Николай Корнеевич Чуковский. Водители фрегатов
страница №13
...ь зданий, которые носвоему виду и величине могут считаться красивыми даже и в Европе.
Кроме того, он развел пятнадцать огородов вблизи селения. Теперь у
него находятся четыре коровы, две телки, три быка, овца с бараном, три
козы и довольно большое количество свиней и кур. Такое имущество в
этой стране драгоценнее всяких сокровищ".
Конечно, Лисянский прежде всего спросил Баранова, как и где теперь
живут ситкинцы и удалось ли установить с ними мирные отношения.
Баранов рассказал ему, что ситкинцы за зиму построили себе новое
селение милях в десяти от Новоархангельской крепости, на берегу одного
пролива. Добрые отношения между ними и русскими начали устанавливаться
с середины зимы. Прежде всего возобновилась торговля. Встречались на
лесной поляне, лежавшей примерно на середине пути между обоими
селениями, и обменивались товарами. Однако в селения друг к другу не
заходили.
- Но как раз сейчас здесь совершаются великие события, - сказал
Баранов. - Я отправил к ситкинцам посольство - с подарками и с
приглашением в гости. Посольство еще не вернулось, однако у меня есть
сведения, что встречено оно отлично. И вот я жду гостей. Возможно,
гостем нашим будет сам тайон Котлеан.
Посольство, отправленное Барановым, вернулось 16 июля на трех
байдарах. Рядом с тремя байдарами шли две пироги. В пирогах были
гости.
К приему гостей Баранов подготовил пышную церемонию, главными
исполнителями которой были индейцы-чугачи. Чугачами русские называли
индейцев, обитавших по берегам Чугатского залива, к северо-западу от
Ситки. Это были вернейшие союзники Баранова, и многих из них он
поселил в Новоархангельской крепости. По языку и обычаям они нисколько
не отличались от ситкинцев, и Баранов воспользовался ими, чтобы
встретить гостей так, как здесь было принято.
Чугачи разоделись, раскрасили лица и посыпали себе головы светлым
орлиным пухом. Подъехав к берегу, ситкинцы начали плясать в своих
лодках. Неистовее всех плясал возглавлявший их тайон. Он прыгал,
размахивая орлиными хвостами.
Это был не Котлеан, это был единственный из ситкинских тайонов,
который не участвовал в нападении на Архангельскую крепость. Случайно
ли или из хитрости, но перед этим нападением он отправился куда-то
далеко на охоту и вернулся в Ситку только тогда, когда все уже было
кончено. И то, что ситкинцы послали сейчас к Баранову именно этого
тайона, доказывало, что они все еще не вполне доверяли русским.
Ситкинцы плясали и своих лодках минут пятнадцать. Едва они кончили
плясать, как на берегу заплясали чугачи. Во время пляски чугачей обе
пироги ситкинцев подошли к берегу вплотную. Тогда кадьякцы, которых в
Новоархангельской крепости тоже было немало, пошли в воду, подняли
пироги и на руках вынесли на берег вместе с сидевшими в них гостями.
Не выходя из лодок, ситкинцы любовались пляской чугачей до тех нор,
пока те не перестали плясать. Наплясавшись, чугачи посадили
ситкинского тайона на ковер и отнесли в предназначенный для него дом.
Остальных гостей тоже отнесли на руках, но без ковра. В доме их ждало
щедрое угощение.
На следующий день ситкинский тайон вместе со свитой направился на
"Неву" в гости к Лисянскому. Для этого Баранов предоставил им свой
собственный ялик. Едва отвалив от берега, гости начали петь и плясать.
Так, с пением и пляской, они взошли на корабль. На шканцах "Невы" они
плясали еще не меньше получаса.
Ситкинского тайона, человека немолодого, сопровождала группа
воинов, а также родная его дочь со своим мужем. Воинов Лисянский
приказал угощать наверху, а тайона, его дочь и зятя повел к себе в
каюту. В каюте они пировали часа два, потом вышли на палубу и снова
принялись плясать. "Эти люди непрерывно пляшут, - пишет Лисянский, - и
мне никогда не случалось видеть трех индейцев вместе, чтобы они не
завели пляски".
Тайон очень интересовался пушками "Невы", внимательно рассмотрел их
и попросил у Лисянского разрешения выстрелить. Лисянский разрешил.
Тайон зарядил пушку и выстрелил из нее с полным знанием дела, причем,
как отмечает Лисянский, "ни сильный звук, ни движения орудия не
вызвали у него ни малейшего страха".
Гости уехали на берег, а на другой день покинули Новоархангельскую
крепость, провожаемые Барановым и пляшущими чугачами, нагруженные
подарками. Тайону Баранов подарил алый байковый, украшенный
горностаями халат, а каждому его спутнику - по синему халату. Кроме
того, он выдал им по большой оловянной медали - в честь заключения
мира между русскими и ситкинцами. Прощаясь с тайоном, он сказал:
- А все-таки меня удивляет ваш тайон Котлеан. Почему он не
приезжает ко мне? Неужели у него не хватает смелости? Передай ему, что
я жду его в гости, и, если он не приедет, я буду думать, что он
замышляет против нас что-нибудь дурное.
Эти слова Баранова безусловно были переданы Котлеану, потому что 28
июля тайон Котлеан в сопровождении одиннадцати воинов посетил
Новоархангельскую крепость. Конечно, все они тоже пели и плясали в
пирогах. Прежде чем пристать к берегу, он прислал Баранову одеяло из
чернобурых лисиц, прося, чтобы ему были оказаны те же почести, как
тому тайону, который приезжал до него. Баранов ответил, что, к
величайшему сожалению, такие почести никак не могут быть ему оказаны,
потому что большинство чугачей и кадьякцев находятся далеко на охоте.
Хотя действительно большинство чугачей и кадьякцев находилось в этот
день на охоте, но все-таки со стороны Баранова это была только
отговорка. Просто ему хотелось подчеркнуть, что к своему гостю,
бывшему врагу России, он относится вежливо, но холодно, и гость
безусловно понял это. Однако Котлеан сделал вид, что нисколько не
уязвлен таким приемом, держался дружелюбно и добродушно.
"Наши посетители, - пишет Лисянский, - были так же раскрашены и
покрыты пухом, как и прежние, но одежда их была несколько богаче. На
Котлеане был английский фризовый халат. На голове он носил шапку из
черных лисиц. Роста он среднего и имеет весьма приятное лицо, черную
небольшую бороду и усы. Его считают самым искусным стрелком. Он всегда
держит при себе до двадцати хороших ружей. Несмотря на наш холодный
прием, Котлеан погостил у нас до 2 августа и плясал каждый день со
своими подчиненными".
Баранов и Лисянский подолгу беседовали с ним. Котлеан признавал
себя виновным во всем, жаловался, что американцы обманули его, и
обещал загладить свой проступок верностью и дружбой. На прощание
Баранов подарил ему табак и синий халат с горностаями. Табак был
роздан и его воинам. "Прощаясь с нами, - пишет Лисянский, - Котлеан
изъявил свое сожаление, что не застал кадьякцев, при которых ему
сильно хотелось поплясать, уверяя, что никто не знает так много плясок
разного рода, как он и его подчиненные. Удивительно, как ситкинцы
пристрастны к пляске, которую они считают самой важной вещью на
свете".
Баранову и Лисянскому вскоре пришлось принимать у себя еще одного
ситкинского тайона. Дело в том, что племя не хотело больше признавать
Котлеана своим главным вождем. Ошибочность всей его прежней политики
была теперь настолько очевидна, что он не мог оставаться на своем
посту. Племя избрало себе нового главного тайона, и этот новый главный
тайон начал с того, что поехал показывать свою особу русским.
Он прогостил в Новоархангельской крепости несколько дней. Никогда
еще Лисянскому не приходилось встречать такого чванливого человека. Он
упивался своим высоким званием и требовал, чтобы его всегда носили на
плечах. Он не соглашался ни одного шага сделать собственными ногами и
слезал с чужих плеч только тогда, когда ему хотелось поплясать. Плясал
он не меньше остальных своих соплеменников. При всей своей заносчивой
важности он постоянно говорил о любви к русским и о верности им.
Лето шло к концу, и приближалось то время, когда, по уговору с
Крузенштерном, "Нева" должна была отправиться в Китай на соединение с
"Надеждой". Приняв в свои трюмы заготовленные Барановым меха, она 2
сентября подняла паруса, снялась с якорей и двинулась в путь. Но при
выходе из Ситкинского залива ветер вдруг упал, наступил полный штиль,
и "Нева" остановилась. Баранов на ялике догнал "Неву" и поднялся на
палубу, чтобы еще раз пожать руку Лисянскому.
"С Барановым я распрощался не без сожаления, - записал Лисянский. -
Он по дарованиям своим заслуживает всякого уважения. По моему мнению,
Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего
начальника. Кроме познаний, он имеет уже привычку к выполнению всяких
трудов и не жалеет собственного своего имущества для общественного
блага".
Ночью подул ветер, и "Нева", покинув берега Америки, понеслась
через Тихий океан.
Остров Лисянского
Намечая заранее по карте курс своего корабля между Америкой и
Азией, Лисянский старался избрать такой путь через необъятную ширь
Тихого океана, по которому до него не проходил еще ни одни
мореплаватель. Он надеялся в этих безграничных просторах отыскать
какую-нибудь неведомую землю. Всей команде было приказано зорко
следить за горизонтом - не покажется ли где-нибудь земля.
Однако миновало уже полтора месяца с тех пор, как "Нева" покинула
Ситкинский залив, а они не видели ни малейшего признака земли. Только
волны да небо - день за днем, неделя за неделей. Они уже пересекли
тропик Рака и, несмотря на то что стояла середина октября, страдали от
жары. Весь день сверкало солнце, но едва оно закатывалось, как сразу,
без всякого перехода, опускалась непроглядная тьма тропической ночи.
15 октября, в десять часов вечера, все находившиеся на корабле
почувствовали сильный толчок. Было совершенно темно. "Нева"
остановилась и стала медленно крениться набок.
Лисянский сразу понял - мель! Всю команду вызвали наверх,
немедленно спустили все паруса, чтобы "Неву" не перевернуло ветром.
"Нева" несколько выпрямилась, но по-прежнему осталась неподвижной -
она прочно застряла на мели.
Впереди, за ночною тьмой, Лисянский слышал глухой и мрачный шум.
Опытным слухом моряка он сразу определил, что это такое. Это шумели
буруны, это грохотали волны, набегая на берег.
Стараясь облегчить корабль, Лисянский приказал сбросить с палубы в
воду все, что возможно. К каждому предмету, перед тем как его
выбросить, привязывали поплавок, чтобы он не затонул и потом можно
было подобрать его. Но сбрасывание вещей за борт нисколько не помогло.
"Нева" не двигалась.
Положение было отчаянное. Стоит ветру немного усилиться - и корабль
перевернется. Нужно было немедленно принимать самые решительные меры.
Спустили на воду все гребные суда, привязали их к корме "Невы" и,
гребя изо всех сил, старались стащить ее с мели.
Какова была их радость, когда они почувствовали, что "Нева"
чуть-чуть движется! Но двигалась она чрезвычайно медленно. Гребцы
совершенно выбивались из сил, прежде чем им удавалось сдвинуть ее на
дюйм. Матросы, сидевшие за веслами, сменялись каждые десять минут.
Так прошла ночь.
И только в то мгновение, когда солнце выглянуло из-за горизонта,
освобожденный корабль закачался наконец на волнах.
И при солнечном свете моряки на расстоянии мили от себя увидели
низкий плоский берег, не обозначенный ни на одной карте.
Это было важное открытие.
Однако в тот день им не только не удалось побывать на новооткрытой
земле, но даже как следует посмотреть на нее. Беды их еще не
кончились. Налетел шквал, подхватил только что освобожденную "Неву" и
снова швырнул на мель.
Положение стало еще опаснее, чем было, потому что ветер усилился. И
всю работу пришлось начать заново. Утомленные ночной греблей матросы
снова сели на весла. Теперь грести было куда тяжелее, потому что
тропическое солнце, подымаясь все выше, жгло без пощады. Опять
началась отчаянная борьба за каждый дюйм. Так прошел весь день. Только
на закате "Неву" удалось освободить вторично.
Ночь прошла тревожно, потому что шум бурунов доносился с нескольких
сторон, пена белела на торчавших из воды камнях, и только на рассвете
"Неве" удалось отойти на безопасное расстояние от страшной мели. Весь
следующий день охотились за сброшенными в воду предметами, которые
успели отплыть уже довольно далеко. И лишь 18 октября Лисянскому
удалось заняться исследованием неведомого острова.
Вместе со штурманом Калининым, лейтенантом Повалишиным и
несколькими матросами он с утра отправился в ялике на берег. Пристать
к острову оказалось не просто, потому что пришлось перебираться через
бушевавшие вдоль берега буруны. Выпрыгнув из ялика на берег, они сразу
очутились в густой и высокой траве.
Остров имел в длину немногим более мили, был совершенно плоским и
весь порос травой, колыхавшейся на морском ветру. На всем острове не
видно было не только ни одного дерева, но даже кустика. Однако голый
этот остров был чрезвычайно густо населен. На берегах его лежали
жирные тюлени, не обратившие на моряков ни малейшего внимания.
Нескольких из них матросы тут же убили веслами и кинули в ялик, чтобы
захватить с собой. А над островом и в траве было бесчисленное
множество морских птиц.
По траве оказалось трудно ходить, потому что с каждым шагом моряки
наступали на птичьи гнезда и давили птенцов, которые пищали у них под
ногами. Птицы относились к людям с таким же бесстрашием, как и тюлени,
- им никогда еще не приходилось видеть человека. Ничего не стоило
ловить их руками.
Солнце жгло немилосердно, и укрыться от него на острове было
невозможно. Но Лисянский решил во что бы то ни стало обойти остров
кругом, чтобы занести все его берега на карту и посмотреть, нет ли
где-нибудь пресной воды.
Это была длинная и однообразная прогулка, которая не принесла им
никакой радости. Они не нашли ни малейшего признака пресной воды - ни
родника, ни ключа. "Воткнув шест в землю, - пишет Лисянский, - я зарыл
подле него бутылку с письмом о нашем открытии этого острова, а потом
возвратился на корабль в полной уверенности, что если судьба не удалит
нас от этого места, то следует ожидать скорой смерти. При совершенном
недостатке в пресной воде и лесе, какие можно было бы предпринять
средства к спасению? Правда, нас снабдили бы пищей рыбы, птицы, тюлени
и черепахи, которых на острове большое количество, но чем мы могли бы
утолять жажду? Этот остров, кроме явной и неизбежной гибели, ничего
не обещает предприимчивому путешественнику. Находясь посреди весьма
опасной мели, он лежит почти наравне с поверхностью воды".
По настоянию всей команды, Лисянский назвал открытый ими остров
островом Лисянского.
И "Нева" на всех парусах понеслась прочь от этого предательского
места. Чтобы попасть в Китай, ей еще предстояло пересечь половину
океана.
Китай
Испанская карта
А "Надежда" между тем 9 октября 1805 года оставила Петропавловск.
Не успели они выйти из Авачинской губы, как повалил густой снег.
Зыбкая, мелькающая мгла сразу скрыла море и берег. На палубе люди не
видели друг друга. Как же тут найти узкий пролив, соединяющий
Авачинскую губу с океаном?
Внезапно чуть не сели на мель - лот показал четыре сажени глубины.
Стало ясно, что сбились с пути. Переходили с галса на галс, меняли
курс ежеминутно. Но выход из бухты, такой близкий, пропал в метели
бесследно.
В пять часов настала ночь. И все бесконечную осеннюю ночь "Надежда"
простояла в нескольких милях от Петропавловска под парусами. Матросы
все время счищали снег с палубы. Приходилось влезать на мачты и
отряхивать паруса - липкий снег приставал к ним, покрывал их толстым
слоем, и полотнища оседали тяжелыми мешками, грозя оборваться.
11-го утром снег наконец перестал падать, и воздух прояснился.
Берег совсем изменился за эти два дня: глубокие сугробы скрыли все ямы
и камни. Избы Петропавловска, видневшиеся вдали, были уже по самые
окна засыпаны снегом и от этого казались еще ниже. Началась
восьмимесячная камчатская зима.
"Надежда" без всякого труда прошла через пролив и вышла в океан.
Курс взяли прямо на юг.
По дороге в Китай Крузенштерн должен был выполнить еще одно важное
для науки дело. А чтобы понять, в чем заключалось это дело, нужно
рассказать о морском сражении, случившемся за шестьдесят три года до
кругосветного плавания "Надежды" и "Невы".
В 1742 году, во время войны между Англией и Испанией, английский
военный фрегат под командой адмирала Энсона находился в Тихом океане.
Внезапно он встретил там испанское купеческое судно, шедшее из Манилы,
столицы Филиппинских островов, в Акапулько, порт Мексики. В то время и
Филиппинские острова и Мексика были колониями Испании. Адмирал Энсон
после короткого боя захватил испанский корабль в плен. Англичанам
досталась богатая добыча - испанцы везли множество драгоценных
товаров. Но из всей этой добычи адмирал Энсон больше всего дорожил
географической картой, которую нашел в каюте испанского капитана.
Карту Тихого океана, найденную на захваченном испанском корабле,
адмирал Энсон привез в Англию. Здесь ее принялись изучать
знаменитейшие английские географы. Они нашли на этой карте много
дотоле неведомых земель. Но кое-что показалось им подозрительным,
неправдоподобным. В некоторых местах уже побывали английские
мореплаватели, и карты, составленные ими, не всегда совпадали с картой
испанцев. Географы поняли, что испанская карта нуждается в проверке.
Между прочим, на этой злополучной карте к востоку от Японии были
обозначены три больших острова: Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан.
Никто из английских и французских мореплавателей в этой части океана
никогда не бывал и островов этих не видел. Они обозначались на всех
картах, но многие географы подозревали, что островов этих в
действительности не существует, а просто их изобрел какой-нибудь
испанский капитан, которому захотелось похвастать на родине своими
открытиями.
И, торопясь на свидание с "Невой", Крузенштерн все же решил
отклониться к востоку от прямого пути и выяснить наконец, существуют
ли острова Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан.
Камчатка уже давно исчезла вдали, а теплее не становилось. Небо
было хмурое, быстро мчались темные тучи. Дул сильный ветер, "Надежду"
очень качало. 13 октября выглянуло солнце, но через полчаса опять
скрылось в тучах, и погода стала еще хуже, чем прежде. Началась буря.
Волны заливали палубу, люди мокли, одежда их покрывалась твердой
коркой льда. Ветер был все время встречный. Он дул как раз оттуда, где
были расположены таинственные острова, обозначенные на испанской
карте. Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан, казалось, нарочно не хотели
подпустить к себе моряков.
21 октября мороз внезапно прекратился, и сразу, без всякого
перехода, наступила жара. Но ветер был по-прежнему встречный, в тумане
люди не видели друг друга на расстоянии двух шагов, не прекращался
проливной дождь. В этом влажном зное моряки задыхались. Однако ничто
не могло сломить их упорства. "Надежда" проходила за день всего
несколько миль, но ни разу не уклонилась с пути.
Только 29-го наконец окончилась буря, бушевавшая двадцать дней.
Небо прояснилось, выглянуло солнце, ветер поутих, море стало
мало-помалу успокаиваться. Судя по карте, остров Гваделупа должен был
находиться уже совсем близко. Моряки внимательно разглядывали
прояснившийся горизонт. Каждый хотел первым заметить землю, но нигде
не было ни малейших признаков земли - лишь море и небо.
Ночью Крузенштерн приказал убавить паруса и идти как можно
медленнее, чтобы не налететь во тьме на прибрежные скалы. Никто не
ложился спать - все прислушивались, стараясь уловить шум береговых
бурунов. Ежеминутно бросали лот, но даже веревкой в сто пятьдесят
сажен не могли достать дно.
Едва встало солнце, все снова кинулись смотреть, но опять не
увидели ничего, кроме моря и неба. Вычислив долготу и широту,
Крузенштерн убедился, что "Надежда" находится как раз в том самом
месте, где на испанской карте обозначена середина острова Гваделупы.
- Мы плывем по земле, - говорил он, смеясь, Ратманову,
разочарованно разглядывавшему горизонт. - Неужели вы не видите, что
нас окружают леса, поля, горы?
- Я бы перевешал всех этих хвастунишек, открывающих несуществующие
острова! - сердился Ратманов. - Теперь мы можем спокойно идти в Китай.
Будьте уверены, Малабригос и Сан-Хуан ничем не отличаются от
Гваделупы. Разыскивать их не стоит...
- Вы правы, - ответил Крузенштерн. - Малабригос и Сан-Хуан тоже не
существуют. Но мы обязаны это доказать, чтобы впоследствии другим
мореплавателям не пришлось потратить на розыски несуществующих
островов столько времени и сил, сколько потратили мы.
Однако уже 1 ноября "Надежда" с такой же легкостью прошла сквозь
остров Малабригос, как прежде сквозь остров Гваделупу. Отсутствие
острова Сан-Хуан, занесенного на карту рядом с Малабригосом, было
доказано 5 ноября.
Теперь можно было взять курс на юго-запад, в Макао.
Повстанцы
Таинственный Китай привлекал молодых лейтенантов и мичманов
"Надежды" не меньше, чем Япония. До них ни один русский корабль не
посещал китайских берегов. Вся русско-китайская торговля с давних пор
велась исключительно через маленький сибирский город Кяхту. Туда
приезжали китайские купцы, привозили тюки с чаем, забирали русские
собольи и лисьи меха и увозили их караванами в Китай.
О китайцах моряки "Надежды" знали очень мало: слышали, что Пекин
самый большой город в мире, что китайцы молятся в странных храмах -
пагодах, что они делают замечательную посуду из фарфора, что пишут они
не слева направо, а сверху вниз, что они удивительно вежливы и что
управляют ими мандарины. Всем хотелось побывать в такой занятной и
неведомой стране. Прежде они с завистью смотрели на своего капитана,
который был уже однажды в Макао. Теперь они скоро сами побывают там и
сами увидят все чудеса.
- Не надейтесь, - разочаровывал их Крузенштерн. - Как следует
познакомиться с Китаем вам не удастся. Макао - город португальский. В
нем порт, несколько европейских домов, казармы, укрепления и
католические монастыри, полные высланных из Португалии монахов.
Правда, рядом с Макао, в том же самом заливе, расположен Кантон,
большой китайский город, но туда строжайше запрещен вход
европейцам...
Теперь и погода и ветер благоприятствовали плаванию. 18 ноября
моряки увидели берег китайского острова Тайвань. Плыть оставалось
немного. Скоро можно будет отдохнуть в удобном порту.
19-го, в пять часов дня, едва Тайвань исчез из виду, Крузенштерн
заметил крохотный островок, на котором стояли два домика. От острова
отделилась лодка и быстро понеслась к "Надежде". Крузенштерн приказал
убавить ход, и лодка подошла к кораблю вплотную. Сверху спустили
канат, и по канату на палубу взобрался пожилой китаец.
Вся команда столпилась вокруг, с любопытством разглядывая его
желтое морщинистое лицо, бритое темя и длинную, туго заплетенную косу.
Китаец подошел к Крузенштерну, поклонился так низко, что чуть не
коснулся лбом палубы, и на сквернейшем английском языке объяснил, что
он лоцман и за небольшую плату берется вести "Надежду" в порт Макао.
Крузенштерн очень обрадовался этому предложению, потому что возле
Макао много подводных мелей и рифов, не зная которые трудно вести
корабль в порт.
Лодка поплыла обратно к островку, а старый китаец остался на
"Надежде". Впрочем, лоцманские его обязанности должны были начаться
только ночью, а пока он пошел вниз, пообедал и улегся на койке.
Перед самым закатом Крузенштерн увидел впереди множество
четырехугольных парусов, озаренных красными лучами низко опустившегося
солнца. Солнце находилось как раз за судами и мешало их рассмотреть -
видны были только темные силуэты парусов. Он насчитал около трехсот
кораблей, не слишком больших, но и не очень маленьких. Триста кораблей
- огромный флот!
"Рыбаки", - подумал Крузенштерн.
Ему не хотелось объезжать всю флотилию кругом - это отняло бы
слишком много времени, - и он повел "Надежду" напрямик, надеясь пройти
между кораблями до темноты.
Ветер дул свежий, "Надежда" шла быстро, и скоро суда с
четырехугольными парусами замелькали по обеим ее сторонам. Теперь
Крузенштерн уже мог рассмотреть их как следует.
Прежде всего его поразила многолюдность команд - на некоторых
палубах было человек двести. Напрасно старался он заметить
какие-нибудь рыбачьи принадлежности - сети или бочки для соления рыбы.
Но зато он увидел, что за плечами почти у каждого из этих рыбаков
висит длинное ружье.
Это встревожило его не на шутку. Но особенно он взволновался, когда
ему показалось, будто он разглядел стволы пушек, торчащие из люков.
Кто-то взошел сзади него на капитанский мостик. Крузенштерн
обернулся. Это был старик лоцман. На его желтых щеках появились белые
пятна. Он что-то быстро-быстро бормотал себе под нос по-китайски.
- Что случилось? - спросил Крузенштерн.
Перепуганный вид китайца еще более усилил его беспокойство.
- Да ответьте же, лоцман. Вам известно, что это за суда?
Но старик долго еще продолжал бормотать. Крузенштерн понял, что
китаец молится. Наконец лоцман взглянул на Крузенштерна и проговорил
задыхаясь:
- Это пираты!
Пираты! Неужели это те самые китайские пираты, которых страшился
еще Лаперуз, девятнадцать лет назад плывший в Макао этим же путем?
Коверкая английские слова, лоцман рассказал Крузенштерну, что в
Южном Китае налоги разоряют множество крестьян и они постоянно
восстают, захватывают разные суда и уходят в море. Носясь по морям
вдоль китайских берегов, они воюют со своими угнетателями и грабят
проходящие корабли.
- Они нас не пощадят! - охал старик. - Они не оставят в живых ни
одного человека!
И снова забормотал свои молитвы.
Но грозные пираты, казалось, и не думали вступать в бой. Суда их
сторонились и давали "Надежде" дорогу. Отовсюду в полном молчании
глядели на нее десятки тысяч глаз. Мало-помалу весь пиратский флот
оказался позади.
- Они пропустили нас, потому что мы идем под незнакомым флагом, -
сказал лоцман, облегченно вздыхая. - Если бы флаг у нас был английский
или португальский, мы не ушли бы отсюда живыми. Португальцы и
англичане помогают нашему императору бороться с восставшими
крестьянами, и пираты их ненавидят.
Ночью, стоя рядом с Крузенштерном на капитанском мостике и чутьем
угадывая безопасный путь между рифами, лоцман рассказывал о ежегодных
восстаниях в Китае. Население не в состоянии вынести гнет
правительства. Крестьяне должны отдавать одну треть своих урожаев
чиновникам-мандаринам, а другую треть - помещикам. Суд судит только за
деньги и всегда присуждает в пользу богатого. За малейшее непослушание
бьют бамбуковыми палками по пяткам. С неплательщиков налогов живьем
сдирают кожу, а потом разрезают все тело на куски. Беднота, не имея
возможности прокормить своих детей, убивает их и трупы бросает в реку.
Бывают месяцы, когда реки заполнены детскими трупами. Поэтому
восстания не прекращаются. Восстают целые области.
Старик лоцман в эту долгую ночь рассказал Крузенштерну о великом
морском сражении, которое произошло всего несколько месяцев назад
между императорским флотом и флотом повстанцев.
Командиром императорского флота был адмирал Ван Та-чжин, любимец
императора. После продолжительной кровавой битвы ему удалось загнать
флот повстанцев в маленький заливчик и запереть его там. Повстанцев
обстреливали со всех сторон - с моря и с берегов. Чувствуя, что
положение безнадежно, повстанцы начали мирные переговоры. Предводитель
повстанцев предложил адмиралу Ван Та-чжину такие условия: все
повстанческие корабли передаются императорскому флоту, а повстанцы
остаются офицерами и матросами на этих кораблях и получают за свою
службу от казны жалованье. Эти условия привели адмирала Ван Та-чжина в
восторг. Подумать только: он увеличит императорский флот на триста
прекрасно вооруженных военных кораблей со множеством опытных моряков!
Мир был немедленно заключен. Оба флота, объединившись, вышли из
залива. Но едва повстанцы увидели простор океана, они перестали
считать себя частью китайского военного флота. Бой неожиданно
возобновился и на этот раз императорским кораблям пришлось бежать с
большим уроном. Мало того - многие корабли императорского флота
изменили и перешли на сторону повстанцев. Адмирал Ван Та-чжин едва
спасся, укрывшись в порту Кантона.
С тех пор императорский флот, сильно поредевший и потрепанный, не
решается более встретиться лицом к лицу с флотом повстанцев.
Макао
На рассвете 20 ноября Крузенштерн увидел вдали низкий берег Китая.
Над бесчисленными подводными скалами бурлила пена, и капитан
окончательно убедился, что без помощи опытного лоцмана, знающего море
вокруг, ему вряд ли удалось бы провести здесь "Надежду".
После обеда наконец вдали показались домики Макао. Но ветер вдруг
утих, и "Надежда" пошла совсем медленно. Только в семь часов вечера
бросили якорь как раз против города, в трех милях от берега, потому
что ближе, по словам лоцмана, такой большой корабль, как "Надежда",
мог сесть на мель.
Кругом, куда ни кинешь взор, подымались мачты судов.
- Эй, Ратманов, Головачев! - крикнул Крузенштерн. - Поглядите, не
видно ли нашей "Невы"?
Уже все население корабля искало глазами "Неву". На кораблях,
окружавших "Надежду", развевались флаги Португалии, Китая, Англии,
Голландии, Соединенных Штатов, Швеции, Испании и Дании. Но знакомой и
милой всем "Невы" нигде не было.
- Ну ладно, завтра отыщется, - сказал Крузенштерн. - Ее, верно,
заслоняют от нас другие корабли.
Однако он был сильно встревожен и с трудом скрывал свое волнение от
окружающих.
Уже начало темнеть, и Крузенштерн решил, что на берег он поедет
только завтра утром.
Ночь прошла спокойно.
А в восемь часов утра с палубы увидели большую лодку, полную
разодетых в шелк китайцев. Лодка на всех веслах неслась к "Надежде".
Когда лодка подошла вплотную к кораблю, спустили трап, и на палубу
взобрался толстый, важного вида китаец. Он низко поклонился
Крузенштерну.
Это был китайский чиновник, которого в Макао называли португальским
словом "компрадор". На обязанности компрадора лежала доставка провизии
судам, стоявшим в порту. В Макао власти разрешали капитанам кораблей
покупать провизию только через компрадора. Поэтому компрадор мог
назначить любые цены - волей-неволей приходилось платить.
Крузенштерн знал, что торговаться с компрадором бессмысленно.
Прежде всего он задал китайцу вопрос, который так волновал его всю
ночь.
- Вы знаете все суда, стоящие тут на рейде, дорогой компрадор, -
сказал он по-английски. - Укажите нам, где стоит корабль с таким же
флагом, как наш... Он недавно пришел из Америки.
- Здесь нет больше кораблей с таким флагом, капитан, - учтиво
ответил китаец. - Я служу в Макао двадцать пять лет и могу вам
поручиться, что корабль с таким флагом, как ваш, впервые зашел сюда.
Значит, "Нева" еще не приходила! Что же с ней случилось?
Несчастья одно страшнее другого мерещились Крузенштерну. То ему
казалось, что "Нева" разграблена индейцами и вся команда уведена в
плен в глубь Америки; то чудилось, что ураган потопил корабль среди
океана...
Заказав компрадору свежей провизии и согласившись на все его
условия, Крузенштерн решил поехать в город, к португальскому
губернатору. Он, во-первых, должен был известить губернатора о приходе
"Надежды" в порт, а во-вторых, хотел узнать у него с полной
достоверностью, нет ли каких-нибудь известий о "Неве".
Но не успел Крузенштерн сесть в шлюпку, как на корабль явился новый
гость. Это был португальский морской офицер. На нем была широкополая
шляпа с павлиньими перьями, серебряные эполеты по пять фунтов каждый,
цветные ленты, перетягивавшие грудь, и штаны в обтяжку ярко-желтого
цвета. Португалец подошел к Крузенштерну и что-то грубо сказал.
Крузенштерн спросил его по-английски, что ему угодно. Но португалец,
очевидно, английского языка не знал. Он продолжал что-то требовать
по-португальски и бесцеремонно потащил капитана в кают-компанию
"Надежды". Не зная, кто он такой, Крузенштерн не решился оставить
корабль и отправил вместо себя к губернатору лейтенанта Левенштерна.
Спустившись в кают-компанию, португалец сразу повеселел. Он поднес
кулак себе ко рту и сделал вид, что пьет. Крузенштерн догадался, чего
он хочет, и велел подать ему стакан водки. Португалец выпил стакан
одним залпом и потребовал еще. Крузенштерн приказал налить ему снова.
Гость выпил второй стакан и, даже не поблагодарив, вышел на палубу,
сел в шлюпку и уехал к себе на корабль.
Русским совсем не понравилась такая наглость, но они решили не
подымать скандала - португальцы были здесь хозяевами.
В три часа дня вернулся лейтенант Левенштерн. Он рассказал, что
губернатор принял его весьма любезно. Левенштерн прежде всего спросил
у губернатора, не приходила ли "Нева". Но губернатор ничего о "Неве"
не знал. Он в свою очередь спросил у Левенштерна, военный ли корабль
"Надежда" или купеческий.
- Я не знал, что ему ответить, - докладывал Крузенштерну лейтенант.
- Я боялся признаться ему, что "Надежда" - корабль военный, и сказал
что-то неопределенное. Тогда губернатор заявил мне, что здесь могут
останавливаться только португальские и китайские военные корабли.
Военным кораблям остальных наций вход сюда строго воспрещен...
- Но ведь мы совершаем путешествие с научными, а не военными
целями! - воскликнул Крузенштерн. - И притом Россия находится в самых
дружеских отношениях с Португалией...
- Я это ему говорил, - ответил лейтенант. - Но он продолжал
повторять, что в Макао нельзя заходить никаким военным кораблям, кроме
португальских и китайских...
Вся команда разглядывала с палубы большой бриг, только что
пришедший и бросивший якорь в полумиле от "Надежды". Крузенштерн,
обернувшись, увидел развевавшийся по ветру британский флаг.
- Смотрите, - сказал он лейтенанту, - разве вы не видите, как
блестят на этом бриге пушки?.. Семь, восемь, девять... - сосчитал он.
- Девять пушек на одном борту и, значит, столько же на другом. Это
восемнадцатипушечный британский военный корабль... Вот доказательство,
что для военных кораблей некоторых наций португальский губернатор
делает исключение...
На следующее утро Крузенштерн сам поехал к губернатору.
Перед губернаторским дворцом на площади, как и во времена Лаперуза,
маршировали солдаты-индийцы, привезенные из Гоа, португальской колонии
в Индии. Командовали ими офицеры-португальцы. Это был обычный прием
колониальных держав: солдат, набранных из населения одной колонии, они
посылали служить в другую колонию. Там, на чужбине, оторванные от
дома, не знающие местного языка, эти солдаты волей-неволей верно
служили своим поработителям и становились орудием порабощения других
народов. Португальские солдаты-индийцы были скверно одеты и вооружены
вышедшими уже из употребления ружьями. По португальцы рассчитывали на
их верность, старательно раздувая национальную и религиозную вражду
между китайцами и индийцами.
Губернатор дон Каэтапо де Суза принял Крузенштерна с большим
почетом. Он тоже когда-то служил во флоте и уверял, что чувствует к
морякам особую симпатию. Он заявил, что всю ночь думал о том, под
каким предлогом "Надежда" могла бы остаться в Макао, несмотря на то
что она - корабль военный...
- Если бы на вашем корабле был какой-нибудь груз для продажи... -
сказал он и вопросительно посмотрел на Крузенштерна.
- Но ведь сюда придет скоро второй мой корабль и привезет груз
мехов из Америки! - воскликнул Крузенштерн. - Я жду его со дня на
день.
- Второй ваш корабль может остаться здесь, - сказал губернатор, - а
"Надежде" придется уйти.
После трехчасового разговора решили так: Крузенштерн напишет
заявление о своем желании купить здесь столько товаров, что они не
поместятся на "Неве". Следовательно, часть этих товаров придется
грузить на "Надежду". И, значит, "Надежда" принуждена будет остаться.
Выход был найден.
"Нева"!
Началось долгое, томительное ожидание. Отсутствие "Невы" тревожило
Крузенштерна с каждым днем все больше. Всякое новое судно,
появлявшееся на горизонте, команда "Надежды" принимала за "Неву".
- Глядите, вот она! - кричал кто-нибудь из матросов. - Я узнаю ее
по мачтам.
Но судно подходило ближе, и все видели на нем английский или
португальский флаг.
Большинство офицеров переселилось в город. Один английский купец
разрешил им жить в своем доме. Но высаживать на берег матросов
португальцы запретили, и матросы были заперты на корабле, как в
тюрьме.
"Нева" прибыла в Макао только 3 декабря.
Радость охватила моряков "Надежды". По правде говоря, они не
надеялись больше увидеть "Неву" и были уверены, что она погибла.
Едва "Нева" бросила якорь, как Крузенштерн приказал спустить
шлюпку. На всех веслах помчался он к "Неве".
Капитан Лисянский вышел ему навстречу.
- Ну как? - закричал Крузенштерн, подымаясь по трапу.
- Все благополучно, Иван Федорович! - отвечал Лисянский. - Все
благополучно!
Капитаны обнялись.
Они заперлись в каюте и долго рассказывали друг другу все, что
произошло с ними в разлуке.
- А меха вы привезли? - спросил Крузенштерн.
- Трюмы "Невы" доверху полны мехами, - ответил Лисянский.
Да, вся "Нева" была полна лисьих и собольих шкурок. Но продать этот
драгоценный груз без больших хлопот было невозможно.
И Крузенштерн принялся за хлопоты.
Ко-Хон
Продавать меха кантонским купцам в Макао было невыгодно - пришлось
бы заплатить пошлину двум таможням: португальской и китайской.
Крузенштерн решил добиться разрешения войти в Кантонскую гавань с
обоими своими кораблями.
В те времена китайское правительство, подобно японскому, запрещало
европейским кораблям заходить в китайские порты. Но чиновники
китайского императора были до того продажны, что запрещение это
нарушалось местными властями всякий раз, когда нарушение его было для
них выгодно. Крузенштерн решил сначала войти в Кантонский порт, а
потом добиваться разрешения войти в него. Расчет его был прост: у
китайских купцов при виде мехов глаза разгорятся, и они, дав взятки
чиновникам, добьются того, что корабли Крузенштерна никто не станет
гнать из Кантона.
Крузенштерн, конечно, чувствовал, что затевает рискованное
предприятие. Чтобы не запугивать слишком китайские власти, он решил
пока ввести в Кантонскую гавань одну только "Неву", а "Надежду"
временно оставить в Макао.
9 декабря он передал командование "Надеждой" Ратманову, а сам с
капитаном Лисянским отправился на "Неве" в Кантон.
Когда они уходили из Макао, китайцы советовали им остерегаться
пиратов. Хотя Макао и Кантон расположены почти рядом, но даже на этом
коротком пути нельзя быть уверенным, что не подвергнешься нападению
восставших китайских крестьян, которые равно ненавидели помещиков,
чиновников, купцов, португальцев и англичан. Они ведь могли по ошибке
принять русские корабли за английские.
Но "Нева" прошла весь недолгий путь вполне благополучно и через
несколько часов остановилась в Кантонской гавани.
Огромный город всполошился, как муравейник, в который ткнули
палкой. Приморская улица почернела от собравшихся толп. Через
несколько минут на "Неву" прибыли китайские чиновники с переводчиком,
говорившим по-английски. Крузенштерн принял их как мог учтивее. Они
потребовали, чтобы русский корабль немедленно оставил гавань Кантон.
Но Крузенштерн наотрез отказался уехать. Он заявил, что прибыл в
Кантон с мирными торговыми целями, никому никакого зла он причинить не
собирается, продаст свой товар и уедет.
Начались томительные переговоры, продолжавшиеся несколько дней.
Мандарины ежеминутно уезжали на берег, совещались с кем-то и
возвращались назад. Наконец они объявили утомленному Крузенштерну, что
разрешат "Неве" остаться в гавани только в том случае, если за
поведение русских поручится своим имуществом кто-нибудь из членов
Ко-Хона.
Это уже была победа.
Ко-Хоном называлось в Кантоне товарищество купцов, имевших
разрешение вести торговлю с европейцами. Ни один китаец не имел права
торговать с европейцами, если он не был членом Ко-Хона. Для того чтобы
стать членом Ко-Хона, нужно было уплатить китайскому императору
колоссальную сумму. В кантонском Ко-Хоне в то время насчитывалось
всего двенадцать членов, богатейших купцов города.
Один из членов Ко-Хона сразу же явился на корабль, привлеченный
слухами о том, что русские привезли необыкновенной ценности меха.
Звали его Лук Ва. Был он самый бедный и самый младший из купцов
Ко-Хона. Его приняли в это товарищество всего год назад. Но тем не
менее имущество его оценивалось в несколько миллионов пиастров.
Лук Ва пересмотрел, перетряхнул на "Неве" каждую шкурку по десять
раз. Лицо у него при этом было брезгливое и недовольное - таков уж
обычай купцов всех стран: если хочешь купить подешевле, делай вид, что
товар тебе не нравится. Крузенштерн чувствовал, что торговаться с ним
придется долго. Но о цене пока еще не заговаривали - нужно было, чтобы
Лук Ва поручился перед властями за поведение русских. Его два дня
уговаривали взять на себя поручительство, но он все колебался.
Мандарины требовали от него огромной взятки.
Вот что записал об этом Лисянский:
"Кантонские начальники вместо надлежащего наблюдения за порядком
торговли, весьма выгодной для их государства, заботятся только об
изыскании способов грабежа для своего обогащения. Во всей Китайской
империи существует полное рабство. Поэтому каждый принужден сносить
свою участь, как бы она ни была горька. Первый китайский купец - не
что иное, как казначей наместника или таможенного начальника. Он
обязан доставлять тому или другому все, что только потребуется, не
ожидая никакой платы. Иначе его спина непременно почувствует тягость
вины. В Китае никто не избавлен от телесного наказания. Мало того,
каждый может наказывать как ему вздумается всех, кто ниже его по
сословию. Всякий государственный чиновник имеет право наказывать
бамбуком младшего после себя, а император предоставил себе честь
наказывать своих министров".
Наконец Лук Ва согласился поручиться за Крузенштерна. Тогда
чиновники выставили новое требование: чтобы "Нева" все же покинула
Кантонскую гавань и остановилась в соседней бухте, называемой Вампу.
- От Вампу до Кантона два шага, и грузиться вам там будет очень
удобно, - говорили Крузенштерну мандарины. - А нас вы спасете от
опасности, потому что император придет в ярость, если узнает, что мы
пустили в Кантонскую гавань иностранное судно.
Крузенштерн отвечал, что он пойдет в Вампу в том случае, если ему
разрешат привести туда и "Надежду".
Мандарины согласились. На другой день "Нева" стояла уже в Вампу. 15
декабря рядом с ней бросила якорь "Надежда".
Тогда начали торговаться с Лук Ва. Это оказалось самым трудным
делом из всех. Лук Ва предложил сначала за все меха ничтожную плату и
повышал свою цену чрезвычайно медленно. Когда Крузенштерн не
соглашался, он угрожал снять свое поручительство, уезжал на берег, но
через час возвращался и предлагал на пару тысяч больше. Крузенштерн
начинал торговаться с раннего утра, и к вечеру у него болела голова.
Так продолжалось изо дня в день.
Настал наконец день, когда Лук Ва и Крузенштерн сошлись в цене.
Меха были проданы за сто девяносто тысяч пиастров. Ни в одном
европейском порту Крузенштерну не удалось бы получить и трети той
цены, которую дал Лук Ва. Это доказывало, как прав был Крузенштерн,
утверждая, что Российско-Американская компания должна торговать с
Китаем. Сто тысяч пиастров китаец должен был уплатить деньгами, а
девяносто тысяч - чаем. Это было выгодно русским, потому что чай в
Кантоне очень дешев. Деньги Лук Ва заплатил сразу, и матросы стали
свозить меха на берег. А из Кантона потянулись вереницей китайцы,
тащившие на спинах ящики с чаем.
В Китае тех времен почти не было ни лошадей, ни коров, и бедняки
исполняли там работу домашнего скота. Они не только возили на себе
богачей по улицам городов, они перетаскивали на себе их товары из
города в город.
Вот как описывает Лисянский жизнь бедняков в Кантоне:
"Эти бедняки принуждены искать себе насущного хлеба на воде, так
как на берегу не имеют ни малейшего имущества. Людей такого состояния
в Кантоне великое множество, а река ими наполнена. Иные промышляют
перевозом, другие же с крайним вниманием стерегут, но будет ли брошено
в воду какое-нибудь мертвое животное, чтобы подхватить его себе в
пищу. Они ничего не допустят упасть в реку. Многие из них разъезжают
между кораблями, достают железными граблями со дна разные упавшие
безделицы, продают их и тем доставляют себе пропитание.
Многие утверждают, что китайское государство чрезвычайно богато, но
я должен добавить, со своей стороны, что нигде нельзя найти подобной
бедности, какой удручены бесчисленные семьи в этом обширном царстве.
Китайские улицы наполнены нищими".
Был уже январь, когда ящики с чаем начали прибывать на берег бухты
Вампу. В тот год январь был совсем необычный для Южного Китая. Дул
северный ветер, который принес с собой мороз. Правда, мороз был всего
в один-два градуса. Но жители Кантона, не привыкшие к морозам, сильно
страдали от холода. Дома у них были без печей, и в комнатах стояла
такая же стужа, как на улицах. Особенно страдали чернорабочие - они
ходили почти голые, едва прикрытые жалкими лохмотьями. Даже костров
они разводить не могли, потому что не было топлива. Один Лук Ва
сердечно радовался морозам - в такую холодную зиму ему удастся дорого
продать меха, купленные у русских.
Мальчишки по утрам собирали на лужах тонкие пленки льда и тащили их
в город - продавать. Китайцы считали, что вода от растаявшего льда -
лучшее лекарство от тропической лихорадки. Они покупали льдинки,
давали им растаять и хранили воду до лета, когда тропическая лихорадка
свирепствовала по всему побережью.
Мало-помалу китайцы перетащили на берег все ящики с чаем. Матросы
начали перевозить чай на корабли.
Но едва они перевезли несколько ящиков, как на берегу появились
солдаты, оцепили проданный Лук Ва чай и запретили к нему приближаться.
Они даже не позволяли русским съезжать на берег. Вся бухта наполнилась
маленькими китайскими суденышками, и, едва моряки садились в шлюпки,
им с этих суденышек угрожали ружьями.
Возмущенный Крузенштерн знаками вызвал к себе китайского офицера,
командовавшего солдатами. Офицер сейчас же явился и долго кланялся
капитану с той необыкновенной учтивостью, которая свойственна
образованным китайцам. А офицер этот был человек очень образованный -
он даже говорил по-английски.
- Это черт знает что такое! Это безобразие. Это грабеж! - кричал
Крузенштерн в ярости. - Ведь чай - наш, мы за него заплатили... Я
сейчас же пожалуюсь наместнику, и ваше самоуправство будет наказано!
- Не думаю, чтобы наместник отнесся к вашей жалобе благосклонно, -
ответил офицер вежливо, еще раз кланяясь. - Я действую не по
собственной воле, а только по его повелению. Вот подписанный им указ,
в котором он повелевает наложить арест на проданный вам товар и но
пускать вас на берег.
С этими словами офицер показал Крузенштерну лист бумаги, исписанный
китайскими иероглифами. В углу листа стояла большая печать.
Крузенштерн понял, что спорить с офицером невозможно. Наместник хочет
получить новую взятку. Арест ящиков с чаем - просто вымогательство.
Наместнику недостаточно того, что заплатил ему Лук Ва, он хочет, чтобы
русские ему тоже заплатили.
Крузенштерн холодно поклонился офицеру и попросил его вызвать на
корабль купца Лук Ва. Офицер обещал исполнить просьбу и удалился с
поклоном.
Через час приехал Лук Ва. Его, как всегда, сопровождал переводчик.
Крузенштерн отвел их к себе в каюту и рассказал все, что произошло.
Лук Ва выслушал Крузенштерна с полным равнодушием: он уже получил свои
меха и совсем не интересовался, достанется ли чай Крузенштерну или
нет.
- Ходят слухи, что этот наместник скоро будет смещен, - сказал он.
- Подождите нового наместника. Быть может, с ним вам будет легче
сговориться.
- А когда приедет новый наместник?
- Этого никто не знает наверняка, - ответил купец, - Может быть -
через месяц, а может быть - через год.
Крузенштерн задумался.
- Слушайте, Лук Ва, - сказал он наконец, - неужели вы меня считаете
человеком, способным уйти отсюда, не захватив товара, за который
заплачено сполна?
- Нет, я знаю, что вы человек твердый, - ответил китаец. - Вы
торговались со мной целый месяц, а на это способен только очень
твердый человек.
- Ну, так посмотрите на мои пушки, Лук Ва, - продолжал Крузенштерн.
- Как вы думаете, что с вами будет, если я парой ядер проломаю крышу
на дворце наместника? Ведь вы поручились за мое поведение всем вашим
имуществом.
Жирные щеки Лук Ва побледнели.
Крузенштерн вовсе не собирался обстреливать дворец наместника. Он
просто решил заставить Лук Ва помочь ему.
- Хорошо, - сказал Лук Ва, вставая. - Я сделаю все от меня
зависящее, чтобы вам разрешили взять свой чай на корабли.
Он уехал.
В течение ближайших дней никому из русских не удалось побывать на
берегу и никто из китайцев не приезжал к ним. Ящики чая, сложенные у
самой воды, хорошо были видны с кораблей. Но достать их было
невозможно.
Это выводило моряков из терпения.
- Дайте один залп, капитан, - говорил горячий Ратманов, - и эта
шайка разбежится во все стороны.
Но Крузенштерн предпочитал ждать.
Через несколько дней солдаты, сторожившие чай на берегу, исчезли.
Матросы начали грузить ящики на корабли, и меньше чем в неделю
погрузка бы...
