть, и в самом деле не узнала, - говорит
девица. - Но я-то ее знаю, и я знаю, что она - моя мать.
- Мыслимое ли дело! - говорит квакерша. - У тебя что ни слово, то
загадка. Не изволишь ли ты, наконец, объясниться как следует?
- Да, да, да, - говорит она, - сейчас я вам все объясню. Мне было
известно наверное, что это моя родная мать, и душа моя не знала покоя,
покуда я ее не разыскала. А теперь - потерять ее вновь, когда я только ее
нашла... да у меня сердце разорвется от горя!
- Но если она твоя мать, - спросила квакерша, - как же это возможно,
чтобы она тебя не узнала?
- Увы, - отвечала она. - Я была разлучена с нею в младенчестве, и она с
тех пор меня не видела.
- Стало быть, и ты ее не видела тоже?
- Ах, нет, - отвечала она. - Я-то ее видела, и частенько, ибо в
бытность ее леди Роксаной я служила у них в доме, но тогда ни я ее не
узнала, ни она меня. Но с той поры все это разъяснилось. Разве нет у нее
служанки по имени Эми?
Приметьте, этот вопрос застиг мою честную квакершу врасплох и к тому же
чрезвычайно ее изумил.
- Право же, - сказала она, - у миледи множество девушек в услужении, и
я не упомню все имена.
- Да, но ее камеристка, любимая ее служанка, - настаивала девица. -
Ведь ее зовут Эми, не так ли?
- Вот что, - нашлась вдруг квакерша. - Хоть я и не люблю, когда меня
допрашивают, но чтобы тебе не взбрело в голову, будто я что-то от тебя
утаиваю, то скажу тебе: каково истинное имя ее камеристки, я не знаю, не
только слышала, что хозяева называли ее Черри.
NB: В день нашего бракосочетания муж мой в шутку дал ей такое прозвище,
и мы так ее и стали с тех пор называть, так что квакерша сказала в некотором
смысле чистую правду.
Девица смиренно принесла свои извинения за нескромные расспросы,
сказав, что не имела в мыслях дерзить ей, либо допрашивать ее; она, мол,
измучена своим горестным положением и подчас сама не знает, что говорит; она
отнюдь не хочет причинить беспокойство, но только заклинает ее как
христианку и мать сжалиться над нею и по возможности помочь ей со мною
свидеться.
Передавая мне весь этот разговор, добросердечная квакерша призналась,
что трогательное красноречие бедной девушки разжалобило ее до слез; тем не
менее она была вынуждена сказать, что ей неизвестно, ни куда я уехала, ни по
какому адресу мне писать; однако, прибавила квакерша, если ей когда
доведется меня повстречать, она не преминет пересказать этот разговор, или,
во всяком случае, ту часть его, какую найдет нужной, и передать ей, то есть
девице, мой ответ, если я, в свою очередь, найду нужным таковой дать.
Затем квакерша позволила себе расспросить ее о кое-каких подробностях
этой, как она выразилась, воистину удивительной истории. И тогда моя девица,
начав с первых невзгод в моей жизни, которые одновременно были и ее первыми-
невзгодами, поведала историю своего несчастного детства и последующей службы
у леди Роксаны, как она величала меня, а также о помощи, какую ей оказывала
затем госпожа Эми; так, как Зми не отрицала, что была в услужении у ее
матери, а главное, что она же оказалась камеристкой леди Роксаны и вернулась
из Франции вместе с нею, то девица и вынесла из этих и кое-каких, других
обстоятельств твердое убеждение, что леди Роксана была ее родной матерью, и
не менее твердое убеждение в том, что леди ***, проживающая в ее доме (то
есть у квакерши), есть та самая леди Роксана, у которой она служила
судомойкой.
Добрый мой друг квакерша, на которую рассказ этот произвел сильное
действие, не знала, что отвечать; все же она слишком меня любила, чтобы
показать вид, будто ей поверила; во-первых, рассудила она, не было на то
непреложных оснований; во-вторых, если девица ...
