Степан Григорьевич Писахов. Ледяна колокольня
страница №2
...статчицы, с приговором: хорошо дело не опозднано, давайв королей, царей палить всем худым, даже таким, о чем громким словом и не
говорят.
Учены собирали все, что в царей попадало, обсуждали и в книгу писали:
из чего небо состоит. Нашу Уйму за небесну твердь посчитали. Те учены про
небо вся-ки небылицы плели и настоящей сути небесной не знали.
С той самой поры наша деревня понимающей стала. И начальство
полицейско-поповско нам нипочем и ни к чему стало. От урядника мы
избавились, а Сиволдая просто без внимания оставили.
Перепилиха с попадьей во все стороны глядели, а ругаться не
переставали. Попадья ругалась-крутилась, подолом пыль подняла — силилась
всем попадьям чужестранным пыль в нос пустить.
Перепилиха заверещала голосом пронзительным, на целом месте дыру
вертеть стала. Мелкой крошеной землей да крупной руганью отборной царских,
королевских чиновников здорово обсыпала.
Пропилила Перепилиха сквозну дыру. Обе ругательницы зараз и
провалились.
Это было в остатнем пути земельного поворота. Перепилиха и попадья
упали в наш город, в рынок, в саму середину.
В рынке тесно стало. Торговки удивились, устрашились, замолчали. До
этого разу молчаливых торговок мы не видывала. Котора торговка язык
остановить не могла, та руками рот захлопнула.
Прилетны гостьи, как говорильны газеты, вперебой стали рассказывать,
каки страны, каких народов видели, где во что одеваются, где что едят. А
потом, как путевы, заговорили про царей-королей. Рассказали, какой они силой
держатся. И коли народ за ум возьмется, вместях соединится, то всех
живодеров-обдиралов в один счет с себя стряхнет.
Рыночны полицейски от страху присели, у них ноги отнялись, языки
прилипли. Их испугала темна длинна туча. Из тучи мелкий песок падал, прошла
она в сторону Уймы.
В то само время, как суткам быть, Уйма на свое место села. И потеперя
на том месте. Можете проверить — сходить поглядеть. Мы полдничать сели, к
тому череду поспели. По дороге пыль поднялась — больше да шире, больше да
ближе. До деревни пыль докатилась — это чиновники из городу после
Перепилихиной да попадьевой трескотни прибежали, бумагами машут, печатями
стращают, требуют штраф, налог, а и сами не знают, за что про что.
Мы уж понимали, что чиновники только мундиром да пуговицами страшны. Мы
всей деревней на них гаркнули. Чиновники подобрали мундиришки, бумагами
прикрылись, печатями припечатались, мигом улепетнули. В городу губернатору
докладывали: — Деревня Уйма сбунтовалась! Ни за что ни про что денег
платить не хочет, на нас, чиновников, непочтительно гаркнула, кабы мы не
припечатались — из нас дух бы вылетел! Ваше губернаторство, можете
проверить — от Уймы до городу наши следы остались.
Губернатор свежих чиновников собрал, полицейских согнал, к нам в
коляске припылил. Из коляски не вы-лезат, за кучера-полицейского держится,
сам трепещется и петухом кричит:
— Бунтовщики, деньги несите, налоги двойны платите, деньги соберу,
арестовывать начну!
Вытащил я штормовой ветрище. Мужики помогли раздернуть. Раздернули да
дернули! Ветер штормовой так рванул губернатора с коляской, с чиновниками, с
полицейскими — как их и век не бывало!
Опосля того начальство научилось около нас на цыпочках ходить, тихо
говорить. Да мы ихны тихи подходы хорошо знали. Штормовы ветры у нас
наготове были — и пригодились.
ИЗ-ЗА БЛОХИ
В наших местах болота больши, топки, а ягодны. За болотами ягод больше
того, и грибов там! Кабы дорога проезжа была — возами возили бы.
Одна болотина верст на пятьдесят будет. По боло-тине досточки настелены
концом на конец, досточка на досточку. На эти досточки ступать надо с
опаской, а я, чтобы других опередить да по ту сторону болота первому быть,
безо всякой бережности скочил на перву досточку.
Как доска-то выгалила! Да не одна, а все пятьдесят верст вызнялись
стойком над болотиной-трясиной. Что тут делать?
Тонуть в болоте нет охоты, полез вверх, избоченился на манер крюка и
иду.
Вылез наверх. Вот просторно! И видать ясно, не в пример ясно, чем внизу
на земле.
Смотрю — мой дом стоит, как на ладошке видать. А вниз пятьдесят верст,
да по земле пять.
Да, дом стоит. На крыльце кот сидит дремлет, у кота на носу блоха. До
чего явственно все видно!
Сидит блоха и левой лапой в носу ковырят, а правой бок почесыват. Меня
зло взяло, я блохе пальцем погрозил, чтобы сон коту не сбивала. А блоха
подмигнула да ухмыльнулась, дескать, достань. Вот не знал, что блохи
подмигивать и ухмыляться умеют.
Тут кот чихнул.
Блоха стукнулась теменем об крыльцо, чувствий лишилась. Наскочили
блохи, больну унесли.
А пока я охал да руками махал, доски-то раскачались, да шибко порато.
"Ахти, — думаю, — из-за блохи в болоте топнуть обидно". А уцепиться
не за что.
Мимо туча шла и близко над головой, близко а рукой не достать.
Схватил веревку — у меня завсегда веревка про запас, — петлю сделал
да на тучу накинул. Притянул к себе. На тучу уселся и поехал. Мягко сидеть,
хорошо! Туча до деревни дошла, над деревней пошла. Мне слезать пора. Ехал
мимо бани, а у самой бани черемуха росла. Свободным концом веревки за
черемуху зацепил. Подтянулся. Тучу на веревке держу. Один край тучи в котел
смял на горячу воду, другой край — в кадку для холодной воды, окачиваться,
а остатну тучу отпустил с благодарением, за доставку к дому.
Туча хорошо обхожденье понимат. Далеко не пошла, над моим огородом
раскинулась и пала теплым дождичком.
ЛЕТНО ПИВО
Ну, и урожай был на моем огороде! Столько назрело да выросло, что из
огорода выперло. Которо в поле, то ничего, а одна репина на дорогу
выбоченилась — ни проехать ни пройти.
Дак мы всей деревней два дня в репе ход прорубали. Кто сколько вырубит,
столько и домой везет. Старательно рубили. Дорогу вырубили в репе таку, что
два воза с сеном в ряд ехали.
А капуста выросла така, что я одним листом дом от дождя закрывал. Учены
всяки приезжали, мне дип
В больши праздники, в гулянки мы летно пиво особливо варили.
Как которы пьяны забуянят — сейчас мы этого пива летного чашку али
ковш поднесем. — Выпей-ко, сватушко!
Пьяной что понимат? Вылакат — его и выздынет над деревней. За ногу
веревку привяжем, чтобы далеко не улетел, да прицепим к огороду али к
мельнице. Спервоначалу в одно место привязывали, дак пьяны-то драку учиняли
в небе. Ну, за веревку их живым манером растаскивали жоны; своих мужиков
кажна к своему дому на веревке, как змеек бумажной на бечевке, волокут.
Мужики пьяны в небе руками машут, жон колотить хотят, а жоны с земли мужиков
отругивают во всю охотку. Мужики протрезвятся в вольном воздухе скоро, как
раз к тому времени, как бабы ругаться устанут. Тут жоны веревки укоротят, ну
мужья и дома.
САХАРНА РЕДЬКА
Заболели у меня зубы от редьки. И то сказать — редька больно сахарна
выросла в то лето. Уж мы и принялись ее ись.
Ели редьку кусками,
редьку ломтями,
редьку с солью,
редьку голью,
редьку с квасом,
редьку с маслом,
редьку мочену,
редьку сушену,
редьку с хлебом,
редьку с кашей,
редьку с блинами,
редьку терту,
редьку маком, редьку так! Из редьки кисель варили, с редькой чай пили.
'
Вот приехала к нам городска кума Рукавичка, она привередлива была,
важничала: чаю не пила, только кофей, и первы восемнадцать чашек без сахару!
А как редьку попробовала, дак и первы восемнадцать, и вторы восемнадцать, и
дальше — все с редькой.
Я не оговариваю, пускай ее пьет в полну сытость, этим хозяев славит.
А я до того навалился на сахарну редьку, что от сладкого зубы заболели,
и так заболели, что свету невзвидел!
По людскому совету на стену лез, вызнялся до второго- этажа, в горнице
по полу катался. Не помогло.
Побежал к железной дороге на станцию. Поезд отходить собирался. Я за
второй вагон с конца веревку привязал, а другой конец прицепил к зубу
больному. Хотел, привязаться к последнему вагону, да там кон-духтор стоял.
Поезд все свистки проделал и пошел. И я пошел. Поезд шибче, я — бегом.
Поезд полным ходом. Я упал, .за землю ухватился. И знаешь что? Два вагона
оторвало!
"Ох, — думаю, — оштрафуют, да еще засудят". В старо-то время нашему
брату хошь прав, хоть неправ — плати.
Я разбежался, в вагоны толконулся да так поддал, что вагоны
догонили-таки поезд, и у той самой станции, где им отцепляться надобно.
Покеда бегал, вагоны толкал, зубна боль у меня из ума выпала, зубы
болеть перестали.
Домой воротился, а кума Рукавичка с жоной все еще кофей с редькой пьют.
Держал на уме спросить: "Кольку чашку, кумушка, пьешь да куды в тебя
лезет?" А язык в другу сторону оборотился, я и выговорил:
— Я от конпании не отстатчик, наливай-ко, жона, и мне.
x x x
лом посулили. У меня и рама для него готова — как пошлют, так вставлю.
На том же огороде, из которого репа выперла на дорогу, хмель
вырос-вызнялся. Да какой! Кажну Хмелеву ягоду охапкой домой перли. А котора
хмелева ягода больша, ту катили с "Дубинушкой"!
Стали пиво варить с новоурожайным хмелем. Пиво сварено, бродит.
А поп у нас был. Сиволдаем мы его звали: отец Сиволдай да отец
Сиволдай. Настояще имя позабыли, подходяще и это было.
Терпежа нет у Сиволдая дождать, ковды пиво вы бродит.
— Я, — говорит, — братия, для пива готов, значит, и пиво для меня
готово!
Нам что. Брюхо не наше — пей. Назудился Сиволдай пива. Вот в ем
пиво-то и забродило, заурчало. Сиволдая горой разнесло.
Мы с диву только пятимся — долго ли до греха! А Сиволдай на месте
пораскачался, да и заподы мался, да и полетел. И вопит: — Людие, киньте
веревку, а то далеко улечу! А мы от удивленья рты разинули и закрыть забыли.
Куды тут веревка.
Сиволдая отнесло в надполье. Поп летит и переку выркивается через
голову. Потом объяснил, что это он земны поклоны клал. Видно, большого лишку
выпил поп — его как прорвало!
Дак хошь верь, хошь не верь — через семь деревень радугой!
Воротился Сиволдай без вредимости. Упал на кучу сена, свежекошено было.
Теперича летать нипочем. Примус разведут, прила-дятся и летят. А в
старо время только наша деревня летала.
Название буквы "и", первая буква имени Малина.
x x x
БЕЛУХА
Сидел я у моря, ждал белуху. Она быть не сулилась, да я и ждал не в
гости, а ради корысти. Белуху мы на сало промышлям.
Да ты, гостюшко, не думай, что я рыбу белугу дожидался, — нет, другу
белуху, котора зверь и с рыбиной и не в родстве. Может стать, через
каку-нибудь куму-кан-балу и в свойстве.
Так вот сижу, жду. По моим догадкам, пора быть белухину ходу. Меня
товарищи-артель караулить послали. Как заподымаются белы спины, я должен
артели знать дать.
Без дела сидеть нельзя. Это городски жители быва-лошны без дела много
сиживали, время мимо рук пропускали, а потом столько же на оханье тратили.
"Ах, да как это мы недосмотрели, время мимо носу, мимо глазу пропустили. Да
кабы знатье, кабы ум в пору!"
Я сидел, два дела делал: на море глядел, белуху ждал да гарпун
налаживал.
Берег высокой, море глубоко; чтобы гарпун в воду не опустить, я веревку
круг себя обвязал и работаю глазами и руками. Море взбелилось!
Белуха пришла, играт, белы спины выставлят, хвостами фигурныма вертит.
Я в становище шапкой помахал, товарищам знать дал. Гарпуном в белушьего
вожака запустил и попал!
Рванулся белуший вожак и так рывком сорвал меня с высокого берега в
глубоку воду. Я в воду угрузнул мало не до дна. Кабы море в этом месте было
мельче верст на пять, я мог бы о каку-нибудь подводность головой стук
нуться.
Все белушье стадо поворотило в море, в голоменье -в открыто место,
значит, от берега дальше.
Все выскакивают, спины над водой выгибают, мне то же надо делать. Люби
не люби — чаще взглядывай, плыви не плыви — чаще над водой выскакивай!
Я плыву, я выскакиваю да над водой спину выги-наю.
Все белы, я один черный. Я нижно белье с себя стащило поверх верхней
одежи натянул. Тут-то и я по виду взаправдашней белухой стал: то над водой
спиной выстану, то ноги скручу и бахилами как хвостом вывертываю. Со стороны
поглядеть — у меня от белух никакого отлику нет, ничем не разнился, только
весом меньше, белухи пудов на семьдесят, а я своего весу.
Пока я белушьи фасоны выделывал, мы уж много дали захватили, берег
краешком чуть темнел.
Иностранны промышленники на своих судах досмотрели белуху, а меня не
признали; кабы признали меня — подальше бы.увернулись. Иностранцы в наших
местах безо всякого дозволенья промысел вели. Они вороваты да увертливы.
Иностранцы погнались за белухами да за мной. Я в воде булькаю и
раздумываю: настигнут, в спину гарпун влепят.
Я кинул в вожака запасной гарпун да двумя веревками от гарпунов на
мелко место правлю. Мы-то, белушье стадо, проскочили через мель, а
иностранцы с полного разбегу на мели застопорились.
Я вожжи натянул и к дому повернул. Тут туман растянулся по морю и
толсто лег на воду.
Чайки в тумане летят, крыльями шевелят, от чаячь-их крыл узорочье
осталось в густоте туманной. Те узоры я в память взял, нашим бабам, девкам
обсказал.
И по ею пору наши вышивки да кружева всем на удивленье!
Я ногами выкинул и на тумане "мыслете"' написал. Так "мыслете" и
полетело к нашему становищу.
Я дальше ногами писать принялся и отписал товарищам:
"Други, гоню стадо белух, не стреляйте, сетями ловите, чтобы мне
поврежденья не сделать".
Мы с промыслом управились. Туман ушел. А иностранцы перед нами на мели
сидят. Мы море раскачали!
Рубахами, шапками махали-махали. Море сморщилось, и волна пошла, и валы
поднялись, и белы гребешки побежали, вода стенкой поднялась и смыла
иностранны суда, как слизнула с мели.
КИСЛЫ ШТИ
Сегодня, гостюшко, я тебя угощу для разнолику кислыма штями — это квас
такой бутылошный, ты, поди, и не слыхивал про квас такой. Скоро и званья не
останется от этого названья.
В нашей Уйме кислы шти были первеющи, и такой крепости, что пробки, как
пули, выскакивали из бутылок.
Я вот охотник и на белку с кислымя штями завсегда хожу. Приослаблю
пробку, белку высмотрю и палю. И шкурка не рвана, очень ладно выходит. Раз я
в белку только наметил стрелить, гляжу — волки обступили. Глазищами
сверлят, зубищами щел кают по-страшному.
А у меня ни ружьишка, ни ножишка, только бутыл ки с кислыми штями.
Ну, я пробки поослабил да кислыми штями в вол ков — да по мордам, да
по глазам!
Кислоштейной пеной едучей волкам глаза залепило. Вот они закружились,
визгом взялись, всяко сображенье потеряли.
Я волков переловил, хвостами связал, на лыжи стал да в город. На рынке
продал живьем для зверинца.
А один волк в кустах остался, о снег да лапами гла за прочистил, нашел
бутылку кислых штей — это я обронил. Хватил волк бутылку зубами, а пробка
вырвалась да в волка! Кислы шти в волка!
И так его зарядило, и так волком выпалило из лесу, что его в город
бросило!
А тут на углу Буяновой у трахтира у "Золотого якоря" — такой большой
трактир был — истуканствовал городовой полицейской, он пасть открыл — орал
на про ходящих.
Волк со всего маху городовому в пасть! Летел волк вперед хвостом. Так
ведь и застрял в пасти. Да оттуда и лает на проходящих жителев, за карманы
хватат, всяко добро отымат. Городовой чужо добро подбират, в будку к себе
сваливат.
Потом этому городовому медаль дали за то, что хорошо лаял на жителев.
Сколько делов всяких у нас с этими кислыми штями было, что и не
пересказать. Да вот хоша бы и птицы. День был светлый, теплый, сидел я около
дома, с соседом хорошой разговор говорил, собрался соседа кислыми штями
угостить. Кислы шти посогрелись, пробка выпалила, и шти вверх выфоркнули на
полторы версты. Тут вороны не проворонили, налетели кислы шти пить. Гляжу --
ястреб. И норовит каку ни на есть ворону сцапать.
"Ах, ты, — думаю, — полицейска ты грабительска птица, не дам тебе
ворон изобижать. Ворона — она птица обстоятельна, около дому приборку
делат".
Я в пробку гвоздь всадил — да в ястреба. Ну, известно, наповал.
Это что. А вот орел налетел. Высоко стал над деревней и высматриват. И
наприметил-таки, что моя баба коров на поветь загнала три коровы да две
телки и сама доить стала.
Орел крылами шевельнул, упал на деревню, хватил поветь и вызнял и понес
поветь и с коровами, и с телками, и с бабой моей.
Я хватил бутылку кислых штей, гвоздь барочной в пробку вбил да и
стрелил кислыми штями в орла. Гвоздем-то орла проткнуло.
Орел в остатнем лете вернул-таки поветь и с коровами, и с телятами, и с
бабой. На те же сваи угодил, малость скособочил.
Думашь, вру? Подем, покажу, сам увидишь, что поветь у меня в одну
сторону кривовата.
А с чиновником оказия вышла, и все из-за кислых штей.
Прискакал к нам чиновнишко-сутяга и почал грабить, давай ему того и
другого. И штей кислых бочонок. Жонки бочонок порастрясли да в тарантас под
чиновника и сунули. Чиновник на бочонок плюхнулся и придумыват, что бы ишшо
стребовать?
Пиво согрелось, бочка, как пушка, разорвалась! Чиновника выкинуло столь
высоко, что через два дня воротило.
Кислы шти пеной взялись, да больше, да больше, да пол-Уймы пеной
закрыло. Хорошо, что половину, — дру га пол-Уймы нас откопала. Пену
кислоштейну топорами рубили да на реку бросали.
По реке что твой ледоход. На пять ден всяко дви женье пароходно
остановилось.
А рыба пеной этой наелась и така жирна стала, что нырять силы не было,
так по верху воды и плавала. Мы рыбу голыми руками ловили.
А птицы столько рыбы наели, что сами ожирели, от жиру пешком ходить
стали. Мы и их голыми руками имали.
А звери столько птиц сожрали, что сами ожирели и скоро бегать от жиру
занемогли. Мы и их голыми руками ловили.
И лисиц, и куниц, и соболей, и всяких других зве рей, которых у нас и
вовсе нет.
И были бы мы первеющими богатеями, да мы-то ловили имали голыми руками,
а чиновники нас грабили в перчатках.
ИЗ БОЛОТА ВЫСТРЕЛИЛСЯ
Пошел я на охоту.
Пошел на новы места. У нас нехоженых мест непочатый край, за болотами,
за топями нетоптаного места по ею пору много живет.
Охота дело заманчиво: и манит, и зовет, и ведет Стал .уставать,
перестал шагать остановился и заоседал на месте. Оглянулся, а я в трясину
вперся. Стих, чтобы далеко не угрузнуть.
Вытащил телефонную трубку да к приятелю медведю позвонил:
— Мишенька, выручай!
Медведь на ответ время тратить не стал, к краю тряси ны прибежал,
головой повертел и лапу вытянул. Дело понятно: велит веревку на лапу
накинуть, он тогда вытащит.
Веревка у меня завсегда с собой. Петлю сделал, размахнулся и накинул на
медвежью лапу.
Я веревкой размахнулся, пошевелился и глубже в болото провалился.
Медведь тянет, тянет, а меня и с места стронуть не может.
Решил я выстрелиться из болотной трясины. Ружье у меня было не тако,
как у всех, а особенно, вытяжно. Еже ли по деревне иду или дома держу, то
ствол как и у всех такой же длины, а в нужну минуту его тянуть можно. Я
вытянул ствол на весь запас — сажени две с аршином да приклад аршин пять.
Зарядил, а дуло сверху крепко заткнул, чтобы пуля одна не улетела, чтобы
меня в болоте тонуть не оставила. Выпалил. К-а-а-к дернуло!
Меня из болота выстрелило! Да не одного, а вместях с медведем. Я
медведя отвязать позабыл. Один конец веревки петлей на медведевой лапе, а
другой круг меня охвачен.
Взвились мы с приятелем мишенькой стрельным летом. А гуси, утки крылами
хлещут, а дела не понимают и не сторонятся.
Я стрельно лечу, значит, куда хочу, туда и целю, туда ружьем и правлю.
И без промаху. Я в гусей, я в уток и на длинно ружье наловил, нацепил ровно
сто, от руки до кон ца ствола вся сотня уместилась.
Ружье отяготело, пуля лететь устала. В город упали. пуля в ружье, птицы
на ружье, я на прикладе и медведь на веревке добавочным грузом. Угодили к
самой транвайной остановке.
В пуле лету еще много, она себя в ружье подбрасыват. Ружье подскакиват.
Птицы гогочут, крылами хлопают Медведь поуркиват, себя проверят: все ли
места живы?
У городских жителей в старо время ум был отбит, они боялись всего, чего
не понимали:
— Ах, — кричат, — какой страх! Тут, наверно, нечиста сила дела
делат!
Кабы ум был — глаз бы руками не захлапывали и поняли бы, в чем дело
обстоит.
Разбежались чины и чиновники. Попов из скрытных мест вытащили, велели
нечисту силу прогонить.
Попы завопили, кадилами замахали. У попов от страху ноги гнутся, глотки
перехватило. Поповско вопенье до медведя и до птиц дошло. А кадильного
маханья медведь не стерпел да тако запел, что от попов след простыл, один
дух тяжелый остался.
"Ну, думаю, пора домой, а то оглядятся — всю охоту отберут,
медведя-приятеля изобидят, меня оштрафовать могут — дико дело не хитро".
Вагон транвайной подошел. Народ увидел медведя да кучу птиц, крылами на
ружье машущих, с криком во все стороны и без оглядки разбежались.
Вагон — не лошадь, медведя не боится, на колесах спо коен, окнами не
косится. Мы — медведь, птицы, я — в вагон сели. Я колокольчиком забрякал,
медведь песню закрякал.
Поехали. Остановок не признавам, домой торопимся. Полицейски от страху
в будки спрятались, а чинов ники в бумаги зарылись, как настоящи канцелярски
крысы.
Были в городу охотники, веселый народ. Они страхов многих не принимали
и на этот раз глаза не прятали, медведя в вагоне углядели и засобирались на
охоту Торопились за медведем, пока далеко не уехал. Хоша охотники без
страху, а для пущей храбрости взяли с собой водки по четвертной на рыло да
пива по две дюжины добавочно. В вагон засели, пробки вытряхнули и принялись
всяк за свой запас. Из горлышков в горла забулькало звонче транвайного
колокольчика!
Охотничий вагон к кажному кабаку приворачивал — так уж приучен, у
каждого трахтира остановку делал.
Мы с медведем катили прямиком и до места много раньше доехали. Транвай
до нашей деревни не до краю доходит. Остановка верстов за шесть.
Выгрузились из вагона. Я птиц кучей склад, медведя сторожем оставил.
Сам пошел за подводой.
Пока это я ходил, Карьку запрягал да к месту воротился, а тут ново
происшествие.
Приехали охотники. Языками лыка не вяжут, ногами мыслете пишут, руками
буди мельничныма размахами машут. Ружья наставили и палят во все стороны.
Кабы небо было пониже — все бы продырявили.
Устали охотники, на землю кто сел, кто пал. Подняться не могут. У
охотников ноги от рук отбились!
Увидал медведь, что народ не обидной, а только себя перегрузили — стал
охотников в охапку, в обнимку брать, как малых робят, и в вагон укладывать.
Уложит, руки, ноги поправит, ружье рядом приладит и кажному в руки гуся либо
утку положит. А которой охотник потолще, того по пузу погладит, как бы
говорит:
— Ишь ты, не медведь, а тоже!
У меня птиц еще полсотни осталось — мне хватит. Медведя до лесу
подвез, ему лапу потряс за хорошу канпанью.
Охотники обратно ехали-тряслись, в память пришли. И стали рассказывать,
как их медведь обиходил да приголубливал, да как по птице на брата дал. Попы
не стерпели, сердито запели: — Это все сила нечиста наделала, — Гусей и
уток не ешьте, а нам отдайте!
— Мы покадим, тогда сами съедим! Охотникам поповски страхи лишни были:
— Мы той нечистой силы бережемся, котора криком пугат да птицу отымат!
МОРОЖЕНЫ ВОЛКИ
На что волки вредны животны, а коли к разу при дутся, то и волки в
пользу живут. Дело вышло из-за медведя. По осени я медведя заприметил.
Я по лесу бродил, а зверь спать собирался. Я при таился за деревом,
притаился со всей неприметностью и- посматривал.
Медведь на задни лапы выстал, запотягивался, вовсе как наш брат мужик,
когда на печку али на полати ладится. Мишка и спину, и бока чешет и зеват во
всю пасточку: ох-ох-охо! Залез в берлогу, ход хворостиной заклал.
Кто не знат, ни в жизнь не сдогадается. Я свои приметины поставил и
оставил медведя про запас.
Зимой я пошел проведать, тут ли мой запас медвежий?
Иду себе, барыши незаработанны считаю. Вдруг волки! И много волков.
Волки окружили. Я до того не замечал холоду, и было-то всего градусов
сорок с малым, а тут сразу озяб.
Волки зубами пощелкивают. Мороз крепчать стал, до ста градусов скочил.
На морозе все себя легче чувствуют, на морозе да при волках я себя очень
легко чуял. Подскочил аршин на двадцать пять, за ветку ухватился. Дерево
потрескиват на холоду, а мороз еще крепчат. По носу слышу — градусов на
двести!
Волки кругом дерева сидят да зубами пощелкивают, подвывают, меня
поджидают, когда свалюсь.
Сутки провисел на дереве. И вот зло меня взяло на волков, в горячность
меня бросило.
Я разгорячился! Да так разгорячился, что бок ожгло! Хватил рукой, а в
кармане у меня бутылка с водой была, так вода от моей горячности вскипела.
Я бутылку вытащил, горячего выпил, ну, тут-то я житель, с горячей водой
полдела висеть.
На вторы сутки волки замерзли, сидят с разинутыми пастями. Я горячу
воду допил и любешенько на землю спустился.
Двух волков шапкой надел, десяток на себя навесил заместо шубы,
остатных волков хвостами связал, к дому приволок. Склал костром под окошком.
И только намерился в избу идти — слышу колокольчик тренькат да
шаркунки брякают. Исправник едет!
Увидал исправник волков и заорал дико (с нашим братом мужиком исправник
по-человечески не разговаривал) :
— Что это, — кричит, — за поленница? Я объяснил исправнику:
— Так и так, как есть это волки морожены, — и добавил: — Теперь я на
волков не с ружьем, а с морозом охочусь.
Исправник моих слов и в рассуждение не берет, волков за хвосты хватат,
в сани кидат и счет ведет по-своему:
В счет подати. В счет налогу. В счет подушных. В счет подворных. В счет
дымовых. В счет кормовых. В счет того, сколько с кого.
Это для начальства. Это для пеня. Это для того-другого. Это для
пятого-десятого. А это про запас!
И только за последнего волка три копейки выкинул. Волков-то полсотни
было. Куда пойдешь — кому скажешь? Исправников-волков и мороз не брал. В
городу исправник пошел лисий хвост подвешивать. И к губернатору, к
полицмейстеру, к архиерею и к другим, кто поважней его — исправника.
Исправник поклоны отвешиват, ножки сгибат и говорит с ужимкой и самым
сахарным голосом:
— Пожалте мороженого волка под ноги заместо чучела.
Ну, губернатор, полицмейстер, архиерей и други прочи сидят, важничают
— ноги на волков поставили. А волки в теплом месте отогрелись, отошли и
ожили. Да начальство за ноги! Вот начальство взвилось. Видимость важну
потеряло и пустилось вскачь и наубег! Мы без губернатора, без полицмейстера
да без архиерея с полгода жили — отдышались малость.
СВОИМ ЖАРОМ БАНЮ ГРЕЮ
Исправник уехал, волков увез. А через него я пуще разгорячился.
В избу вошел, а от меня жар валит. Жона и говорит:
— Лезь-ко, старик, в печку, давно не топлена. Я в печку забрался и
живо нагрел. Жона хлебы испекла, шанег напекла, обед сварила, чай заварила и
все одним махом.
Меня в холодну горницу толкнула. Горница с осени не топлена была. От
моего жару горница разом теплой стала. Старуха из-за моей горячности ко мне
подступиться не может, плеснула на меня водой, чтобы остынул, а от меня пар
пошел, а жару не убыло.
Поволокла меня баба в баню. На полок сунула и давай водой поддавать. От
меня жар! От меня пар!
Жона хвощется-парится, моется-обливается. Я дождался, когда голову
намылит, глаза мылом улепит, из бани выскочил, домой бежать, а меня уж
дожидались, моего согласия не спросили, в другую баню потащили. И так по
всей Уйме я своим жаром бани вагрея. Нет, думаю, пока народ парится, я дома
спрячусь - поостыну
МОЕЙ ГОРЯЧНОСТЬЮ СТАРУШОНКИ НАГРЕЛИСЬ
На улице мужики меня одолели, на ходу об меня прикуривали, всю спину
цигарками притыкали. Домой притащился — думал отдохнуть — да где тут! Про
горячность мою вся Уйма узнала, через бани слава пошла.
И со всей-то Уймы старушонки пришлепались. У которой поясницу ломит, у
которой спина ноет али ноги болят, обстали меня старухи и вопят: --
Малинушка, ягодиночка! Погрей нас! Ну, я вспомнил молоду ухватку, да не то
вышло. Как каку старуху за какой бок али место хвачу, то место и обожгу.
Уселись круг меня старушонки сморщенны, скрю-ченны, кряхтят, а тоже --
' басятся.
И будто мы в молодость играм: старухи взамуж даются, а я сижу жонихом
разборчивым. Кошка села супротив меня, зажмурилась, мурлыкат от тепла.
Моей горячностью старушонки живо нагрелись, выпрямились, заулыбались,
по избе козырем пошли. А новы и в пляс, да с песней.
Ты, гостюшко, слушатель мой, поди сам знашь: на тиятрах старухи чуть не
столетки и по ею пору песни поют молодыми голосами да пляшут-выскакивают
чище молодых. Это с той поры еще не перевелось.
Дак вот — старухи по избе павами поплыли и зап-риговаривали:
— Ты, Малинушка, горячись побольше, горячись подольше. Мы будем к тебе
греться ходить!
Моя .баба из бани пришла, на старух поглядела и не стерпела:
— Неча на чужу кучу глаза пучить. Своих мужиков горячите да грейтесь!
ЛЕДЯНА КОЛОКОЛЬНЯ
Хватила моя баба отнимки, которыми от печки с шестка горячи чугуны
сымат.
Ты отнимки-то знашь ли? Таки толсты да широки, из тряпья шиты, ими
горячи чугуны прихватывают, чтобы руки не ожечь. Дак вот с отнимками меня
ухвати ла — да в огород, в сугроб снежный и сунула, да и сказала:
— Поостынь-ка тут, а то к тебе, к горячему, под ступу нет. Я из-за
твоей горячности не то вдова, не то мужняя жона, — сама не знаю!
Сижу в снегу а кругом затаяло, с огороду снег сошел, и пошло круг меня
всяко огородно дело!
Не сажено, не сеяно — зазеленело зелено. Вырос лук репчатой, трава
стрельчата, а я посередке — как цвет сижу. От меня пар идет. Пар идет и
замерзат, и все выше да выше. И вызнялась надо мной выше дома, выше леса
ледяна прозрачна светелка-теплица.
Надергал я луку зеленого. Вышел из светелки ледяной. Лук ем да любуюсь
на то, что над огородом нагородил, любуюсь на то, что сморозил.
Бежит поп Сиволдай. Увидал ледяну светлицу в при нялся приговаривать:
— Вот ладна кака колокольня! С этакой колокольни звонить начать --
далеко будет слыхать! Народ придет, мне доход принесет.
Жалко мне стало свое сооружение портить, я и говорю попу Сиволдаю:
— На эту колокольню колокола не вызнять — развалится вся видимость.
Сиволдай свое говорит, треском уши оглушат: — Я без колокола языком
звонить умею. Сам знашь: сколькой год не только старикам, а и молодым ум
заби ваю!
Вскарабкался-таки поп Сиволдай на ледяну колокольню. Попадью да
просвирню с собой затащил. Обо они мастерицы языками звонить.
Как только попадья да просвирня на ледяно верхотурье уселись, в ту же
минуту в ругань взялись. Ругались без сердитости, а потому, что молчком
сидеть не умеют, а другого разговору, окромя ругани, у них нет.
Увидел дьячок, смекнул, что дело доходно с высокой колокольни звонить,
и стал проситься: — Нате-ко меня!
Попадья с просвирней ругань бросили и кричат: — Прибавляйся, для
балаболу годен! Гляжу — и дьячка живым манером на ледяной верх вызняли. Поп
Сиволдай для начала руками махнул, но гой топнул. И тут-то вся ледяна
тонкость треснула и рассыпалась. Я на поповску жадность еще пуще
разгорячился! От моей горячности кругом оттепель пошла, снег смяк. Поп с
попадьей, дьячок с просвирней в снегу покатились, снегом облепились, под
угором на реке у самой проруби большими комьями остановились. Ну, их
откопали, чтобы за них не отвечать.
Жалко ледяну светлицу-колокольню, а хорошо то, что поп остался без
доходу, а народ без расходу. Поп Сиволдай, как его раскопали, кричать стал:
— К архиерею пойду управу искать на Малину! Попадья едва уняла:
— Ох, отец Сиволдай, как бы Малина еще чего не сморозил. До другой
зимы не оттаять.
ЛЕДЯНОЙ ПОТОЛОК НАД ДЕРЕВНЕЙ
Обернулся я на огород, а там расти перестало. Только лук один и успел
вытянуться. Моя баба да соседки уж луковницу варят, пироги с луком пекут и
кашу луком замешивают. Окромя луку, на огороде никакой другой съедобности не
выросло.
Я на попов заново разгорячился, и до самого крайнего жару.
Оттепель больше взялась, и до самой околицы. А за околицей мороз трещит
градусов на двести с прибавкой. Округ деревни мой жар да мороз столкнулись,
талой воздух мерзнуть стал — сперва около земли, а потом и выше. И надо
всей-то Уймой ледяным куполом смерзлось. На манер потолку. И така ли теплынь
под куполом сделалась. Снег — и тот холодить перестал.
Говорят — улицу не натопишь. А я вот натопил! Потолок над Уймой
блестит-высвечиват, хорошим людям дорогу в потемни показыват, а худым глаза
слепит да нашу деревню прячет. Я, как завижу чиновников, полицейских али
попов, пуще загорячусь. У нас под ледяным потолком тепла больше становится.
Мы всю зиму прожили и печек не топили. Я согревал!
Печки нагрею, .бани натоплю. И по огородам пойду. В каком огороде
приведется присесть, там и зарастет, зазеленеет, зацветет. Всю. зиму в
светло да в тепле жили. Начальство Уйму потеряло. Объявленье сделало:
"Убежала деревня Уйма. Особа примета: живет в ней Малина. Надобно ту Уйму
отыскать да штраф с нее сыскать!"
Вот и ищут, вот и рыщут. Нам скрозь ледяну стену все видно.
Коли хороший человек идет али едет, мы ледяну во-ротину отворим и в
гости на спутье покличем. Коли кто нам нелюб, тому в глаза свет слепительной
пущам.
Теперь-то я поостыл. Да вот ден пять назад доктор ко мне привернул.
Меня промерял — жар проверял. Сказал, что и посейчас во мне жару сто два
градуса.
НАЛИМ МАЛИНЫЧ
Было это давно, в старопрежно время. Я в те поры не видал еще, каки
парады живут.
По зиме праздник был. На Соборной площади парад устроили. Солдатов
нагнали, пушки привезли, народ сбежался. Я пришел поглядеть.
От толкотни отошел к угору, сел к забору, призадумался. Пушки в мою
сторону поворочены. Я сижу себе спокойно, знаю — на холосту заряжены.
Как из пушек грохнули! Меня как подхватило, выкинуло! Через забор,
через угор, через пристань, через два парохода, что у пристани во льду
стояли! Покрутило да как об лед ногами! (Хорошо, что не головой). Я лед
пробил и до самого дна пошел. Потемень в воде. Свету, что из проруби, да
скрозь лед чуточку сосвечиват.
Ко дну иду и вижу — рыба всяка спит. Рыбы множество. Чем глубже, тем
рыба крупно.
На самом дне я на матерущего налима наскочил. Спал налим крепкой
спячкой. Разбудился налим и спросонок — к проруби. Я на налима верхом
скочил, в прорубь выскочил, на лед налима вытащил. На морозном солнышке
наскоро пообсох, рыбину под мышку
— и прямиком на Соборну площадь.
И подходящий покупатель оказался. Протопоп идет из собора. И не просто
идет, а передвигает себя. Ножки ставит мерно, будто шагам счет ведет. Что
шаг, то пя так, через дорогу — гривенник. Сапожками скрипит шелковой одежой
шуршит.
Я подумал: "Вот покупатель такой, какой надо". Зашел протопопу спереду
и чинный поклон отвесил. Увидал протопоп налима, остановился и проговорил:
— Ах, сколь подходяще для меня налим на уху, печен ка на пашкет. Неси
рыбину за мной!
Протопоп опять ногами шевелить стал. Ногам скорости малость прибавил,
ему охота скоре к налимьей ухе. Дома мне за налима рупь серебряной дал,
велел протопопихе налима в кладовку снести.
Налим в окошечко выскользнул и ко мне. Я опять к протопопу. Протопоп
обрадел.
— Кабы еще таку налимину, в полный мой аппетит будет!
Опять рупь дал, опять протопопиха в кладовку вынесла. Налим тем же
ходом в окошечко да и опять ко мне.
Взял я налима на цепочку и повел, как собачку, налим хвостом
отталкиватся, припрыгиват — бежит.
На транвай не пустили — кондукторша требовала бумагу с печатью, что
налим не рыба, а охотничья собака.
Мы и пешком до дому доставились. Дома в собачью конуру я поставил стару
квашню с водой и налима туда пустил. На калитку налепил записку:
"Остерегайтесь цепного налима".
Чаю напился, сел к окну покрасоваться, личико ру пенькой подпер и
придумал нового сторожа звать "Налим Малиныч".
ПИСЬМО МОРДОБИТНО
Вот я о словах писаных рассуждаю. Напишут их, они и сидят на бумаге,
будто неживы. Кто как прочитат. Один промычит, другой проорет, а как
написано, громко али шепотом, и не знают.
Я парнем пошел из дому работу искать. Жил в Архангельском городе, в
немецкой слободе, у заводчика одного на побегушках.
Прискучила мне эта работа. Стал расчет просить. Заводчику деньги
платить — нож острый. Заводчик заставил меня разов десять ходить, свои
заработанны клянчить. Всего меня измотал заводчик и напоследок тако сказал:
Молод ты за работу деньги получать, у меня и больши мужики получают
половину заработка и то не на всяк раз Я заводчику письмо написал.
Сижу в каморке и пишу. Слово напишу да руками придержу, чтобы на бумаге
обсиделось одним концом Которо слово не успею прихватить, то с бумаги палкой
летит. Я только увертываюсь. Горячи слова завсегда торопыги.
Из соседней горницы уж кричали: — Малина, не колоти так по стенам, у
нас все валится и штукатурка с потолка падат. А я размахался, ругаюсь, пишу,
руками накрепко слова прихватываю — один конец на бумагу леплю, а другой -
для действия. Ну, написал. Склал в конверт мордобитно письмо, на почту снес.
Вот и принесли мое письмо к заводчику. Я из-за двери посматриваю.
Заводчик только что отобедал, сел в теплу мебель креслой прозывается. В
такой мебели хорошо сидеть, да выставать из нее трудно.
Ладно. Вот заводчик угнездился, опрокинул себя на спинку, икнул во все
удовольствие и письмо развернул. Стал читать. Како слово глазом поднажмет,
то слово ско-чит с бумаги одним концом и заводчику по носу, по уху, а то и
по зубам! Заводчик пз теплой мебели выбраться не может, письмо читат, от
боли, от злости орет. А письмо не бросат читать. Слова — всяко в свой черед
- хлещут!
За все мои трудовы я ублаготворил заводчика до очу-менности.
Губернатор приехал. Губернатор в карты проигрался и приехал за взяткой.
Заводчику и с места сдвинуть себя нет силы, так его мое письмо
отколотило. Заводчик кое-как обсказал, что во како письмо получил
непочтительно, и кажет мое письмо.
Губернатор напыжился, для важного вида ноги растопырил, глазищами в
письмо уперся читат. Слово прочитат, а слово губернатору по носу! Ох,
рассвирепел губернатор!
А все читат, а слова все бьют и все по губернаторскому носу.
К концу письма нос губернаторский пухнуть стал и распух шире морды.
Губернатор ничего не видит, окромя потолку. Стал голову нагибать,
нагибал-нагибал, да и стал на четвереньки. Ни дать ни взять — наш Трезорка.
Под губернатора два стула подставили. На один гу-бернатор коленками стал, на
другой руками уперся и еще схоже с Трезоркой стал, только у Трезорки
личность умне.
Губернатор из-под носу урчит' — Водки давайте!
Голос как из-за печки. Принесли водки, а носом рот закрыло. Губернатор
через трубочку водки напился и шумит из-под носу:
— Расстрелять, сослать, арестовать, под суд отдать! Орет приказь? без
череду.
Взятку губернатор не позабыл взял. В коляску на четвереньках
угромоздился, его половиками прикрыли, чтобы народ не видал, на смех не
поднял.
Заводчик губернатора выпроводил, а сам в хохот-впокаточку, любо, что
попало не одному ему. Письму ход дали.
Вот тут я в полном удовольствии был! Дело в суд. Разбирать стали. Я
сидел посторонним народом любопытствующим. Судья главный — старикаш ка был,
стал читать письмо — ему и двух слов хватило. Письмо другому судье отсунул:
— Читай, я уж сыт.
Второй судья пяток слов выдержал и безо всякого разговору третьему
судье кинул. У третьего судьи зубы болели, пестрым платком завязаны, над
головой концы торчат. Стал третий судья читать, его по больным зубам
хлестким словом щелконуло. Зубы болеть перестали, он и заговорил
скоро-скоро, забарабанил:
Оправдать, оправдать! На водку дать, на чай дать, на калачи дать! И еще
награду дать! Я ведь чуть-чуть не крикнул:
— Мне, мне! Это я писал!
Одначе догадался смолчать. Суд писанье мое читат За старо, за ново
получат, а с кого взыскать, кого за письмо судить — не знат, до подписи не
дочитались. Судейских много набежало, и всем попало — кто сколько выдержал
слов. До конца ни один не дочитал.
Дали письмо читать сторожу, а он неграмотный — темный человек, небитым
и остался.
Письмо в Питер послали всяким петербургским начальникам читать. Этим
меня оченно уважили. Ведь мое мордобитно письмо не то что простым чинушам --
самим министерам на рассуждение представили. И по их министеровским
личностям отхлестало оно за весь рабочий народ!
Чиновники хорошему делу ходу не давали. Подумай сам, како важно
изобретение прихлопнули!
А я еще придумал. Написал большу бумагу, больше столешницы. Сверху
простыми буквами вывел: "Читать только господам..."
Дальше выворотны слова пошли. Утресь раным-рано, ишшо городовые пьяных
добивали да деньги отбирали, — я бумагу повесил у присутственных мест, стал
к уголку, будто делом занят, и жду.
Вот время пришло, чиновники пошли, видят: "Читать только господам", --
глаза в бумагу вперят и читать станут, а оттудова их как двинет! А много ли
чиновникам надобно было? С ног валятся и на службу раком ползут.
А которы тоже додумались: саблишки выташшили и машут.
Да коли не вырубить топором написанного пером, то уж саблишкой куды тут
размахивать! Позвали пожарну команду и водой смыли писанье мое и подпись
мою. Так и не вызнали, кто писал, кто писаньем чиновников приколотил.
Потом говорили, что в Петербурге до подписи тоже не дочитали и письмо
мое за городом всенародно расстреляли.
ДЕВКИ В НЕБЕ ПЛЯШУТ
Перед самой японской войной придумали наши девки да парни гулянку в
небе устроить.
Вот вызнялись девки в гал. Все разнаряжены в штофниках, в парчовых
коротеньках, в золотых, жемчужных повязках на головах, ленты да шелковы шали
трепещутся, наотмашь летят.
Все наряды растопырились, девки расшеперились.
В синем небе как цветы зацвели!
За девками парни о землю каблуками пристукнули и тоже вылетели в
хоровод.
Гармонисты на земле гармони растягивают ходову плясову.
Девки, парни в небе в пляс!
В небе песни зазвенели!
А моя баба тогда молодой была, плясать мастерица, в алом штофнике с
золотыми позументами выше всех выскочила да вприсядку в небесном кругу
пошла.
И на земле кто остался, тоже в пляс, тоже с песней. Не отступали,
ногами по-хорошему кренделя выделывали, колена всяки выкидывали.
И разом остановка произошла!
Урядник прискакал с объявлением войны японской!
Распушился урядник!
- По какому, - кричит — полному праву в небе пляску устроили ? Есть ли
у вас на то начальственно разрешение?
Перевел дух да пуще заорал:
- Может, это вы военны секреты сверху высматриваете!
Ну, мы урядника ублаготворили досыта. Летного пива в
его утробу ведро вылили.
Жаден был урядник до всякого угощенья, управшивать не надо, только
подноси.
Урядника расперло, вызняло и невесть куда унесло.
Нам искать было не под нужду. Рады, что не стало.
МОБИЛИЗАЦИЯ
Было это в японску войну.
Мобилизацию у нас объявили. Парней всех наметили на войну гнать. Бабы
заохали, девки пуще того. У каждой, почитай, девки свой парень есть. Уж како
тако дерево, что птицы не садятся, кака така девка, что за ней парни не
вьются?
Одначе девки вскорости охать перестали, с ухмылкой запохаживали. "Что,
— думаю, — за втора така?"
А у каждой девки на рубахе, на юбке по подолу мужички понавышиваны.
Старухи не раз унимали:
— Ой, девоньки, бесперечь быть войне, естолько мужичков в сподольях
вышито!
Девки по деревне пошли, подолами трясли, вышитых стрясли, а взаболыпны
парни у подолов остались.
Вышиты робята выстроились как заправдашны рекруты.
Девки в котомки шапок наклали.
От начальства приказ был дан: запасны шапки брать, чтобы было чем
японцев закидывать, ружей, мол, на всех яе хватит.
Начальники прискакали, загрохотали на всю деревню:
— И так не так и эдак не так! Давайте лошадей, новобранцев в город
везти!
Была у нас старушонка, по прозвищу Сухариха. Вот она всех новобранцев
собрала, веревкой связала, на спину
закинула да в город двинулась. В вышитых — сам по
нимашь тяжесть не сколь велика. Увидали начальники, что одна старушонка
таку силу показала, думают: "А ежели весь народ свою силу покажет?"
Начальники скочили на коней и прочь от нас А мы тому и рады. Наутро за
мной пришли. Моя-то баба не выторопилась вышивку сделать да заместо меня в
солдатчину сдать. Явился, куда указано. Доктор спрашиват: — Здоров?
— Никак нет, болен! — Чем болен?
Помалу ись не могу! Повели меня на кухню. Почали кормить. Съел два
ушата штей, два ушата каши, пять ковриг хлеба, вы
пил ушат квасу
Сыт? спрашивает дохтур. Никак нет, ваше дохтурово, только в еду вхожу
дозвольте сызнова начать. Что ты, кричит дохтур, лопнутие живота про изойти
могит! — Не сумлевайтесь, говорю, — лишь бы в брюхо по пало, а там оно
само знат, что куда направить. Начальство совет держало промеж себя и
написало постановление: "По неграмотности и невежеству родителей с детства
приучен много ись, и для армии будет обременителен" Отпустили меня. Пошел по
городу брюхо протрясать. Иду мимо наряд ного дома. Окошки полы стоят.
Вижу — начальство пировать наладилось, рюмки нали ты, рюмками
стукнулись и ко рту поднесли.
Я потянул в себя воздух — все вино мне в рот. Начальство
заоглядывалось.
"Ну, — думаю, — коли меня заприметят, то не ви дать мне своей бабы".
Чтобы от греха убраться, хотел почтой доставиться, да почта долго идет.
Я на телеграфну проволоку скочил, телеграммой домой покатил. Оно скоро по
телеграфу ехать, да на стаканчиках подбрасыват.весь зад отшиб. Мало время
прошло, стретил меня поп Сиволдай.
— Малина, да ты жив? А народ говорит, что живот свой положил за кашу!
Я без ухмылки отвечаю: — Выхолонул я, живу наново!
Вот и ладно, я тебя в город справлю, в солдаты сдам, скажу, чтобы тебе
живот *гуже стягивали, ись будешь в меру.
— Ну что ж, справь да за руку веревку привяжи, будто дезелтира
приведешь, награду получишь.
Сиволдай привязал веревку к моей руке, другой конец к своей руке.
Я на лыжи стал, припустил ходу по дороге. Поп вприпрыжку, поп вскачь!
Поп живуч, в городу отдышался.
По уговору сдал меня не как Малину, а как Виш ню, — это за то, что я
дозволил вскачь бежать, а не волоком тащил.
Отправили меня на Дальний Восток. Как ись охота придет, открою двери
теплушки, понюхаю, где вареным-печеным пахнет. С той стороны воздух в себя
потяну, из офицерских вагонов да из рестораций все съедобно ко мне летит. Мы
с товарищами двери задвинем и едим. Приехали.
Пошел я по вагонам провианту искать. Какой вагон ни открою
— все иконки да душепользительны книжки и заместо провианту, и заместо снаря дов
боевых.
Почали бой. Японцы в нас снарядами да бонбами, снарядами да бонбами! А
мы в них иконками, иконками!
Кабы японцы нашу веру понимали, их бы всех укокошило. Да у их своя
вера, и наша пальба дело посторонне.
Взялись за нас японцы, ну, куда короб, куда ми лостыня!
Стоял я на карауле у склада вещевого. У ворот столб был с надписью:
"Посторонним вход воспрещен" Как трахнет снаряд! Да прямо в склад, все
начисто снесло! Остался столб с надписью: "Вход посторонним воспрещен", а
кругом чисто поле, узнай тут, в каку сторону вход воспрещен.
Одначе стою. Дали мне медаль за храбрость да с банным поездом домой
отправили.
НАПОЛЕОН
Это что за война? Вот ковды я с Наполеоном воевал! С Наполеоном?
Ну, с Наполеоном. Да я его тихим манером вы пер из Москвы. Наполеона-то
я сразу не признал. Ви жу — идет по Москве офицеришко плюгавенькой, иззяб
весь. Я его зазвал в извощичий трактир. Угощаю сбит нем с калачами, музыку
заказал. Орган валами заворочал и затрещал: "Не белы-то снеги". Слышу,
кто-то кричит:
— Гляди, робята! Малина с Наполеонтием прия тельствует.
Оглядел я своего гостя и впрямь Наполеон. Генералы евонны одевались с
большим блеском, а он тихонечко одет, только глазами сверлит. Звал меня к
себе отгащивать. Говорю я ему. Наполеону-то:
— Куды в чужу избу зовешь? Я к тебе в Париж твой приду. А теперь, ваше
Наполеонство, видишь кулак? Присмотрись хорошенько, чтобы впредки не
налететь. Это из города Архангельского, из деревни Уймы. Не заставь
размахивать. Одно, конечно, скажу: "Марш из Москвы, да без оглядки".
Понял Наполеон, что Малина не шутит, — ушел. Мне для памяти табакерку
подарил. Вся золота, с каменьем. Сичас покажу. Стой, дай спомню, куда я ее
запропастил. Не то на повети, не то на полатях? Вспомнил — покажу, там и
надпись есть: "На уважительну память Малине от Наполеона".
— Малина, да ты подумай, что говоришь, при Наполеоне тебя и на свете
не было.
— Подумай? Да коли подумать, то я и при татарах жил, при самом Мамае.
МАМАЙ
Видишь ножик, которым лучину щиплют? Я его из Мамаевой шашки сам
перековал.
Эх, был у меня бубен из Мамаевой кожи. Совсем особенный: как в него
заколотишь, так и травы, и хлеба бегом в рост пустятся.
Коли погода тепла да солнышко, да утречком в Мамаев бубен колотить
станешь, вот тут начнут расти и хлеба, и травы. К полдню поспеют — и жни,
молоти, вечером хлеб свежой пеки. А с утра заново выращивай, вечером опять
новый хлеб. И так каждый теплый день. Только анбары наби...
