Даниэль Дефо. Счастливая куртизанка
страница №11
... мной случилось странное приключение, о котором лучше всего будетрассказать в этом месте моего повествования. Я выехала, как обычно, подышать
воздухом, вместе с моей квакершей; на этот раз мы доехали до леса в Эппинге
и возвращались в Лондон, как вдруг на дороге между Боу и Майл-энд {102}, нас
обогнали два всадника.
Они нас обогнали не оттого, чтобы неслись на рысях, а оттого, что наша
карета ехала очень тихо; они даже не взглянули в нашу сторону; их лошади шли
бок о бок, а седоки о чем-то увлеченно беседовали, обратив лицо друг к
другу; таким образом мне виден был затылок того, кто ехал рядом с каретой,
спутник же его был обращен ко мне лицом. Они проехали так близко, что я
отчетливо слышала их разговор - они говорили на голландском языке. Судите о
моем смятении, когда в дальнем от меня всаднике, в том, чье лицо было
обращено к карете, я узнала моего друга - голландского купца из Парижа!
Я пыталась скрыть свое смущение от доброй квакерши, но она оказалась
слишком опытной в делах подобного рода и тотчас меня спросила:
- Разве ты понимаешь голландский язык?
- Почему ты так думаешь? - возразила я.
- Да потому, что ты заметно взволнована речами этих людей, - ответила
она. - Наверное, они говорили о тебе.
- Право, дорогой друг, в этом ты ошибаешься, ибо, хоть я в самом деле
прекрасно понимаю их язык, говорят они всего лишь о кораблях да товарах.
- В таком случае, - возразила она, - один из них должен быть хороший
твой знакомый или что-нибудь в этом роде. Ибо, если язык твой не хочет в
этом признаться, достаточно взглянуть на твое лицо, чтобы понять, что это
так.
Я хотела было смело и дерзко солгать, сказав, что не знаю ни того, щи
другого, но, поняв, что это невозможно, сказала:
- Это верно, что один из них мне знаком - тот, что подальше, - но вот
уже двенадцатый год пошел с тех пор, как я его видела в последний раз.
- Ну что ж, - сказала она, - во всяком случае в ту пору он, должно
быть, не был тебе вовсе безразличен; иначе нынешняя встреча не произвела бы
на тебя столь сильного впечатления.
- Это верно, - сказала я. - Я и в самом деле несколько поражена тем,
что он здесь, я ведь думала, что он совсем в другой части света, и уверяю
вас, я никогда не видела его в Англии.
- Тем более вероятия, что он приехал сюда ради тебя.
- Ах, нет, - сказала я. - Время странствующих рыцарей прошло, и на
свете слишком много женщин, чтобы отправляться за ними в заморские земли.
- Как хочешь, а все-таки жаль, что он не мог разглядеть тебя, как ты
его.
- Нет, нет, - сказала я. - Мне этого совсем не надобно. Ну, да он меня
все равно не узнал бы в моем новом наряде, а уж о том, чтобы он не увидел
моего лица, я позабочусь сама.
С этими словами я закрыла лицо веером, она же, убедившись, что я не
шучу, оставила меня в покое.
Однако некоторое время спустя она возобновила разговор, но я продолжала
упорствовать, говоря, что не желаю ему показываться на глаза.
Наконец, я уступила ей в одном, признавшись, что, хоть я не желаю,
чтобы он знал, кто я и где я живу, я не прочь узнать, где он остановился,
только не знаю, как об этом справиться. Она поняла меня с полслова,
подозвала лакея, что стоял на запятках, и приказала ему не выпускать нашего
джентльмена из глаз, а когда наша кадета доедет до конца Уайтчепела,
спрыгнуть и следовать за ним по пятам, чтобы узнать, где он привязывает свою
лошадь и войти на этот постоялый двор и попытаться разузнать, кто он такой и
где проживает.
Лакей прилежно шел за ним и, увидев, что тот завернул в ворота
постоялого двора на Бишопсгейт-хилл {103}, успокоился, решив, что теперь
можно на время оставить преследование и заняться расспросами. Но не тут-то
было. Двор оказался сквозным, и вторые его ворота выходили на другую улицу;
всадники же проехали этим двором, не думая в нем оставаться. Словом, лакей
наш вернулся ни с чем.
Добрая моя квакерша была, казалось, еще более обескуражена, чем я, - во
всяком случае, она сильнее выражала свое разочарование. Она спросила лакея,
узнал ли бы он этого джентльмена, если бы вновь его увидел, и тот отвечал,
что держался так близко от него и так внимательно его разглядывал, стремясь
как можно лучше исполнить поручение, что наверняка бы его узнал, и уж, вне
всякого сомнения, узнал бы его лошадь.
Последний довод казался достаточно убедительным, и добрая квакерша, не
говоря мне о том ни слова, велела лакею дежурить на углу Уайтчепелской
церкви {104} каждый субботний вечер, ибо в это время городской люд обычно
выезжает туда прогуляться.
Лишь на пятую субботу слуга вернулся со своего дежурства с радостной
вестью, что ему удалось набрести на след нашего джентльмена; это был, как
выяснилось, французский купец голландского происхождения; он прибыл из
Руана, имя его ***, а остановился он у мистера *** на
Сент-Лоренс-Патни-хилл. Можете вообразить мое изумление, когда она вошла ко
мне вечером и сообщила все эти подробности, утаив лишь то, что сама
поставила лакея сторожить моего купца.
- А я нашла твоего голландского друга, - объявила она, - и могу тебе
сказать, где он.
Я так и вспыхнула.
- Значит, ты имеешь дело с нечистой силой, - строго сказала я.
- Нет, нет, - сказала она. - Я не вожу знакомства с лукавым; но что я
отыскала для тебя твоего приятеля, это правда.
И тут же сообщила его имя и улицу, на которой он живет.
Я вновь чрезвычайно удивилась, ибо представить себе не могла, каким
образом ей удалось все это разузнать. Впрочем, она не стала меня больше
мучить и рассказала все, как было.
- Ну, что ж, - сказала я, - ты очень добра, но право же, не стоило так
трудиться. Ибо я хотела все это знать из праздного любопытства. Ведь я ни за
что на свете за ним не пошлю.
- Это уж как тебе угодно, - отвечала она, и прибавила: - К тому же ты
совершенно права, что не хочешь мне больше ничего об этом сообщить - у тебя
нет особых оснований доверять мне свои тайны. А только, если бы ты мне
доверилась, я бы тебя никогда не предала.
- Ты очень добра, - сказала я. - И я тебе верю. Знай же, если я и
решусь за ним послать, я тебе скажу, да еще попрошу тебя помочь.
Тысячи сомнений одолевали меня все эти пять недель. Я была убеждена,
что не обозналась, что это был он самый (мой купец): слишком хорошо знала я
его и слишком ясно видела его лицо, чтобы ошибиться. Чуть ли не каждый день
я выезжала в своей карете, под тем предлогом, что хочу подышать воздухом, а
на самом деле - в надежде еще раз его увидеть, однако мне все не везло, и я
вдруг поняла, что так же далека от решения вопроса, как мне поступать, как и
прежде.
Ни в коем случае я не намеревалась ни посылать за ним, ни, если бы и
повстречалась с ним на улице, его окликнуть, - нет, говорила я себе, лучше
смерть! Точно так же, гордость не позволяла мне подстерегать его возле его
дома; словом, я пребывала в полнейшей растерянности - как быть, что делать?
К этому времени как раз и подоспело письмо от Эми, в котором она
рассказала о своей встрече с голландским шкипером; оно полностью
подтверждало сведения, какие она мне сообщила в предыдущем, и теперь уже не
оставалось места сомнениям: увиденный мною из окна кареты всадник был моим
голландским купцом. Но все равно самый изобретательный ум не мог бы мне
подсказать, как с ним заговорить, не роняя достоинства. Ибо откуда было мне
знать, каково его нынешнее положение? Холост ли он, или женат? Если женат,
говорила я себе, щепетильность этого человека такова, что, попадись я ему на
глаза, он и разговаривать со мною не станет и даже виду не подаст, что мы
знакомы.
Во-вторых, он совсем меня бросил, а для женщины нет худшего
оскорбления; он ведь ни на одно мое письмо не ответил; и, как знать, быть
может, его сердце по-прежнему для меня закрыто. Так что я решила Ничего не
предпринимать до более благоприятного случая, который, быть может, укажет
путь, какого мне следует держаться. Ибо в одном я была непоколебима - не
давать ему повода еще раз выказать мне пренебрежение.
В таком умонастроении, я пребывала еще три месяца, и наконец, не
выдержав, решила вызвать Эми, дабы рассказать ей о положении дел - и ничего
до ее возвращения не предпринимать. В ответ Эми написала, что постарается
прибыть как можно скорее, заклиная меня до ее возвращения не вступать ни в
какие переговоры - ни с ним, ни с кем-либо другим; о сути же того, что она
имела мне сообщить, она по-прежнему ничего не писала. Это меня огорчало до
глубины души - по разным причинам.
Однако, покуда шла эта моя переписка с Эми, причем ее ответа мне
приходилось ждать дольше обычного, что мне нравилось много меньше, чем ее
былое проворство, - так вот, за это время произошло следующее.
Однажды под вечер, примерно около четырех часов пополудни, когда я
сидела наверху в комнате своей любезной квакерши, весело болтая с ней о том,
о сем (ибо в ее обществе невозможно соскучиться), снизу вдруг раздался
нетерпеливый звонок; прислуга куда-то отлучилась, - и моя квакерша сама
побежала открыть дверь: на пороге стоял некий господин и с ним его лакей;
незнакомец пытался, по-видимому, произнести какие-то слова извинения,
которых моя подруга толком не разобрала, ибо говорил он на ломаном
английском языке. Он попросил дозволения видеть меня, назвав при этом имя,
под которым я проживала в этом доме (кстати сказать, совсем не то, какое я
носила в пору нашего с ним знакомства).
Квакерша отвечала со свойственной ей учтивостью, ввела его в
великолепную гостиную внизу и сказала, что пойдет узнать, принадлежит ли
названное им имя ее постоялице, после чего вновь к нему спустится.
Еще не зная даже, кто этот внезапный посетителе, я отчего-то,
всполошилась, ибо в душе предчувствовала все, что в дальнейшем и произошло
(откуда бывает такое, пусть нам объяснят господа ученые); когда же моя
квакерша поднялась и весело проворковала: "А вот и твой
французско-голландский купец пришел тебя проведать", я чуть не умерла, от
страха. Я не могла ни шевельнуться, ни вымолвить слова и так и сидела на
своем стуле, словно каменное изваяние. Она наговорила мне тысячу игривых
комплиментов, но я словно оглохла. Она не выдержала и принялась меня
тормошить.
- Ну что же ты, - приговаривала она. - Пора, наконец, прийти в себя.
Проснись! Ведь он меня ждет внизу. Что мне ему сказать?
- Скажи, что такой в твоем доме нет, - приказала я.
- Ну, нет, - сказала, она, - я так не могу, потому что ведь это
неправда; и потом я ему уже призналась, что ты наверху. Не упрямься же,
спустимся к нему вместе.
- Ни за что! - воскликнула я. - Ни за тысячу гиней!
- Ладно, я пойду скажу, что ты сейчас к нему спустишься.
И, не дожидаясь моего ответа, побежала вниз.
Миллион мыслей вихрем пронеслись в моей голове, когда она меня
покинула, и я так ничего не придумала. Надо было к нему выйти - ведь ничего
больше не оставалось - а вместе с тем я дала бы 500 фунтов за то, чтобы
избежать этой встречи; однако, если бы я от нее отказалась, я бы, наверное,
в следующий же миг согласилась дать еще 500 фунтов - лишь бы его повидать! Я
была полна колебаний и нерешительности: то, чего я жаждала всем сердцем,
едва оно становилось возможным, я тут же отвергала, а то, что я как будто
отвергала, являлось тем самым, ради чего я потратила 40 или 50 фунтов,
посылая Эми во Францию - наудачу, без тени надежды достичь желаемого; а ведь
вот уже полгода как я так была озабочена этим, что не знала покоя ни днем,
ни ночью, покуда Эми не предложила съездить за море и навести о нем справки.
Короче говоря, все мысли мои смешались и пришли в полный беспорядок.
Когда-то я его отвергла, затем от души в этом раскаивалась; после этого,
истолковав его молчание в дурную сторону, вновь его мысленно отвергла и
вновь об этом жалела. Теперь же, унизившись до того, что. послала специально
свою служанку его разыскивать (если бы ему былб то известно, он, наверное,
никогда бы ко мне не вернулся), неужели теперь мне предстоит отвергнуть его
в третий раз? С другой стороны, быть может, и он, в свою очередь,
раскаивался и, не зная ни о том, как я унизилась, послав на его розыски Эми,
ни о годах моего распутства, приехал затем, чтобы меня найти; быть может, и
теперь не поздно и я могла бы вновь с ним сблизиться на условиях столь же
выгодных, как те, какие он предлагал прежде, - так неужели я откажусь с ним
повидаться! И вот, пока я пребывала в этой сумятице чувств, моя верная
квакерша вновь ко мне вбегает и, видя мое смятение, бежит к чуланчику и
несет мне оттуда рюмку с какою-то наливкой. Я, однако, отказалась и даже не
притронулась к ней.
- Понимаю, - сказала квакерша, - я тебя понимаю; но не бойся - я тебе
дам потом чего-нибудь такого, чтобы отбить запах. Пусть он хоть тысячу раз
тебя поцелует - ничего не почувствует...
А я подумала про себя: "А ты, голубушка, оказывается, прекрасно
разбираешься в делах такого рода; ну что ж, коли так, руководи мною!" И с
этим я решилась послушать ее и спуститься к гостю. Она дала мне глотнуть
наливки и закусить какой-то аппетитной пряностью, такой крепкой, что самое
острое чутье не уловило бы теперь запаха наливки.
Ну вот, после этого (все еще несколько колеблясь) я спустилась с ней
черным ходом в столовую, рядом с гостиной, в которой он ожидал; здесь я
остановилась и попросила ее дать мне минуту на размышление.
- Хорошо, - сказала она, - думай себе, пожалуй, а я потом за тобой
зайду, - и покинула меня с еще большей стремительностью, чем в первый раз.
Хоть я и сопротивлялась и испытывала непритворное смущение, я все же
подумала, что с ее стороны было жестоко покидать меня в эту минуту и что ей
следовало бы немного более настойчиво меня уговаривать. Так глупо мы
устроены: отталкиваем то, чего больше всего на свете желаем, и сами же над
собою насмехаемся, притворяясь равнодушными к тому, потеря чего для нас
равносильна смерти! Квакерша, однако, меня перехитрила, ибо пока я здесь
стояла, пеняя ей в душе за то, что она меня не ведет к нему, она вдруг
распахнула двойные двери в гостиную.
- Вот, - сказала она, вталкивая его в столовую, - та, о которой ты
спрашиваешь.
И в ту же минуту учтиво удалилась, да так быстро, что мы даже
опомниться не успели!
Я встала, но была так растеряна, что не могла решить, как мне с ним
держаться, и с быстротою молнии сама же себе ответила: "как можно холоднее".
И вот я напустила на себя вид строгий и чопорный и, как это ни трудно было,
целых две минуты выдерживала этот тон.
Он, в свою очередь, тоже сдерживал себя, степенно ко мне приблизился и
отвесил мне учтивый поклон; впрочем, его холодность происходила,
по-видимому, от того, что он полагал, что квакерша все еще стоит у него за
спиною; она же, как я уже говорила, слишком хорошо понимала все эти дела и в
одно мгновение исчезла, дабы дать нам полную свободу, ибо, как она мне
впоследствии сказала, по ее разумению, мы, должно быть, друг друга знали
довольно близко, пусть и много лет назад.
Какую бы суровость я на себя ни напускала, его сдержанность меня
удивляла и сердила, и я уже подумывала), зачем нам это церемонное свидание.
Однако, убедившись, что мы одни, он, постояв с минуту в нерешительности,
наконец произнес:
- Я думал, эта дама еще здесь.
С этими словами он обнял меня и трижды или четырежды поцеловал. Я,
однако, раздосадованная до крайности холодностью его первого приветствия,
когда еще не знала причины ее, теперь, хоть она мне и открылась, не могла
расстаться со своим предубеждением, и мне казалось, что его объятия и
поцелуи были не столь пылки, как некогда, и мысль эта долгое время еще
сковывала меня в моем обращении с ним. Но в сторону. Он стал с восхищением
говорить о том, что он наконец меня нашел, о том, как удивительно, что,
проведя целых четыре года в Англии и употребив все средства меня разыскать,
какие он только мог, он так и не напал на мой след. Подумать только,
заключил он, что после того, как он уже более двух лет отчаялся меня найти и
махнул наконец рукой на поиски, - вдруг на меня набрести!
Я могла бы объяснить ему, почему он не мог меня разыскать, рассказав
истинные причины моего затворничества, но вместо этого я придала делу новый
и совершенно лицемерный оборот. Всякий, сказала я ему, кто знаком с моим
образом жизни, мог бы изъяснить причину, по какой он не мог меня найти.
Вследствие отшельнического образа жизни, какого я придерживалась все
последние годы, у него был один шанс против ста тысяч когда-либо меня
разыскать. Я ни с кем не зналась, переменила имя, жила на окраине города, не
сохранив ни одного знакомства, и посему неудивительно, что он меня нигде не
видел; он может судить по моему платью, прибавила я, что у меня не было
желания поддерживать какие-либо знакомства.
Тогда он спросил, не получала ли я от него каких писем. Я сказала, нет,
коль скоро он не почел за должное оказать мне учтивость и ответить на мое
последнее письмо, то я, естественно, не могла ожидать от него вестей после
такого молчания, коим он удостоил мое письмо, в котором я унижалась как
никогда в жизни. Далее я сказала, что после того я даже не посылала туда,
Иуда я просила его адресовать письма ко мне. Я получила достойное наказание
за свою слабость, сказала я, и мне оставалось лишь каяться в том, что я
имела глупость отступиться от правила, которого так строго дотоле
придерживалась; впрочем, что бы он ни думал, прибавила я, то, что я сделала,
происходило не столько от слабости, сколько от чувства благодарности; я
испытывала душевную потребность отплатить ему сполна за все то, чем я ему
была обязана. И еще я прибавила, что у меня не было недостатка в случаях
улучшить, в общепринятом смысле этого слова, свое положение и вкусить
блаженство, которое якобы сулит брак, и могла бы составить весьма блестящую
партию; однако, продолжала я, как бы я ни унижалась перед Ним, я осталась
верна своим убеждениям о женской свободе, с честью выдержав все искусы
тщеславия и корысти; ему же, сказала я, я бесконечно обязана за то, что,
предоставив мне возможность погасить единственное обязательство, которое
могло стоить мне моей свободы, он не подвергнул меня вытекающей отсюда
опасности. И теперь, я надеюсь, заключила я, что коль скоро я сама,
добровольно, изъявила готовность наложить на себя оковы, он почтет мой долг
ему погашенным; я же все равно буду чувствовать себя в неоплатном долгу за
то, что он предоставил мне возможность сохранить мою свободу.
Слова мои повергли его в такое замешательство, что он не знал, что и
отвечать, и некоторое время стоял передо мной в полном молчании, затем,
приободрившись, он сказал, что я возвращаюсь к спору, который, как он
надеялся, был окончен и забыт, и что он не намерен его воскрешать. В том,
что я не получила его писем, он убедился сам, ибо первым делом по своем
прибытии в Англию, он отправился туда, куда эти письма были адресованы, и,
за исключением первого, нашел их все на месте; люди, там проживавшие, не
знали, куда их направить. Он надеялся от них услышать, где меня разыскивать,
но, к крайней своей досаде, узнал, что они обо мне не имели и понятия. Он
был чрезвычайно огорчен, сказал он, и я Должна понять, в ответ на все мои
обиды, что он был надолго и, как он надеется, довольно наказан за
небрежность, в которой, по моему мнению, он повинен. Это верно, сказал он
далее, - да и как могло быть иначе! - что после отпора, какой я ему дала, -
в тех обстоятельствах, в коих он тогда находился, да еще после таких горячих
с его стороны просьб, - после всего этого он со мною расстался, полный
горечи и досады. Он, разумеется, раскаивался в своем грехе, но жестокость,
какую я проявила по отношению к несчастному ребенку, которого в то время
несла под сердцем, совершенно его от меня отвратила, и это чувство помешало
ему ответить на мое письмо согласием; поэтому он некоторое время не писал
мне вовсе. Однако примерно через полгода эта горечь была вытеснена любовью
ко мне и заботой о бедном дитяти.
Здесь речь его прервалась, на глаза навернулись слезы, и он с трудом
заключил свою речь, обронив как бы мимоходом, что и до сей минуты не знает,
жив ли этот младенец или нет. Итак, продолжал он, былая горечь стала
утихать; он послал мне несколько писем - помнится, он сказал - семь или
восемь, и ни на одно из них не получил ответа. Вскоре дела вынудили его
ехать в Голландию и по дороге туда он завернул в Англию. Тогда-то он и
обнаружил, что за его письмами никто не посылал, но решил их там оставить и
уплатил почтовые издержки {105}; возвратившись во Францию, он все не мог
успокоиться и удержаться от рыцарской попытки еще раз поехать в Англию и
вновь попробовать меня разыскать, хоть он и не знал, ни где, ни у кого обо
мне справляться. Тем не менее он поселился здесь в твердой уверенности, что
рано или поздно либо меня встретит, либо обо мне услышит и что счастливый
случай наконец нас сведет; так прожил он здесь свыше четырех лет и, хоть
вовсе утратил надежду, решил больше не менять своего местожительства, разве
если, как то бывает со стариками, почувствует желание ехать умирать на
родину. Покамест, однако, он такой тяги еще не ощущает. Теперь, когда мне
стали известны все шаги, какие он предпринимал к моему розыску, быть может,
сказал он, я соглашусь забыть его молчание, вызванное досадой, и посчитать,
что епитимья (как он сказал), им самим на себя наложенная, заключавшаяся в
его многолетних и неустанных поисках, является достаточным искуплением
обиды, так сказать, amende honorable {Почетное вознаграждение (франц.).},
какую он мне причинил, не ответив на мое любезное письмо, в котором я звала
его вернуться. Быть может, теперь, заключил он, мы в состоянии вознаградить
друг друга за прошлые страдания.
Признаться, я не могла его слушать без внутреннего волнения, однако я
не сразу сбросила свою напускную суровость и продолжала сохранять тон
чопорный и сдержанный. Прежде чем отвечать ему по существу дела, сказала я,
я считаю нужным успокоить его отцовскую тревогу и сообщить, что сын его жив
и что теперь, увидев, с каким чувством он о нем говорит, и убедившись в том,
что судьба сына его так волнует, я сожалею, что не изыскала прежде способа
известить его; но я думала, что, поскольку он пренебрег матерью ребенка, вся
его забота о сыне кончится на том, что он, как было сказано в его письме,
обеспечит его, и что для него, как для многих отцов, - с глаз долой, из
сердца вон, тем более, что он раскаивался в его появлении на свет. Я
полагала, что, обеспечив ребенка много щедрее, нежели прочие отцы в подобных
обстоятельствах, он на этом и успокоился.
Если бы я раньше удосужилась дать ему знать, отвечал он, что несчастный
младенец жив, он о нем позаботился бы и объявил его своим законным сыном, -
что ему было бы нетрудно сделать, поскольку никто ничего не знал об истинном
его происхождении, и таким образом снял бы с бедняги бесславие, которое в
противном случае должно сопутствовать ему всю жизнь; да и сам мальчик мог бы
не подозревать о своем незаконном происхождении. Теперь же, сказал он, вряд
ли можно это поправить. Из всего его последующего поведения, прибавил он, я
могла убедиться, что в его намерения никоим образом не входило причинить мне
такое оскорбление, а также способствовать тому, чтобы свет пополнился еще
une miserable {Одной несчастной (франц.).} (это его слова), если бы не
надеялся тогда же сделать меня своей женой. Но если и сейчас еще не поздно
спасти ребенка от последствий несчастных обстоятельств, сопутствующих его
рождению, он надеется, что я позволю ему это сделать, и тогда я моту
убедиться, что у него для того достаточно и средств, и чувства. Несмотря на
все неудачи, которые на него обрушились, ни одна родная душа, - тем более,
сын от столь дорогой ему женщины не будет нуждаться, покуда он в силах это
предотвратить.
Речь его глубоко меня взволновала. Мне было совестно, что он выказывал
больше чувства к ребенку, которого ни разу не видел, нежели я, которая его
родила. Я же этого ребенка не любила и неохотно его навещала. И хоть я и
обеспечила его всем нужным, но и то посредством Эми, а сама видела его от
силы раз в два года, ибо в душе своей положила, что не позволю ему, когда он
вырастет, именовать меня матушкой. Я, впрочем, сказала, что о ребенке есть
кому позаботиться и что ему нечего тревожиться, - не думает же он, что я
люблю свое дитя меньше, нежели он, который никогда его не видел! Я напомнила
ему мое обещание, а именно, что выделю для младенца ту тысячу пистолей,
которую он в свое время отказался от меня принять; далее я уверила его, что
составила завещание, по которому отказываю сыну 5 000 фунтов вместе с
процентами в случае, если умру прежде его совершеннолетия; что я и сейчас от
этого не отступаюсь, но что, если ему угодно, я согласна передать, ребенка в
полное его распоряжение, а в доказательство моей искренности сказала, что
готова хоть сейчас передать ему ребенка, а также те 5 000 фунтов на его
содержание, поскольку верю, что он в самом деле покажет себя настоящим
отцом, как то явствует из чувства, которое он выказывает теперь.
Я приметила, что два-три раза во время разговора он намекал на какие-то
неудачи в делах. Меня немного удивляло это сообщение, а главное, что он
повторил его несколько раз. Впрочем, я решила до поры до времени не обращать
на это внимания.
Он поблагодарил меня за мою заботу о ребенке с нежностью, не
оставлявшей сомнений в искренности его слов, высказанных ранее; я же еще
больше про себя посетовала, что так мало явила чувства к несчастному
ребенку. Он сказал, что не намерен его у меня отнимать, но хотел бы
представить его людям как своего законного сына, а это и сейчас возможно;
проживя столько лет врозь с другими своими детьми (у него их было трое: два
сына и дочь, которые воспитывались у его сестры в Нимвегене, что в Голландии
{116}), он легко мог послать к ним еще одного - сына десяти лет, чтобы он
рос вместе с ними; в зависимости от того, как сложатся в дальнейшем
обстоятельства, он может объявить мать этого ребенка умершей или живой.
Поскольку я так щедро намерена одарить нашего сына, он присовокупит к этой
сумме кое-что и от себя, и притом, как он надеется, достаточно внушительное.
Правда, ему несколько не повезло в делах (повторил он в который раз), и
поэтому он теперь не может сделать для сына все то, что намеревался прежде.
Здесь уже я, решив, что, пора отозваться на его неоднократные намеки на
какие-то постигшие его деловые неудачи, выразила сожаление по поводу того,
что он понес урон в делах и сказала, что не хотела бы усугублять его и без
того стесненное, быть может, положение, а тем более отнимать что-либо у
других его детей. Я не могу согласиться отдать ему мальчика, сказала я, хоть
это и было бы бесконечно для тога полезно, разве что мне будет дозволено
взять все связанные с этим расходы на себя; в случае, если он посчитает
сумму в 5000 фунтов недостаточной, я готова ее увеличить.
Мы так долго обсуждали судьбу нашего сына, а также прошлые наши дела,
что больше ни о чем в этот первый его приход не успели переговорить. Я
настойчиво просила его сказать мне, как он меня обнаружил, но он откладывал
ответ на другое время, и, испросив у меля дозволения еще раз ко мне
наведаться, откланялся и ушел. Я сама была рада остаться одна - так
переполнена была моя душа всем, что я от него услышала. Чувства самого
противоречивого свойства обуревали меня: то я была преисполнена любови и
нежности, особенно припоминая, как горячо и страстно говорил он о нашем
ребенке; то начинала задумываться и сомневаться относительно его финансовых
обстоятельств. Иногда же меня одолевали страхи, как бы, - если я решусь
продолжать с ним общение, - он ненароком не узнал о моих приключениях, когда
я жила на Пел-Мел и в других местах, - это бы меня окончательно раздавило; и
тогда я решала, что лучше бы его больше не принимать и отвергнуть навсегда.
Все эти мысли и различные другие так быстро сменяли одна другую, что я
мечтала поскорее отделаться от гостя, дабы разобраться в них наедине; так
что, когда он, наконец, ушел, я вздохнула свободнее.
После этого мы виделись еще несколько раз, но было столько вопросов,
которые надо было предварительно обсудить, что мы почти и не касались
главного; правда, он заговорил было и об этом, но я только отшучивалась.
- Увы, - сказала я. - К этому уже немыслимо больше возвратиться; с тех
пор, как мы с вами говорили о таких вещах, прошло уже два столетия и я, как
видите, успела за это время сделаться старухой.
В следующий раз он снова пустил пробный шар, и я снова отразила атаку
насмешкой.
- Как? - воскликнула я. - О чем ты говоришь? Разве ты не видишь, что я
вступила в квакерское братство и мне отныне нельзя даже обсуждать подобные
материи?
Все это я произнесла с видом чинным и степенным.
- Но отчего же? - возразил он. - Разве квакеры не вступают в брак, как
прочие смертные? К тому же, - продолжал он, - квакерское платье вам очень
даже к лицу.
Он продолжал шутить в таком духе и в третий раз. Однако с течением
времени я, как говорится, становилась с ним все любезнее, и мы сделались
очень коротки, так что, если бы не несвоевременно приключившийся случай, я
бы, наверное, вышла за него замуж или согласилась бы выйти за него, как
только он заговорит о том вновь.
Я уже долго не получала писем от Эми, которая, кажется, об эту пору
отправилась в Руан вторично, чтобы навести справки о моем купце; и надо было
ее письму прийти в этот злополучный момент! Вот что она имела мне сообщить:
I. Мой купец, которого я сейчас уже, можно сказать, держала в своих
объятиях, покинул Париж, потерпев, как я и подозревала, большой урон в
делах; в связи с этими самыми делами он и ездил в Голландию, куда и перевез
своих детей; после того он прожил некоторое время в Руане; поехав туда, Эми
(совершенно случайно) узнала от некоего голландского шкипера, что мой друг
вот уже свыше трех лет как пребывает в Англии; что его можно встретить на
Бирже под французской аркой и что он живет на Сент-Лоренс-Патни-лейн и так
далее; самого же его, заключала Эми, я наверное вскоре разыщу, но он, по
всей вероятности, беден и не стоит того, чтобы за ним гоняться. Писала же
она так из-за следующей новости которая прельщала мою проказницу по ряду
причин.
II. Что касается принца ***ского, то он, как уже говорилось выше, отбыл
в Германию, где были расположены его владения. Он покинул службу при
французском дворе и жил в отставке; Эми повстречала его камердинера, который
оставался в Париже, дабы привести все его тамошние дела в порядок.
Камердинер этот рассказал Эми, что его господин в свое время поручил ему
разузнать обо мне и найти меня и что он, камердинер, много приложил к тому
усилий; что, насколько ему удалось выведать, я уехала в Англию; после этого
принц дал ему приказание ехать в Англию и имел намерение в случае, если тот
меня разыщет, наградить меня титулом графини, жениться на мне и увезти к
себе в Германию; камердинер был уполномочен заверить меня в том, что принц
готов на мне жениться, если я соглашусь к нему приехать; он обещал послать
своему господину известие, что напал на мой след и не сомневался в том, что
получит приказание отправиться в Англию и там оказать мне уважение,
сообразное с рангом, какой меня ожидает. Будучи особой честолюбивой и зная
слабость, какую я питаю к великолепию, лести и ухаживаниям, Эми нагромоздила
в своем письме всякой всячины, главным образом лести, рассчитанной на мое
тщеславие, и уверяла меня, что камердинеру приказано жениться на мне по
доверенности своего господина (как это принято у принцев крови), снабдить
меня свитою и оказать мне бог весть какие еще почести; между тем, сообщала
она, камердинеру она еще не открылась в том, что продолжает находиться у
меня в услужении и не сказала, что знает, где я нахожусь, или куда мне
писать, ибо хотела вперед все у него досконально выведать, дабы убедиться,
что слова камердинера правдивы, а не пустая гасконада. Единственное, - что
она ему сказала, это что, если у него впрямь такое поручение от принца, она
постарается меня разыскать.
III. Относительно еврея она сообщила, что ей не удалось узнать точно,
что с ним, случилось и в какой части света он пребывает; но что из
достоверного источника ей стало известно, что он совершил преступление и был
замешан в попытке ограбить какого-то богатого банкира в Париже, вследствие
чего бежал и вот уже более шести лет ничего о нем не слышно.
IV. Что касается моего мужа, пивовара, она узнала, что, участвуя в
какой-то битве во Фландрии, он был смертельно ранен под Монсом и умер в Доме
Инвалидов {107}.
Таков был ее отчет по четырем пунктам, ради которых я погнала ее за
море.
Рассказ о принце и возврате его нежности ко мне со всеми лестными
обстоятельствами и помпою, которые этому сопутствовали - заблиставшими
особенно ярко под пером моей Эми, - этот-то рассказ о принце, говорю, пришел
ко мне в самое неудачное время, когда я и мой купец стояли на пороге
решительного объяснения.
Мои переговоры с купцом относительно нашего с ним предприятия вступали
уже в завершающую фазу. Я бросила свою болтовню о платонических чувствах, о
своей независимости, о желании остаться свободной женщиной; он же рассеял
мои сомнения относительно его обстоятельств и коммерческих неудач, о которых
упоминал; мы зашли в своих разговорах уже до обсуждения будущего нашего
местожительства, дома, уклада жизни, количества слуг, и так далее.
Я пустилась было разглагольствовать о мирных прелестях деревенского
житья и о том, как прекрасно мы могли бы зажить отшельниками, освободившись
от бремени дел и светских обязанностей; но все это было одно жеманство,
продиктованное главным образом страхом, как бы не подвернулся какой-нибудь
придворный наглец и, с клятвой и божбой не закричал по привычке: "Роксана!
Роксана! Клянусь, это она!"
Однако мой купец, всю жизнь привыкший ворочать делами и общаться с
деловыми людьми, не представлял себе жизни без этого; он был бы как рыба,
вынутая из воды, и затосковал бы смертельно. Тем не менее он со мною
соглашался, настаивая лишь на том, чтобы жилище наше было как можно ближе к
Лондону, так чтобы он мог время от времени наведываться на Биржу, узнавать,
что делается в мире, как живут его родные и дети.
Я отвечала, что если он не хочет бросить дела, то ему, верно, приятнее
было бы жить у себя на родине, где все знают его семью и где живут его дети.
Это предложение заметно его обрадовало, он улыбнулся и сказал, что
охотно бы его принял, но что вряд ли жизнь вне Англии, к которой я так
привыкла, пришлась бы мне по нраву, и как бы желательно для него эта ни
было, он не считает себя вправе лишать меня родины.
Я сказала, что он составил себе превратное мнение обо мне. Если я ему
столько раз при нем называла супружество пленом, семейный дом родом
крепости, а положение жены чем-то вроде положения старшей прислужницы, то из
этого ему следовало понять, что, коли уж я решаюсь на брак, значит, готова
вступить в беспрекословное подчинение и исполнять всякую прихоть моего
повелителя. Если бы я не решилась следовать за ним, куда бы ему ни
вздумалось поехать, я бы ни за что не согласилась выйти за него замуж. "Или
вы не помните, - спросила я, - что я была готова ехать с вами в Индию?"
Все это было, разумеется, с моей стороны чистым притворством.
Обстоятельства мои были таковы, что я не смела оставаться в Лондоне, во
всяком случае не могла появляться там открыто, и потому твердо решила, если
выйду за него замуж, жить либо где-нибудь в глуши, либо вовсе покинуть
Англию.
Но вот, в самый разгар наших переговоров, в недобрый час пришло письмо
от Эми, и заманчивые ее слова о принце и возможном величии подействовали на
меня удивительным образом. Мысль сделаться принцессой и жить так, чтобы все,
что со мной приключилось здесь, осталось бы в неизвестности и было предано
забвению (если не считать совести). Эта мысль была куда как заманчива! Быть
окруженной слугами, именоваться пышными титулами, слышать из всех уст: "Ваше
высочество", проводить дни в княжеском великолепии и - что больше - в
объятиях человека столь высокопоставленного, который, как я знала, меня
любил и ценил, - все это, говорю, ослепило меня, - вскружило мне голову и в
течение двух недель, по крайней мере, я была вне себя, можно сказать
безумна, и, словом, отличалась от обитателей Бедлама {108} лишь тем, что,
быть может, не зашла еще в своей болезни так далеко, как они.
О купце я уже думать не могла; я проклинала себя за то, что согласилась
его принять; короче, я решила больше с ним не иметь дела и, когда на другой
день он пришел, притворилась нездоровой и, хоть и спустилась к нему, дала
ему понять, что слабость моя сделала меня совсем не пригодной для общения и
что великодушие повелевает ему меня на время оставить.
На следующее утро он послал лакея осведомиться о моем здоровье, и я
велела передать, что у меня сильная простуда и что я очень страдаю. Через
два дня он пришел сам, я к нему спустилась, как тогда, но говорила таким
хриплым голосом, что меня почти не было слышно; говорить же громче, чем
шепотом, как я объяснила, причиняет мне неизъяснимые страдания. Словом, в
таком ожидании я продержала его целых три недели.
Все это время я пребывала в состоянии странного восторга. Принц,
вернее, мысли о нем, так завладели моей душой, что я большую часть времени
проводила в мечтах о великолепии, меня ожидавшем; в воображении я уже
наслаждалась пышностью этой жизни и одновременно самым непростительным
образом обдумывала, как отделаться от моего купца.
Должна, однако, сказать, что временами я сама ужасалась собственной
низости. Уважение и искренность, с какою мой купец обращался со мной на
протяжении всего знакомства, и, сверх того, верность, какую он явил мне в
бытность нашу в Париже, да и то, что он спас меня от гибели, - все это,
говорю, стояло у меня перед глазами, и я часто пыталась себя образумить,
напоминая себе о благодарности, какою я ему обязана и указывая на низость,
какою было бы после всех этих обязательств и обещаний с ним порвать.
Но высокое звание, титул принцессы вместе с великолепием, какое они с
собой несли, перевешивали все, и благодарность моя улетучилась, словно тень.
В другой раз я начинала думать о богатстве, хозяйкой которого я
сделалась бы, выйдя за купца; с ним, говорила я себе, я могла прожить, как
принцесса, даже не являясь таковою, ибо он (я уже знала размеры его неудачи)
отнюдь не был ни бедным, ни, тем более, скупым; сложив наши состояния, мы
имели бы три или четыре тысячи фунтов годового дохода, что могло равняться с
доходами иного заморского принца. Но хоть все это так и было, однако слова
ваше высочество и трепет, который они во мне производили, иначе говоря -
гордыня, брали верх над всем, и споры, какие я вела сама с собой,
оканчивались не в пользу купца. Словом, я положила от него отделаться и дать
ему решительный ответ в следующее его посещение, сказав, что некоторые
обстоятельства вынуждают меня неожиданно переменить мои планы. Короче, я
намеревалась просить его больше меня не беспокоить.
Я думаю, что столь грубое мое обращение с ним было следствием
подлинного недуга, ибо состояние, в какое неустанная мысль о моем возможном
величии привела мой дух, в самом деле походило на горячку, и я не отдавала
себе полного отчета в своих поступках.
Впоследствии я дивилась, как я вовсе не сошла с ума, и меня теперь
ничуть не удивляют рассказы о людях, помешавшихся от гордости, мнящих себя
королевами и императрицами, требуя, чтобы слуги преклоняли перед ними колени
и протягивая посетителям руку для поцелуя и все в таком роде. Ибо, если
гордыня не способна свести человека с ума, то уже ничто не может поколебать
его разум.
Впрочем, когда мой купец пришел ко мне в следующий раз, у меня не
хватило духу или жестокости поступить с ним столь невежливо, как я задумала;
и, слава всевышнему, что так получилось, ибо вскоре я получила еще одно
письмо от Эми с известием столь же досадным, сколько неожиданным, что мой
принц (как я его про себя с удовольствием величала), охотясь на кабана, -
жестокая и опасная забава, которой благородные дворяне в Германии часто
предаются, - получил сильное увечье.
Это встревожило меня не на шутку, тем более, что, по словам Эми,
камердинер, который тотчас отправился к своему господину, не был уверен, что
застанет его в живых; однако он (камердинер) обещал тотчас по своем прибытии
послать ей того же нарочного, который привез печальную весть с отчетом о
здоровье своего хозяина и о главном деле; тот же камердинер просил Эми
ожидать его возвращения две недели, так как она еще прежде обещала, на
случай, если он получит распоряжение отправиться на мои розыски в Англию; со
своей стороны, он должен был прислать ей чек на пятьдесят пистолей для
покрытия путевых издержек. И теперь Эми ожидала ответа.
Это было для меня ударом во многих отношениях: во-первых, я пребывала в
неизвестности - жив он или нет, а это меня весьма волновало, уверяю вас; ибо
сердце мое и в самом деле хранило к нему неизъяснимую привязанность, даже
когда у меня не было особой причины принимать в нем участие; но это не все,
ибо, потеряв его, я теряла надежду на утехи и славу, овладевшие моим
воображением.
В таком-то состоянии неизвестности, в какое привело меня письмо Эми,
мне предстояло провести еще две недели, и, осуществи я свой умысел - резко
порвать с купцом, я оказалась бы в поистине плачевном положении; так что,
слава всевышнему, говорю, за то, что в последнюю минуту сердце мое дрогнуло.
Впрочем, я держала себя с купцом уклончиво, придумывая различные
предлоги для того, чтобы не сближаться с ним более, дабы впоследствии
поступить так или иначе - в зависимости от того, как обернется дело. Но что
было досаднее всего, это то, что от Эми не было никаких известий, между тем
как обещанные две недели уже миновали. Наконец, к великому моему удивлению,
в ту самую минуту, когда я в крайнем нетерпении смотрела в окно, выглядывая
почтальона, который обычно приносил чужестранные письма, в ту самую минуту,
говорю, я была приятно удивлена, увидев подъезжающую к воротам нашего дома
карету и выходящую из нее Эми, которая в сопровождении кучера, несущего ее
узлы, направилась к дверям.
Я бросилась вниз, как молния; новости, которые она привезла, однако,
меня обескуражили.
- Что принц? - спросила я. - Жив?
Она же отвечала холодно и небрежно:
- Жив-то жив, сударыня, - сказала она.--Но что с того? Для вас он все
равно, что умер.
С этим она поднялась в мою комнату и между нами начался серьезный
разговор.
Сперва она пространно рассказала, как его ранил кабан на охоте, я каком
он был после этого состоянии, как уже не надеялись, что он выживет, ибо рана
вызвала у него сильную горячку; свой рассказ Эми приправила подробностями,
которые для краткости я здесь опускаю. Долгое время после того как опасность
миновала, он был еще очень слаб; камердинер его оказался человеком слова и
послал курьера назад к Эми с точностью, словно она была королевой. В его
письме содержался подробный отчет о состоянии его господина, о его болезни и
излечении. Что же касалось до меня, то рассказ сводился к тому, что принцем
овладело раскаяние и он дал некий обет в случае выздоровления, так что он
больше обо всем этом не мог думать; тем более, говорил он, что даму его еще
не нашли и, следовательно, его предложение не было ей передано, и он не
нарушил своего благородного слова. Принц, однако, был признателен госпоже
Эми за ее старания и выслал ей пятьдесят пистолей, как если бы она в самом
деле предприняла поездку в Англию по его поручению.
Признаться, поначалу я была ошеломлена и думала, что уже не оправлюсь
от удара. Видя это, Эми (по своему обыкновению) принялась, трещать.
- Господи, сударыня! - воскликнула она. - Велика беда! он, как видите,
попал в лапы попам, и они, верно, имели дерзость наложить на него епитимью
и, быть может, послали его босиком на поклон к какой-нибудь мадонне,
богоматери или, как это у них называется, - Нотрдам, а то и еще куда.
Поэтому он покамест выбросил из головы всякие шашни. Но вот увидите,
сударыня, как только он выполнит веление попов и вырвется из их лап, он
снова начнет грешить, как прежде. Я, так, терпеть не могу все эти
несвоевременные покаяния. Мало ли, что он кается; какое право имеет он
отказываться от доброй жены? Как бы я ни желала видеть вас принцессой и все
прочее, но раз не судьба, не стоит о том и печалиться, вы и без того
довольно богаты, чтобы жить, как принцесса; и, слава богу, можете обойтись
без принца.
Я тем не менее горько плакала и долгое время не могла успокоиться; но
теперь при мне все время была Эми и в конце концов ее веселый нрав и острый
язычок заставили меня забыть мою неудачу.
Я рассказала Эми свою историю с купцом, как он меня разыскивал в то
самое время, когда я прилагала столько усилий найти его; - он в в самом
деле, оказалось, жил на Сент-Лоренс-Патни-лейн. То, что он потерпел
финансовый ущерб, о котором писала Эми, тоже оказалось правдой, и он сам -
еще до того, как я получила это известие от нее, или - во всяком случае до
того, как я дала ему понять, что слышала о том, - откровенно рассказал мне,
что потерял 8000 фунтов стерлингов.
Эми была в восторге. "Ну, что же, сударыня, - сказала она, - стоит ли
вам огорчаться из-за какого-то принца, с которым вам пришлось бы забиться в
германскую глушь и выучить тарабарский язык, именуемый немецким? Нет, нет, -
сказала она, - вам не в пример лучше оставаться здесь. Да господи, сударыня!
- воскликнула она, - ведь вы же богаты как Крез!"
И все-таки еще долгое время я не могла окончательно сказать своей мечте
"прости", - да, та самая я, которая некогда рассчитывала сделаться
любовницей короля, теперь в десять тысяч раз сильнее мечтала о том, чтобы
сделаться женою принца!
Так сильно овладевает нашей душой гордость и честолюбие, что стоит
поддаться, как любая химера кажется нам уже как бы осуществленной в нашем
воображении. Нет ничего нелепее тех шагов, что мы в таких случаях
предпринимаем. Человек, будь то мужчина или женщина, становится подлинным
malade imaginaire {Мнимым больным (франц.).}, и, в зависимости от успеха
или: неуспеха его фантазии {109}, может умереть с горя или сойти с ума от
радости все равно как если бы мечта, зародившаяся в его мозгу, была явью и
воплощение ее - в его руках.
В мрем случае два человека были в состояний вызволить меня из этих
сетей, сотканных моим воображением: с одной стороны Эми, которая, зная о
болезни, не в силах была ее вылечить, и с другой - мой купец, который, не
зная о болезни, нес мне исцеление от нее.
Так, в одно из своих посещений, в ту самую пору, когда я особенно
страдала от своего душевного разлада, мой купец заметил, что я как будто не
совсем здорова, и, как тогда стояла летняя жара, предлагал мне выехать
куда-либо из города, на деревенский воздух; моя болезнь, сказал он, какова
бы она ни была, происходит, по его мнению, от некоего недуга, подтачивающего
мне душу.
Слова его меня поразили.
- Как? - воскликнула я. - Неужели вы полагаете, что я помешалась?
В таком случае вам следовало бы предложить мне переселиться в
сумасшедший дом.
- Ах, что вы, сударыня, - отвечал он. - Я ничего подобного не полагаю,
и уверен, что дело лишь в голове, а мозг не затронут.
Я понимала, разумеется, что он прав, ибо я и в самом деле держала себя
с ним, как помешанная, он же продолжал настаивать на том, чтобы я выехала в
деревню. Но я снова к нему придралась.
- Зачем, интересно, вам понадобилось куда-то меня отсылать? - спросила
я. - В вашей воле избавиться от меня, не вводя ни себя, ни меня в такое
беспокойство.
Он весьма этим оскорбился, говоря, что некогда я была более высокого
мнения об его искренности, и спрашивая, чем он заслужил такое недоверие. Я
упоминаю об этом лишь затем, чтобы показать вам, сколь далеко я зашла в
своих стараниях от него избавиться, иначе говоря, сколь близка я была к
тому, чтобы обнаружить перед ним всю низость, неблагодарность и подлость, на
какие была способна. Впрочем, я убедилась, что в своих шутках зашла слишком
далеко, что еще немного, и, как то было уже раз, совсем его от себя
оттолкну. Поэтому я стала постепенно изменять свое обращение с ним и
вернулась к переговорам о нашем деле.
Некоторое время спустя, когда мы с ним болтали с прежней открытостью и
веселостью, он назвал меня, вкладывая в это слово особенное чувство, своей
принцессою. Это слово задело меня за живое и заставило кровь прилить к моим
щекам. Он, впрочем, не подозревал о причине моего волнения.
- Что вы хотите этим сказать? - спросила я.
- Да ничего, кроме того, что для меня вы - истинная принцесса.
- Хорошо, коли так, - отвечала я. - Если хотите, однако, знать, я и в
самом деле, кабы решилась бросить вас, могла бы сделаться принцессой, а если
уж на то пошло, я и сейчас могу сделаться ею.
- Сделать вас принцессой, - сказал он, - не в моей власти. Но если мы
останемся в Англии, я могу произвести вас в баронессы с превеликою
легкостью; а коли покинем эту страну, то и в графини.
С большим удовлетворением выслушала я эти его слова, ибо гордыня моя,
хоть и ущемленная, все еще оставалась при мне и я подумала про себя, что
такая возможность в какой-то степени возместит мне потерю титула, который
так раззадорил мою фантазию; мне, конечно, не терпелось узнать, что он имел
в виду, однако, я скорее откусила бы язык, чем позволила бы...
