Николай Корнеевич Чуковский. Водители фрегатов
сторінка №15
...ушкам и совершенно неизвестномуновозеландкам, - плести из цветов венки.
Только двое не принимали участия в разговорах с Эшу - Джефферсон и
Джон Уотсон.
Джефферсон и прежде был молчаливый, угрюмый человек, а попав в плен
к новозеландцам, он был так потрясен всем случившимся, что совсем
потерял дар слова. Ничто не интересовало его. Ко всему он относился с
полным равнодушием. Из хижины он почти не выходил и все время лежал на
сене, глядя в потолок. Когда с ним заговаривали товарищи, он отвечал
односложно и неохотно. Он был убежден, что его убьют, и все время ждал
смерти. К Эшу он относился так же, как и ко всему остальному, что его
окружало, - просто не замечал ее.
Джон Уотсон избегал Эшу по совсем другим причинам. Он ненавидел
всех новозеландцев. Он рвался на свободу и стал очень раздражителен.
Сердясь, он порой разбрасывал пищу, которую ему давали новозеландцы, и
ругал их самыми отборными английскими ругательствами. Рутерфорду
несколько раз приходилось удерживать его от драки. Такая драка была бы
совершенно бесполезна и могла навлечь только новые несчастья на
пленников.
- Я убегу, убегу! - постоянно твердил Джон Уотсон. - Я вернусь в
Англию и потребую у короля целое войско для истребления этих людоедов.
Мы явимся сюда с пушками и дотла сожжем их деревни. Я не намерен
щадить никого. Ты видишь эти сосны, Рутерфорд? Так знай, я обвешаю их
людоедами, как на рождество обвешивают елки игрушками. В последний раз
советую тебе: бежим со мной, приятель.
- Ну куда же мы убежим, Джон? - уговаривал его Рутерфорд. - Ведь их
тысячи, а нас только шестеро. Они поймают нас в лесу и убьют. Не лучше
ли подождать немного, добиться доверия дикарей? Тогда, если в Новую
Зеландию зайдет какой-нибудь европейский корабль, нам, быть может,
нетрудно будет уехать.
- Ну и оставайся здесь, рыжий, подлизывайся к людоедам, а я убегу
один! - злобно отвечал Уотсон.
Эшу он возненавидел с самого начала за то, что она была дочь Эмаи.
Когда она приходила в гости к пленникам, он забирался в хижину,
ложился рядом с Джефферсоном на сено и в бессильной ярости кусал себе
руки.
Побег
Моряки прожили в плену уже больше пяти месяцев, а Джон Уотсон и
Джефферсон не научились ни одному слову по-новозеландски.
Однажды на рассвете Рутерфорда разбудил треск ружейного выстрела.
Он сел и прислушался. За стенами хижины раздавался топот
многочисленных босых ног, крики, лай собак. До сих пор Рутерфорд ни
разу не видел, чтобы новозеландцы стреляли из ружей, захваченных на
"Агнессе". Они носили ружья на спине как будто только для украшения. И
этот неожиданный выстрел, эта суматоха в деревне встревожили
Рутерфорда.
В хижине был еще полумрак. Обернувшись, Рутерфорд заметил, что
четыре воина, обыкновенно спавшие у двери, исчезли. Рядом Джек Маллон
испуганно таращил глаза, Джефферсон спал, словно мертвый, но Джон Смит
и Томпсон, приподнявшись, взволнованно заглядывали в дверь.
Тут только Рутерфорд заметил, что в комнате их всего пятеро.
- Где Уотсон? - воскликнул он и вскочил на ноги.
Ему никто не ответил.
- Он бежал, и его застрелили! Вы слышали выстрел? - кричал
Рутерфорд.
Джон Смит молча кивнул головой.
- Почему он не предупредил нас, что собирается сегодня бежать? -
продолжал Рутерфорд. - Ведь вы тоже ничего не знали? Он постоянно
твердил о побеге, но я никогда не думал, что он хочет бежать так
скоро. Если бы он сказал нам, мы бы его отговорили...
- Вот потому он нам ничего и не сказал, - мрачно вымолвил Джон
Смит.
Нестройные крики на улице сливались в сплошной гул. Рутерфорд
вскочил и бросился к двери.
- Не уходи! - захныкал Джек Маллон, хватая его за ногу. - Я
боюсь... Что теперь с нами будет?
Но Рутерфорд выдернул свою ногу и на четвереньках выполз из хижины.
Джек Маллон, Смит и Томпсон последовали за ним. Через минуту они все
вчетвером стояли уже посреди улицы. В хижине остался один Джефферсон.
Он крепко спал.
Толпа бежала к воротам в частоколе. Заливались псы, испуганные
свиньи путались под ногами. Женщины запрудили всю улицу. Мужчины были
уже там, впереди, у ворот.
Пленники пошли туда, куда их тянула за собой толпа. Но толпа скоро
повернула назад. Рутерфорд и его товарищи отошли в сторону,
остановились возле какой-то хижины и принялись смотреть.
В деревню из лесу вошел многолюдный отряд воинов. Они волокли
отчаянно упиравшегося и кричавшего человека. Это был Джон Уотсон. Он
отбивался, старался вырваться, кусал плечи державших его воинов и
кричал, кричал, кричал.
- Вам выпустят кишки! - вопил он. - Вас засекут, сдерут с вас кожу,
сожгут на кострах!
Но воины не обращали на его крики ни малейшего внимания. Они упорно
волокли его по улице. Рядом с ним несли труп большой собаки.
Когда Джон Уотсон поравнялся с тем местом, где стояли его товарищи,
Рутерфорд кинулся к нему. Но пробраться к пойманному беглецу он не мог
- толпа сразу оттеснила его в сторону.
- Успокойся, Джон! - закричал Рутерфорд. - Веди себя смирно! Мы
попытаемся тебе помочь!
Но Уотсон не слышал его и продолжал выкрикивать свои бессмысленные
угрозы. Только один старый воин, стоявший неподалеку, обернулся к
Рутерфорду и, злорадно ухмыляясь, сказал по-новозеландски:
- Плачь о своем друге. Ты его больше никогда не увидишь.
Джона Уотсона притащили к хижине Эмаи. Верховный вождь встретил
своих воинов у порога и приказал ввести беглеца в хижину.
Матросы уселись на сено вокруг лежащего Джефферсона и стали
совещаться, что делать. Джефферсон уже проснулся, но, выслушав рассказ
о побеге Уотсона, не сказал ни слова и остался совершенно равнодушным.
Джек Маллон тихо плакал в уголке и твердил, что теперь они все
погибли. Рутерфорд считал, что нужно сделать все возможное, чтобы
спасти Уотсона, но мало надеялся на удачу.
- Что же ты хочешь предпринять? - спросил Томпсон.
- Я пойду к Эмаи и буду просить его пощадить Джона, - ответил
Рутерфорд. - Я поручусь, что он больше не будет пытаться бежать.
- Так Эмаи и поверил твоему поручительству! - возразил Томпсон. -
Нет, нам лучше не вмешиваться в эту историю и сидеть как можно тише!
Мы должны притвориться, что нам нет до Джона никакого дела, а то мы и
его не спасем и себя погубим.
Но Смит пристыдил Томпсона и поддержал Рутерфорда. И Рутерфорд
отправился один к хижине верховного вождя.
Эмаи занимал самую большую хижину в деревне. Сейчас она была полна
народа, и сквозь соломенные стены доносился гул многих голосов.
У входа в хижину Рутерфорда остановили воины. Один из них спросил:
- Что тебе надо здесь, белый человек?
- Я хочу говорить с Эмаи, - отвечал по-новозеландски Рутерфорд.
- Подожди, - ответил воин, - я пойду и узнаю, хочет ли Эмаи
говорить с тобой.
Рутерфорд сел на бревно перед хижиной и стал ждать. Воины,
толпившиеся возле входа, громко обсуждали побег Джона Уотсона. Вот что
узнал Рутерфорд.
Джон Уотсон вышел из хижины пленников в середине ночи, когда было
еще совсем темно. Сторожа крепко спали и не заметили его ухода.
Раздобыв где-то толстую дубинку и крепкую веревку, он прокрался к
воротам в частоколе. Ворота сторожили только два воина, вооруженных
ружьями, копьями и мэрами.
Джон Уотсон незаметно подошел к ним сзади и оглушил обоих ударами
дубинки по головам. Затем связал их и заткнул им рты. Захватив с собой
ружья, он шмыгнул в ворота и скрылся в лесу.
Связанные воины скоро очнулись. Одному из них удалось вынуть изо
рта тряпку. Он разбудил всю деревню. Сейчас же была начата погоня. Лес
наполнился воинами и собаками.
Джон Уотсон, очевидно, сразу заблудился в лесу. Вместо того чтобы
уйти подальше, он обошел деревню кругом и засел среди поваленных бурей
деревьев чуть ли не возле самого частокола. Но именно это и сбило его
преследователей. Они не догадались искать его так близко и зашли
далеко в лес. Быть может, Джону Уотсону удалось бы укрыться среди
бревен до следующей ночи и тогда потихоньку уйти, но, к несчастью, на
рассвете его заметила большая собака. Она остановилась шагах в
двадцати от беглеца и принялись лаять. Уотсон не удержался и застрелил
ее из ружья. Вот именно этот выстрел и разбудил Рутерфорда. Конечно,
беглец после этого был сразу обнаружен и схвачен.
Рутерфорд сидел перед хижиной Эмаи, прислушивался к разговорам и
ждал. Ждать ему пришлось очень долго, почти час. Он уже начал терять
терпение и хотел без спросу войти в хижину, как вдруг воин, который
пошел доложить о нем вождю, вернулся.
- Эмаи не хочет говорить с белым человеком, - сказал он Рутерфорду.
- Белый человек должен уйти.
Рутерфорд печально побрел к своим товарищам. Он понимал, что судьба
Джона Уотсона решена.
Заступница
Моряки угрюмо сидели у себя в хижине. Молчали. Через несколько
часов Джон Уотсон будет убит. Нужно что-то сделать, нужно попытаться
спасти его. Но как? Им было жалко товарища и страшно за свою судьбу.
Солнце подымалось все выше и выше. В хижине стало душно.
Вдруг Рутерфорд через дверь увидел босые девичьи ноги. Эшу! Она
остановилась перед хижиной, как останавливалась каждый день, и ждала,
чтобы моряки, по обыкновению, вышли поболтать с ней.
Джек Маллон направился было к двери. Но Рутерфорд остановил его.
- Подожди, Джек, - сказал он. - Эта девушка может нам пригодиться,
и действовать с ней надо очень осторожно.
Джек Маллон послушно остался в хижине.
Эшу ждала у дверей. Наконец она устала стоять и села на землю.
Время шло, а ее белые друзья не появлялись. Она удивилась. Обычно они
с такой охотой выходили поболтать с ней. Ей надоело ждать. Быть может,
они не знают, что она пришла? Она нетерпеливо хлопнула несколько раз
ладонью по стене хижины. Но и теперь никто не появился.
Подождав еще немного, удивленная и рассерженная девушка нагнулась и
вошла в дверь. Рутерфорд и его товарищи даже не обернулись к ней.
- Айр-маре, - сказала она.
Ей никто не ответил.
- Айр-маре! - повторила она громко и сердито.
Моряки даже не шевельнулись.
Их молчание начало раздражать ее. Она стукнула босой ногой о
землю.
- Отчего ты мне не отвечаешь? - спросила она Рутерфорда. - Я пришла
сюда разговаривать с тобой.
- Он никогда больше не будет разговаривать с тобой, Эшу, - сказал
Джон Смит. - Твой отец хочет убить его брата, и он поэтому не скажет
тебе больше ни одного слова. Уходи отсюда.
Джон Смит нарочно назвал Уотсона братом Рутерфорда. Он хотел
поразить девушку.
Эшу рассердилась не на шутку.
- Нет, он будет со мной разговаривать!.. Скажи мне, будешь или нет?
- обратилась она к Рутерфорду.
Но Рутерфорд молчал.
- Уходи отсюда, - спокойно повторил Джон Смит, подымаясь на ноги.
- Ты не смеешь меня выгонять! - крикнула девушка. - Я скажу отцу,
и он никому не позволит выгонять меня!
- Хорошо, - проговорил Джон Смит. - Пойди и скажи отцу. Твой отец
может запретить нам выгонять тебя отсюда, но он не может заставить
Желтоголового сказать тебе хоть слово.
- Нет, отец заставит его со мной разговаривать!
- Он ни разу не крикнул, когда его татуировали, - торжественно
произнес Джон Смит, - и он не будет с тобой говорить, если сам но
захочет.
Девушка вспомнила о мужестве Рутерфорда во время татуировки и
задумалась. Нет, его действительно никто не может заставить говорить с
ней. Она робко заглянула ему в лицо, надеясь, что он передумает и
скажет ей что-нибудь сам, но доброй воле.
Но лицо Рутерфорда было сурово и непреклонно. Он крепко сжал губы.
И, чувствуя, что другого выхода нет, Эшу решила уступить.
- Хорошо, Желтоголовый, - сказала она Рутерфорду, - я пойду к отцу
и буду просить его оставить жизнь твоему брату.
И ушла.
- Молодец, Смит! - сказал Рутерфорд, когда она вышла. - Ты отлично
понял мой план!
И, помолчав, прибавил:
- Эшу хорошая девушка. Уотсон напрасно ее не любил. Но послушает ли
Эмаи свою дочь?
Опять медленно потянулись часы ожидания. Вся деревня волновалась -
никто не пошел на работу, на рыбную ловлю. Пленникам не принесли пищи,
но Рутерфорд понял, что это произошло не по злому умыслу, а просто по
беспорядочности - Эмаи, занятый Джоном Уотсоном, забыл распорядиться.
Солнце уже опускалось, день клонился к вечеру. Вечером их товарищ
будет убит, если, конечно, Эшу не спасет его. Как бы узнать, что
делается в хижине верховного вождя, из которой все время вырывается
гул взволнованных голосов? Неужели Эту никогда не вернется и не
скажет, что ей ответил отец?
Но она вернулась. Солнце уже сбоку, вечерним пламенем, озаряло
деревья и хижины, когда она, нагнувшись, снова вошла в дверь.
Рутерфорд вскочил. Она сказала:
- Я долго просила отца. Старые воины, сидящие в его хижине, кричали
ему, чтобы он меня не слушал. Они говорили, что твоего брата надо
съесть, что, если ему оставят жизнь, он снова убежит. Отец думал. Он
очень долго думал. А я его все просила. Тогда отец решил оставить
жизнь твоему брату. Он подарил его Ренгади. Старый Ренгади очень
обрадовался, ему давно хотелось иметь белого раба. Воины сердились. Им
придется есть только собаку, которую убил твой брат. Но отец сказал,
что мы все уходим завтра отсюда в свою родную деревню и берем вас с
собой, а твоего брата оставим Ренгади. Отец говорил Ренгади: "Давай
своему белому много есть, и он от тебя никуда не убежит".
Эшу замолкла. Матросы тоже молчали. Они чувствовали, что обязаны
как-то отблагодарить эту девушку. Но как? Дать ей что-нибудь? Но ведь
у них самих нет ничего...
- Теперь ты будешь со мной разговаривать, Желтоголовый? - спросила
она вдруг, робко взглянув на Рутерфорда.
- Конечно, - ответил он. И ласково взял ее за руку.
Мечты о побеге
Путешествие
Рутерфорд давно уже слышал, что Эмаи собирается покинуть деревню
Ренгади и отправиться в свою собственную. Устройство новозеландского
племени он стал постепенно понимать. Эмаи был верховным вождем,
которому подчинялось много деревень. В каждой деревне были свои вожди
- младшие, - признававшие Эмаи владыкой. Завоевал ли их Эмаи или они
подчинились ему добровольно, этого Рутерфорд не знал. Но он часто
слышал, что у Эмаи есть своя собственная, родная деревня, в которой
нет других вождей и в которой он постоянно живет. Таким образом,
деревня Эмаи являлась столицей всего племени. Вот в эту-то столицу
должны были отправиться паши пленники на другой день после неудачного
побега Джона Уотсона. В деревне Ренгади им оставалось провести всего
одну ночь.
Вечером Джона Уотсона повидать им не удалось. Ночевать в их хижину
он не пришел. Они провели большую часть ночи в разговорах о своей
дальнейшей судьбе и о судьбе покидаемого товарища. С тревогой думали
они о предстоящем путешествии. Они слышали, что деревня Эмаи находится
еще дальше от моря, чем деревня Ренгади. А одно только море могло
принести им освобождение. Пожалуй, Джону Уотсону повезло, что его
оставляют у Ренгади. Если к берегам Новой Зеландии подойдет
какой-нибудь корабль, он сразу узнает об этом.
Впрочем, вряд ли Джон Уотсон дождется корабля. У него такой
необузданный нрав, что он непременно выкинет какую-нибудь глупость и
разозлит своих хозяев. А тогда уж некому будет за него заступиться.
В разговорах матросов не принимал участия один только Джефферсон.
Он крепко спал. Рутерфорду удалось заснуть только перед рассветом. Л
рано утром в хижину вошли воины, разбудили спящих пленников и вывели
их на улицу.
Вся деревня была на ногах - и уходящие и остающиеся. Воины Эмаи -
сорок человек - стояли отдельной кучкой. Вместе с ними должны были
отправиться их жены и рабы, которые во время разгрома "Агнессы"
дожидались в деревне Ренгади.
Едва пленников присоединили к отряду, едва их окружили воины, как
вся толпа направилась по улице к выходу из деревни. Проходя мимо
хижины Ренгади, Рутерфорд заметил, что ее охраняет несколько воинов.
Из хижины доносилась неистовая английская ругань. Рутерфорд сразу
узнал озлобленный голос Джона Уотсона.
- Прощай, Джон! - громко крикнул он ему. - Нас уводят. Мы, верно,
никогда с тобой не увидимся. Веди себя осторожно.
Ругань на несколько секунд прекратилась. Джон Уотсон как будто
пытался понять, откуда он слышит голос товарища. Наконец он догадался,
в чем дело, и громко прокричал в ответ:
- Прощай, Рутерфорд! Обо мне не беспокойся! Я скоро опять убегу! Уж
на этот раз меня не поймают!
И снова брань и проклятья.
За частоколом Эмаи на прощание долго терся носом с Ренгади.
Провожающие в знак печали резали себе лица острыми камешками. Женщины
громко плакали.
Наконец обряд расставания был окончен. Ренгади увел своих
подчиненных назад в деревню, а люди Эмаи направились в лес.
Изрядную долю награбленной с "Агнессы" добычи Эмаи забрал с собой.
Но на этот раз добычу тащили не воины, а рабы и женщины. Воины шли
налегке. Они несли только свое оружие. Пленники после татуировки
считались воинами, а оружия у них, кроме ножей, не было никакого, так
что они шли с пустыми руками. Рабов было очень мало, и женщины, тоже
немногочисленные, изгибались под тяжестью вещей. Эмаи не пожалел даже
собственную дочь. Эшу тащила на голове чугунный котел с "Агнессы".
Дорога была трудная - все вверх и вниз. Всюду отвесные скалы,
заросшие дремучим лесом холмы, глубокие болотистые ущелья. Лесная
тропинка была так узка, что отряд Эмаи растянулся на полверсты.
Пленники пробовали запомнить дорогу, чтобы иметь возможность вернуться
когда-нибудь, но скоро убедились, что это невозможно. В лесу было
множество пересекающих друг друга тропинок, совершенно одинаковых, так
что разобраться в них казалось немыслимо. А между тем для
новозеландцев в этом не было никакой трудности - они шли вперед
уверенно и без всякого колебания.
Эшу сначала шагала впереди всех, рядом со своим отцом. Но тяжелый
котел, который она несла, утомлял ее, и постепенно она стала
отставать. Через два часа утомительной ходьбы она шла уже рядом с
пленниками, которые находились как раз посередине колонны. В это время
отряд подымался по склону крутого холма, и Рутерфорд видел, как пот
катился крупными каплями с ее лица. Она прерывисто дышала от
утомления. Воины, шедшие с пустыми руками, и не думали помочь ей. Им
казалось вполне естественным, что все тяжести должны тащить на себе
женщины.
Рутерфорду стало жаль девушки. Он подошел к ней, снял с ее головы
котел и поставил его себе на голову. Эшу была глубоко поражена его
поступком, но не протестовала. Воины сначала подумали было, что
Рутерфорд собирается присвоить котел и хотели вступиться за добычу
своего вождя. Но моряк объяснил им, что отдаст котел девушке, когда
они придут в деревню Эмаи, и воины оставили его в покое, хотя были
очень удивлены.
Эшу, освобожденная от тяжелой ноши, могла бы теперь без труда
догнать отца. Но она пошла рядом с Рутерфордом.
В полдень все сели отдохнуть на берегу ручья. Новозеландцы сейчас
же принялись бить рыбу копьями. Но рыба была очень мелкая, и попадать
в нее им удавалось редко. Только немногим счастливцам достались
две-три маленькие рыбки. Остальные не поймали почти ничего.
Морякам неоткуда было взять копья. Но они придумали другой способ
ловить рыбу, который оказался гораздо удачней. Сняв свои куртки и
связав их рукавами, они опустили их в воду. Получилось нечто вроде
невода. Протащив свой невод шагов сорок против течения, они высыпали
из него на траву несколько сотен блестящих прыгающих рыбок.
Новозеландцы столпились вокруг и от удивления не могли произнести ни
звука. Такой простой и удобный способ рыбной ловли был им совершенно
неизвестен. Эмаи взял несколько рыбок в руки, чтобы проверить, не
заколдованные ли они. Но нет, рыбки были самые настоящие.
Между тем моряки развели костер, налили в котел воды и сварили уху.
Ухи вышло так много, что они не съели даже половины и остальное отдали
новозеландцам.
Проведя на берегу ручья часа три, отряд двинулся дальше. Но но
прошли они и мили, как вдали увидели множество воинов, идущих им
навстречу. Лесные тропинки в Новой Зеландии так узки, что разойтись на
них почти невозможно. Рутерфорд испугался, как бы отряд Эмаи не затеял
драку со встречными из-за дороги. Но опасения его не оправдались.
Шедшие навстречу воины предупредительно оставили тропинку и
отодвинулись в лес, громко крича:
- Айр-маре, Эмаи!
- Айр-маре, Нэнэ! - отвечали воины Эмаи.
Нэнэ, вождь встречного отряда, признавал Эмаи своим владыкой и
подчинялся ему. Оба вождя дружески потерлись носами. Сейчас же был
сделан новый привал. Нэнэ с удивлением рассматривал белых. Потом он
отвел Эмаи в кусты, и оба вождя долго там разговаривали, скрывшись ото
всех. Наконец к матросам подошел воин и объявил, что Эмаи хочет
говорить с Томпсоном. Томпсон отправился к вождю, ни о чем не
беспокоясь.
Спустя полчаса Эмаи вышел из кустов и приказал своему отряду
трогаться в путь. Томпсона с ним не было.
- Где Томпсон? - спросил Рутерфорд, обращаясь к Эшу.
- Отец подарил его Нэнэ в знак дружбы, - ответила девушка. - Нэнэ
увел его с собой. Ему заткнули листьями рот, чтобы он не мог позвать
вас на помощь.
- Бедный Томпсон! - воскликнул Рутерфорд. - Мы не успели с ним даже
проститься!
- Нас осталось всего четверо, - горестно сказал Джек Маллон.
Он не знал, что скоро их останется еще меньше.
Разлука
Вечером они подошли к небольшой деревне, расположенной, как все
и-пу новозеландцев, на вершине холма. Рутерфорд решил сначала, что это
и есть деревня Эмаи. Но Эшу объяснила ему, что это деревня Патама, а
до деревни Эмаи еще два дня пути.
Вождь Патам встретил их со всеми своими подчиненными перед
деревней. После обычных приветственных воплей отряд Эмаи вошел в
калитку частокола. За частоколом находилось всего двенадцать хижин.
Жители деревушки столпились вокруг пленников. Патам был любопытен не
меньше остальных. Он ощупал моряков с ног до головы, громко восхищаясь
белизной их кожи. Затем на радостях он подарил им большую жирную
свинью.
Матросы обрадовались подарку и решили сейчас же поесть свинины,
потому что успели проголодаться. Джон Смит заколол свинью своим ножом.
Новозеландцы, стоявшие кругом, не одобрили такого способа убивать
свинью и громко возмущались. Они обыкновенно не колют своих свиней, а
топят в реке, чтобы не вытекала кровь, которую они считают
необыкновенным лакомством. Поступок Джона Смита казался им глупым и
расточительным. Они с негодованием смотрели, как драгоценная кровь
текла на землю. Когда моряки оттащили свиную тушу в сторону, многие
дикари опустились на четвереньки и принялись лизать окровавленный
песок.
Но негодование новозеландцев нисколько не смутило моряков. Они
спокойно сварили часть свиного окорока в котле и наелись до отвала.
Остальное мясо они сложили про запас в четыре корзины, которые
Рутерфорд выпросил у женщин.
Спать легли только в полночь. Деревня Патама была так мала, что
гости с трудом разместились в ней на ночлег.
Белым не могли, конечно, предоставить отдельную хижину, и их
разместили по разным. Как потом оказалось, новозеландцы сделали это
намеренно. Рутерфорд и Джек Маллон спали вместе с Эмаи и Эшу, а
Джефферсон и Джон Смит - вместе с Патамом и его семьей. Ночью Эмаи
несколько раз вставал и выходил из хижины. Но Рутерфорд не придал
этому никакого значения. Он очень устал за день и спал крепко.
Рутерфорда и Джека Маллона разбудили рано утром. Взяв котелок и
корзины с мясом, они вышли на улицу. Воины Эмаи тотчас же окружили их
и вывели за частокол. Там они увидели Джефферсона. Он стоял один,
угрюмый, молчаливый, держа под мышкой свою корзину с мясом. Джона
Смита рядом с ними не было.
- Где Смит? - встревоженно спросил Рутерфорд, подбегая к
Джефферсону.
- Не знаю. Его увели, - ответил Джефферсон равнодушно.
Рутерфорд схватил Джефферсона за плечи и сильно встряхнул его.
- Как не знаешь? Куда увели? - закричал он.
Но Джефферсон взглянул на товарища спокойным невидящим взором и
ничего не сказал.
Рутерфорд понял: Эмаи подарил Джона Смита Патаму.
Переход в этот день был особенно труден. Тропинка шла все время в
гору. Разлука с товарищами привела Рутерфорда и Джека Маллона в
отчаяние. Чего им ждать, на что надеяться? Что могут они сделать в
одиночку, разбросанные по всей стране?
Рутерфорда давно уже беспокоил Джефферсон. В его молчании, в его
ответах невпопад было что-то странное. Теперь он вдруг изменил своей
обычной молчаливости и стал бормотать себе тихо под нос. Рутерфорд
прислушался к этому бормотанию и с удивлением заметил, что Джефферсон
произносит совершенно бессмысленный набор слов. Редко-редко он отвечал
на вопросы товарищей. Большей частью он просто не слышал, что ему
говорят, и продолжал бормотать.
На следующее утро пришлось расстаться и с беднягой Джефферсоном.
Его оставил себе вождь Вана, в деревне которого они провели вторую
ночь своего печального путешествия. Эмаи, казалось, расплачивался
пленниками за ночлег. Разлука моряков с Джефферсоном не обставлялась
такими предосторожностями, как разлука с Томпсоном и Смитом. Пленников
теперь так мало, что Эмаи не опасался их и прямо объявил о предстоящей
разлуке. Таким образом Рутерфорд и Джек Маллон получили возможность
проститься с Джефферсоном.
- Прощай, Джефферсон, - сказал Джек Маллон и заплакал.
- Прощай, старый приятель, - сказал Рутерфорд, хлопая Джефферсона
но плечу.
Но Джефферсон не сказал ни слова. Он равнодушно пожал руку друзьям
и даже не обернулся, когда воины Вана повели его в хижину своего
начальника.
- Он уже, кажется, перестал понимать, что происходит, - печально
промолвил Рутерфорд, глядя вслед уходящему Джефферсону.
У Эмаи из шестерых пленников осталось только двое - Рутерфорд и
Джек Маллон.
Эмаи прибывает домой
Третий день пути был самый трудный. Горные речки то и дело
пересекали им дорогу. Их переходили вброд, по горло в ледяной воде.
Камни вырывались из-под ног и с грохотом исчезали в глубоких ущельях.
Даже могучие плечи Рутерфорда устали тащить тяжелый котел. А Джек
Маллон совсем изнемог и громко жаловался на свою судьбу.
- Я уверен, что и нас разлучат с тобой, - причитал он. - А что я
буду делать один? Я сойду с ума от ужаса. Ты, Рутерфорд, силен и
хитер. Ты умеешь с ними ладить. А меня убьют через час после того, как
я расстанусь с тобой...
Рутерфорд и сам боялся, что ему придется расстаться с Джеком
Маллоном. Он подозвал к себе Эшу и тихонько спросил ее, не собирается
ли Эмаи подарить их кому-нибудь, как он подарил остальных.
- Нет, - ответила девушка, - отец вас никому не подарит. Он
говорил, что оставит себе самого сильного и самого молодого. Белому
мальчику, которого ты ведешь с собой, отец будет давать очень много
еды, чтобы он поскорее вырос и стал таким же большим и красивым, как и
ты.
Эти слова успокоили Рутерфорда и утешили Джека Маллона.
- Быть может, нам когда-нибудь удастся бежать отсюда, - мечтательно
произнес Джек Маллон. - Я вернусь в Дублин, к маме...
- Для того чтобы бежать, нам нужно жить на морском берегу, -
ответил Рутерфорд, - а если мы убежим сейчас, с нами будет то же, что
с Джоном Уотсоном, или еще хуже. Пока мы должны добиваться только
одного: чтобы островитяне вполне нам доверяли и позволили нам ходить
всюду, где вздумается. Но до этого еще очень далеко.
После многочасовой ходьбы без единого привала пленники заметили на
дальнем холме большую деревню. Узнав, что это деревня Эмаи, Рутерфорд
и Джек Маллон облегченно вздохнули - значит, скоро конец этому
утомительному путешествию и можно будет отдохнуть. Впрочем, деревня
была еще очень далеко, и, прежде чем достичь ее, нужно было
перебраться через две реки.
Первая река оказалась очень мелкой, и отряд перешел ее с легкостью,
не замочив даже колен. На другой стороне лес был выкорчеван, и
пленники увидели большое поле, засаженное репой, капустой, дынями,
тыквами и какими-то незнакомыми им овощами.
На поле работало несколько женщин. Они разрыхляли кольями и
каменными мотыгами землю для нового посева. Кол плохо приспособлен для
копания земли, но лопат новозеландцы не знали. В Новой Зеландии все
полевые работы лежали на женщинах, и Рутерфорд подивился, что им
удалось такими неуклюжими орудиями взрыхлить такое большое поле.
Увидев приближающийся отряд, женщины издали прокричали свое обычное
"айр-маре" и бросились со всех ног бежать в деревню, чтобы первыми
принести радостную весть.
Следующая река, которая пересекала им путь перед самой деревней,
оказалась широкой и глубокой. Рутерфорд впервые видел в Новой Зеландии
такую большую реку. Как он впоследствии узнал, она называлась Вайкато.
Через все прежние речонки они переходили вброд, но через Вайкато вброд
перейти было невозможно. Из деревни им прислали несколько пирог.
Пироги эти были вырублены из сосновых бревен и украшены сложной
резьбой. К носу самой большой пироги была прикреплена на палке
отрубленная женская голова, совершенно высохшая, с развевающимися по
ветру волосами. В эту страшную пирогу сел Эмаи. Его спутники расселись
по остальным пирогам, и флотилия на всех веслах понеслась к
противоположному берегу реки.
Пироги пристали к подножию холма, на вершине которого находилась
деревня. Видно было, что спутники Эмаи очень стосковались по родному
дому, потому что они стремительно выскочили из пирог и, несмотря на
усталость, со всех ног пустились бежать вверх. Особенно быстро бежала
Эшу. Она опередила мужчин и первая достигла родного частокола.
Исступленно завывающая толпа вышла им навстречу. Женщины в знак
приветствия махали в воздухе циновками. Мужчины разрывали себе ногтями
и камешками кожу на лице. Впереди всех встречающих стояла сгорбленная,
сморщенная старуха. Седые волосы на ее голове были так редки, что
сквозь них проглядывал коричневый круглый череп. Во рту у нее не было
ни одного зуба. Она шла, опираясь на сучковатую палку, и злобно
глядела по сторонам. Эта старуха показалась пленникам отвратительной.
Но именно к ней раньше всего подбежала Эшу. Она долго терла свой
маленький носик о крючковатый нос старой ведьмы. Потом к старухе
подошел Эмаи и тоже долго терся о нее носом. У отца и дочери был
счастливый, довольный вид. Да и не мудрено - ведь эта отвратительная
старуха была матерью Эмаи и бабушкой Эшу.
В первую минуту все так радовались своему возвращению домой, что
совсем позабыли о пленниках. Рутерфорд и Джек Маллон поднялись на холм
последними, вместе с рабами, которые тащили тяжелую поклажу. Но
наконец Эмаи вспомнил о них и подвел к своей матери. Старуха злобно
осмотрела пленников из-под косматых седых бровей. Они ей очень не
понравились. Она стала шипеть и фыркать, как разозленная кошка. Потом
вдруг протянула длинную костлявую руку и ущипнула Джека Маллона за
ногу. Острый, крепкий ноготь вонзился глубоко в кожу молодого моряка.
Джек Маллон громко вскрикнул и отскочил в сторону.
Воины, стоявшие кругом, радостно захохотали. Но Эмаи недовольно
взглянул на них, и смех сразу оборвался.
Долго еще они терлись носами, кричали, царапали себя от радости в
кровь. Наконец всей толпой ввалились в деревню.
Деревня Эмаи действительно была похожа на столицу - в ней
находилось по крайней мере семьдесят хижин. Ни одна из деревень, в
которых побывали пленники, не могла сравниться с ной величиной. Не
мудрено, что жители ее подчинили себе такой обширный край.
Хижина Эмаи стояла в самой середине деревни. Она была гораздо
больше остальных хижин. Но вход в нее был так же низок, как вход во
все новозеландские хижины, - верховный вождь, входя в свой дворец,
должен был становиться на четвереньки.
На поляне был сейчас же устроен торжественный пир. В этом пире
участвовали только самые знатные воины. Остальные стояли кругом и
смотрели. Рутерфорд очень удивился, когда Эмаи вдруг усадил его и
Джека Маллона рядом с собой. Вождь оказал споим пленникам честь,
которой не было удостоено большинство его подданных. Принесли
зажаренную свинью. Знатные воины накинулись на еду с обычной
жадностью.
Среди пирующих была всего одна женщина - мать Эмаи. Даже Эшу не
разрешили участвовать в пиршестве, и она стояла в толпе, глядя, как
жуют ее отец и бабушка. Пленники поняли, что Эмаи относится к ним
дружелюбно, и обрадовались. Одно их тревожило - мать Эмаи поглядывала
на них так злобно, что при каждом ее взгляде Джек Маллон вздрагивал от
страха.
Ели часа три. Наконец свинья была съедена, и воины стали петь
хвастливые воинственные песни. Солнце уже давно зашло, в небе уже
сверкали звезды, а воины пели все громче, все яростнее. Многие
вскакивали на ноги и крутили в воздухе мэрами. Воинственные песни
разгорячили их еще больше, и Рутерфорд стал опасаться, как бы между
ними не началось побоище.
Тут к пирующим подошел вождь соседней деревушки, прибывший с двумя
сыновьями, чтобы приветствовать Эмаи. Он притащил три корзины дынь в
подарок верховному вождю. Эмаи радостно встретил гостей и усадил их с
собой. И тут только заметил, что угощать их ему печем - свинья была
съедена.
- Крови! Крови! - вдруг закричали воины, перестав петь.
Рутерфорд уже неплохо понимал новозеландский язык. Но чего хотят
воины, он понял не сразу.
Впрочем, скоро ему все стало ясно.
Мать Эмаи встала и вошла в толпу, стоявшую вокруг пирующих. Все
испуганно расступились перед ней. Жадно глядя по сторонам, старуха
вдруг увидела свою рабыню - женщину лет тридцати. Она схватила ее за
руку и вывела на середину круга. Рабыня не сопротивлялась. Старуха
выхватила из рук сына мэр и убила ее одним ударом по голове.
Воины сейчас же принялись рыть яму, чтобы изжарить труп. Нескольких
женщин послали за хворостом.
Рутерфорд и Джек Маллон уже второй раз присутствовали при
людоедстве. Они почувствовали страшную тошноту. Брезгливость, жалость,
отвращение, злость были так сильны, что все закружилось у них перед
глазами. Не сговариваясь, они оба встали и пошли прочь от поганого
пира. Никто их не старался задержать. Они зашли в самый дальний конец
деревни и улеглись на траву возле частокола.
Там они пролежали до рассвета, глядя на звезды. Утром Рутерфорд
заметил в частоколе узкую щель, не шире пальца. Он долго внимательно
смотрел через нее за частокол.
Дом-крепость
С восходом солнца пиршество кончилось, и пирующие разбрелись по
хижинам - спать. Женщины ушли в поле на работу, и деревня опустела.
Несколько воинов, охранявших частокол, сидели на солнцепеке с копьями
в руках и лениво разговаривали. Рутерфорд и Джек Маллон уныло бродили
по деревенской улице взад и вперед, отгоняя палками тощих собак,
норовивших укусить их за ноги.
Эмаи проснулся ровно в полдень и сразу же приказал привести
пленников к нему в хижину.
Рутерфорд встревожился, узнав, что вождь требует их к себе. А вдруг
Эмаи рассердился на своих пленников за то, что они так вызывающе ушли
вчера с пира?
Но верховный вождь встретил их улыбаясь. Он занят был делом -
стряхивал льняной тряпочкой пыль с деревянных фигурок, стоявших по
углам хижины. Эти фигурки, как Рутерфорд узнал впоследствии, были
священные изображения предков племени. Сделаны они были довольно
искусно и награждены такими страшными рожами, что при взгляде на них
всякий невольно испытывал трепет. Верховный вождь был в то же время
верховным жрецом и изображения предков хранил в своей хижине.
Рутерфорд искал глазами Эшу. Он всегда предпочитал разговаривать с
Эмаи в присутствии его дочери, чтобы можно было прибегнуть к ее
защите. Но Эшу в хижине не было. Она, очевидно, работала в поле с
остальными женщинами. Зато Рутерфорд заметил в углу мать Эмаи, и ему
стало не по себе. Нет, она не посоветует своему сыну ничего доброго. К
счастью, свирепая старуха крепко спала, уткнувшись лицом в сено.
- Вы должны выстроить себе дом, - сказал Эмаи спокойным и даже
дружелюбным голосом.
Рутерфорд сразу оценил это предложение. Если Эмаи хочет, чтобы они
выстроили себе дом в его деревне, значит, Эшу права и он не собирается
их ни дарить, ни есть. Эмаи вопросительно взглянул на Рутерфорда, но
Рутерфорд ничего не ответил, ожидая, что вождь скажет дальше.
- Я позволяю вам выстроить дом в любом месте деревни, где вам
больше понравится, - продолжал Эмаи. - Я прикажу женщинам нарезать
тростника для стен, а воины помогут вам вбить колья в землю. Выстройте
себе, если хотите, большой дом, но только пусть он не будет больше
моего. Ну, что ты скажешь, Желтоголовый?
Рутерфорд задумался.
- Хорошо, - сказал он. - Мы выстроим себе дом, как ты нам велишь.
Но нам не надо помощи женщин и воинов. Наш дом будет без тростника и
без кольев. Мы хотим жить в таком доме, в каком жили у себя на родине.
А на родине нашей дома совсем не похожи на здешние. Позволь нам
выстроить такой дом.
- Позволяю, - согласился Эмаи. - Я буду гордиться перед остальными
вождями, что у меня в деревне есть дом, какого нет во всей стране.
Постройте его как можно скорее. Что вам нужно для вашей работы?
- Два топора и немного гвоздей, которые ты достал у нас на корабле,
- ответил Рутерфорд.
Эмаи немедленно выдал им топоры и две дюжины гвоздей. Рутерфорд
взял Джека Маллона за руку, и они оба вышли из хижины.
- Что ты затеял, Рутерфорд? - спросил Джек Маллон в полном
недоумении. - Ты хочешь здесь построить настоящий дом, как в Англии?
Но зачем он нам? Неужели ты не надеешься удрать отсюда и собираешься
устроиться тут на всю жизнь? До побега мы можем пожить и в дикарской
хижине. К чему даром трудиться? Зачем строить настоящий дом?
- Я не собираюсь строить дом, я собираюсь строить и-пу, - ответил
Рутерфорд.
- И-пу? То есть крепость? - переспросил Джек Маллон.
- Да, крепость. Нам нужна наша собственная крепость, в которой мы
могли бы защищаться, если дикари вздумают нас разлучить или убить. Мы
выстроим свою крепость посреди их деревни. И, быть может, с ее помощью
мы завоюем себе свободу.
- Свободу? Каким же образом?
- Увидишь. А пока надо приниматься за работу.
Прежде всего нужно было найти место для будущего дома. Рутерфорд
прошел по улице в самый конец деревни и в десяти шагах от щели в
частоколе начертил на земле большой квадрат.
- Здесь будет стоять наш дом, - сказал он.
- Зачем ты хочешь построить его прямо посреди улицы? - спросил Джек
Маллон. - Поставь его лучше в один ряд с хижинами новозеландцев.
- Эмаи позволил нам выбрать любое место для постройки дома, -
возразил Рутерфорд. - А я считаю это место самым удобным. Если дом
стоит на краю улицы как все дома, из него видно только то, что
делается напротив. Если же дом стоит посреди улицы, из него видно все,
что делается по всей улице из конца в конец. А так как в этой деревне
только одна улица, мы будем из нашего дома видеть все, что делается во
всей деревне.
Дом-крепость нельзя делать из тростника. Его надо строить из камней
или из толстых бревен, чтобы не только копья, но даже пули не могли
пробить стену насквозь. Так как у пленников не было никаких
инструментов для обтесывания камней, им пришлось остановить свой выбор
на бревнах. Где же достать эти бревна? В лес пойти они не могли,
потому что за частокол их не выпускали. Да и как тащить тяжелые бревна
из леса, не имея ни лошадей, ни телег?
Но Рутерфорд нашел выход. В деревне уцелела рощица из пятнадцати
высоких толстых сосен. Они росли возле самого частокола. Через минуту
по их стволам застучали топоры пленников.
Половина деревни сбежалась смотреть, как работают белые.
Новозеландцы никогда не предполагали, что железным топором можно так
быстро свалить сосну. Таща топоры с "Агнессы", они собирались
употреблять их как оружие, а не как рабочие инструменты. Новозеландцы,
когда им нужно было срубить дерево, прожигали его основание с помощью
костра и затем валили на землю руками. На одну сосну уходило несколько
часов. Узнав об этом способе, Рутерфорд подивился, сколько времени
нужно было новозеландцам, чтобы обнести всю деревню частоколом. Он
понял, что частокол создан трудами нескольких поколений.
Рутерфорд работал с наслаждением. Его могучие мускулы радостно
напрягались. Ведь он ничего не делал целых полгода, а это тяжело для
здорового, с самых ранних лет привыкшего к труду человека. Щепки с
такой силой летели во все стороны, что зрители невольно держались на
некотором расстоянии. Свалив дерево, Рутерфорд переводил дух и стирал
ладонью пот со лба. Тогда Джек Маллон садился верхом на поваленный
ствол и отрубал сучья.
Повалив три сосны и очистив их от сучьев, они принялись разрубать
их на части равной длины. Это заняло довольно много времени, и
Рутерфорд пожалел, что у них нет пилы. Из каждой сосны получилось по
три-четыре небольших, но толстых бревна. Джек Маллон освободил их от
коры, а Рутерфорд сделал возле концов выемки. Эти выемки он расположил
таким образом, чтобы бревна можно было сложить в сруб.
Теперь заготовленные бревна нужно был доставить на место постройки.
Зрители поразились, когда Рутерфорд, без всякой посторонней помощи,
взвалил бревно себе на плечо и понес, раскрасневшись от натуги. Кто
мог подозревать, что в этом высоком белом человеке заключена такая
исполинская сила! С тех пор новозеландцы, встречая Рутерфорда, глядели
на него восхищенно и даже боязливо.
Постройка дома-крепости продолжалась около двух недель. Эмаи
позволил им пока ночевать в его хижине. Они приходили поздно вечером,
утомленные работой, и сейчас же ложились спать. Эмаи встречал их
ласково и дружелюбно. Он, видимо, очень дорожил и гордился ими.
Боялись они только его матери. Она невзлюбила их обоих, но особенно
возненавидела Джека Маллона. Когда он входил в хижину, она злобно
шипела. Стоило Эмаи отвернуться, как она швыряла в лицо несчастному
Джеку клок сена. Иногда ночью он просыпался от неожиданной боли в
боку. Это старуха, пользуясь темнотой, ударяла его своей клюкой.
- Боюсь я этой ведьмы, - признавался Джек Маллон своему другу. -
Она хочет меня съесть как ту женщину. Скорей бы перебраться в свой
дом.
Стены сруба между тем мало-помалу росли. Спереди Рутерфорд оставил
отверстие для двери - для настоящей двери, в которую можно будет
входить не сгибаясь.
- А где мы прорубим окно? - спросил Джек Маллон.
- Окошка мы прорубать не будем, - ответил Рутерфорд. - В крепости
окошки не нужны. Зачем они? Только для того, чтобы до нас легче было
добраться? Нет, в крепости должны быть не окошки, а бойницы. Смотри, я
уже устроил несколько бойниц. Сквозь них можно отлично
отстреливаться.
И он показал Джеку Маллону несколько дырочек, проверченных в стенах
на разной высоте от земли.
- Отстреливаться? - удивился Джек. - Как же мы будем
отстреливаться, если у нас нет огнестрельного оружия?
Рутерфорд прижал палец к губам и обернулся. Но они находились
внутри сруба, перед дверью никого не было и никто их видеть не мог.
Тогда Рутерфорд нагнулся, отодвинул в сторону тяжелый деревянный
обрубок, разрыл под ним землю и вынул из ямки пистолет.
- Где ты достал его? - спросил изумленный Джек Маллон.
- У Эмаи в хижине под сеном спрятаны все пистолеты нашего боцмана,
- ответил Рутерфорд. - Их там семь или восемь штук. Вчера ночью я
озяб, зарылся поглубже в сено и нашел их.
- Отчего же ты взял только один?
- Я боялся, что Эмаи заметит пропажу. Он тогда, конечно, сразу
заподозрил бы нас, потому что из посторонних только мы одни бываем в
его хижине. Впрочем, не то худо, что у нас всего один пистолет, а то
худо, что в этом пистолете всего один заряд. Но я не унываю. Если нам
повезло раз, повезет и во второй. Со временем у нас будет много
зарядов. Нужно только уметь ждать.
Рутерфорд положил пистолет назад в ямку, осторожно засыпал землей и
закрыл сверху деревянным обрубком.
Постройка сруба требовала все новых и новых бревен. Рутерфорд
каждый день валил по сосне, и роща мало-помалу редела.
- Сруби вот эту, - сказал ему как-то раз Джек Маллон, подводя его к
огромному дереву. - Это самая большая сосна в деревне. Из нее выйдет
по крайней мере шесть бревен.
- Нет, эту сосну я оставлю, - возразил Рутерфорд. - Она пригодится
нам для другой цели.
- Для какой? - спросил Джек Маллон.
Вместо ответа Рутерфорд обхватил ствол сосны руками и полез вверх.
Ему, моряку, привыкшему лазить по мачтам, это было нетрудно. Он лез
все выше и выше, пока не очутился на тонкой вершине, которую ветер
раскачивал из стороны в сторону. Присев на гнущийся сук, он стал жадно
вглядываться в неизмеримое пространство, открывавшееся перед ним.
Он видел две реки, соединяющиеся в трех милях от деревни, видел
необозримый ковер лесов, видел вдали покрытые снегом горы, видел
запутанную сеть оврагов и ущелий, перерезающих всю страну. Он упрямо
всматривался в каждый холмик, в каждое углубление, он старался твердо
запомнить мельчайшую подробность окружающей местности.
После целой недели упорного труда сруб стал в полтора раза выше
Рутерфорда. И Рутерфорд решил, что пора приняться за крышу. Для крыши
он припас тонкие вершины срубленных сосен. Работа подвигалась быстро,
но скоро у них вышли все гвозди. В глазах новозеландцев гвозди -
необыкновенная драгоценность, и Эмаи заявил, что не даст им больше ни
одного гвоздя. После долгих просьб он подарил своим пленникам кусок
проволоки, украденной из кладовой "Агнессы". Этой проволокой они
прикрутили остальные брусья крыши к верхним бревнам сруба.
Когда крыша была готова, они законопатили щели в срубе сухой
травой. Для бойниц Рутерфорд смастерил деревянные затычки вроде пробок
- этими затычками можно было закрывать бойницы изнутри. Дверь он
соорудил из толстых досок и, за неимением железных петель, повесил ее
на деревянные. Она закрывалась большой сосновой щеколдой.
Печь Рутерфорд вылепил из глины и поставил ее перед домом, под
открытым небом. Он с гораздо большим удовольствием поставил бы ее
внутри дома, но ему теперь были хорошо известны обычаи новозеландцев,
и он знал, что они сочтут его жилище оскверненным, если он станет
готовить в нем пищу. А оскверненное жилище надо немедленно разрушить.
Эмаи решил быть щедрым до конца и подарил им тот котел, который
Рутерфорд тащил, чтобы помочь Эшу. Благодаря этому котлу они могли
готовить себе пищу по-европейски.
Дом-крепость наконец был готов. Из его двери открывался вид на всю
улицу до самой калитки в частоколе.
Охота
Вернувшись в родную деревню, Эшу совсем перестала обращать внимание
на пленников. Былая ее дружба с Рутерфордом, казалось, исчезла. Она
уже не болтала с ним, как прежде, целые часы. Она засыпала раньше, чем
он возвращался с работы, и уходила в поле раньше, чем он просыпался.
Все мысли Эшу были заняты подругами ее детства, с которыми она
встретилась после долгой разлуки, и о Рутерфорде она не думала. Они
почти не виделись. Она не пришла ни разу даже посмотреть, как он валит
сосны и строит дом.
Но так было только вначале. На другой день после переселения
пленников из хижины Эмаи в дом-крепость она появилась у их порога. Дом
поразил ее своей массивностью и вышиной. Он был только на пол-локтя
ниже хижины ее отца. Она с уважением похлопала ладонью по свежим
бревнам.
- Какой крепкий дом! - сказала она, обращаясь к Рутерфорду. - Его
не могли бы повалить все наши воины, если бы собрались вместе. Скажи,
на твоей родине много таких домов?
- На моей родине в таких живут только самые бедные люди, - ответил
Рутерфорд, - а дома богатых больше деревьев и похожи на горы.
- А ты у себя на родине был богатый человек? - спросила девушка.
- Нет, очень бедный.
- А здесь ты будешь богатый. Мой отец полюбил тебя и сделает тебя
очень богатым, если ты не убежишь от нас, как хотел убежать твой брат.
Он даст тебе много свиней. Ты такой сильный, ты, конечно, отличишься в
боях и станешь лучшим нашим воином. В твоем доме не поместится добыча,
которую ты возьмешь на войне. Смотри, сколько гвоздей дал тебе мой
отец. Он даст тебе еще много разных пещей. Если мой отец увидит, что
ты не хочешь убежать от него, ты будешь очень богатый.
- Скажи, Эшу, - спросил ее Рутерфорд, - надолго ты покидала родную
деревню?
- Да, очень надолго, - ответила девушка. - Отец всегда берет меня с
собой на войну. В последний раз мы странствовали с отцом от одной
весны до другой.
- И я видел, как ты обрадовалась, когда вернулась домой, -
продолжал Рутерфорд. - Ты, верно, часто вспоминала свою деревню, пока
странствовала с отцом?
- Я тосковала все время.
- И я все время тоскую по своей родине, - сказал Рутерфорд.
Эшу задумалась и замолчала.
- Я знаю, что ты тоскуешь, - произнесла она наконец. - И мне тебя
очень жалко.
Рутерфорд предложил девушке осмотреть дом изнутри. Он открыл дверь.
Устройство двери очень ее заинтересовало. Вход в новозеландскую хижину
никогда не закрывается. Эшу впервые видела дверь, которую можно было
закрыть, и, прежде чем войти внутрь, несколько раз закрыла и открыла
ее.
Внутри хижины было еще совершенно пусто. Рутерфорд собирался
соорудить в будущем нары для спанья, но пока нар еще не было, и им
приходилось спать просто на сене. Эшу остановилась посреди комнаты,
боязливо заглядывая в углы. Толщина стен пугала ее. Новозеландские
хижины сделаны из хрупкого тростника, который легко прорвать в любом
месте. И в доме белых Эшу почувствовала себя как в тюрьме.
Бойницы были заткнуты. Джек Маллон случайно прикрыл дверь.
Наступила полная темнота. Девушка вскрикнула, распахнула дверь настежь
и убежала.
С тех пор Эшу стала ежедневно посещать пленников. Но Рутерфорду уже
ни разу не удавалось уговорить ее зайти к ним в дом.
Эмаи действительно нельзя было назвать скупым. Он порой бывал даже
очень щедр к своим пленникам. И все же, вернувшись в родную деревню,
он стал совсем плохо кормить их. Рутерфорд понимал, отчего это
происходит. Он видел, что новозеландцы очень бедны и большею частью
живут впроголодь. Свин...