Гарун Тазиев. На вулканах
страница №10
...ы расположились на привал. Летели облака, покусывалледенящий ветерок высоты. Фанфан нашел место, где поверхность чуть
прогибалась, воткнул в снег лыжную палку, погрузил ее до самой рукоятки и
расширил образовавшееся отверстие; так он обнаружил внутреннюю пещеру, где
мы и расположились.
К вечеру ветер окреп, оттеснил облака к нижним склонам, и на несколько
часов, будто специально для нас, гора, оказавшись выше области непогоды,
снова превратилась в вулкан. Ночь выдалась лунной, и профиль горы четко
вырисовывался в жестком свете. На склонах ветер смешивал ледяную снежную
пыль с теплыми газами фумарол и гнал дальше. Мы ступали по неверной, зыбкой
почве, словно очутившись в сказочной стране.
Фанфан, хозяин здешних мест, рассказывал нам о горных эльфах, но их
огоньков этой ночью мы так и не увидели. Вулкан молчал, и ветер пригибал его
султан к невидимым кратерам. Ради возможности наблюдать извержение мы бы
согласились вытерпеть любую стужу, но бродить впустую не хотелось, и вскоре
мы вернулись в лагерь.
С трудом втиснулись в палатку, а уж залезть в спальный мешок оказалось
почти невозможным делом. Палатка хлопала на ветру, и я вспомнил, как она вот
так же хлопала далеко-далеко отсюда, в других горах. Сейчас я опять высоко,
и опять лагерь, и борьба с непогодой - привычный удел альпиниста.
Спали мы недолго, всю ночь опасаясь, что налетит шквал и завалит
палатки. Но палатки простояли прочно до утра. А вот пейзаж изменился. Всю
ночь Этна как бы плыла по течению, погоняемая вьюгой, и приплыла в этот "не
наш мир", о котором Тезена дю Монсель рассказывает, что в непогоду там
собираются вместе все горы земли.
Мы оказались в гигантском потоке из облаков и снега. Было впечатление,
что ветер дует сразу со всех сторон, да так сильно, что, казалось, никогда
не остановится. Пора было возвращаться в Сапьенцу, распрощавшись с этими
склонами, где нам больше незачем было оставаться. Но снег залеплял очки,
слепил. Все тонуло в тумане. Не было ни тени, ни света, одна только белесая
мгла, где найти правильный путь не было никакой возможности.
Мы рассчитывали на несколько дней похода, и продуктов у нас хватало. Мы
укрылись в обнаруженной Фанфаном пещере и, забаррикадировав вход лыжами и
палаточным брезентом, уселись на запорошенную шлаком почву своего нового
укрытия. Так мы и сидели, не отряхнув даже снега, слушая внезапно
обступившую нас тишину: вьюги больше не существовало.
Мы находились внутри широкой закрытой галереи высотой больше
человеческого роста. С верхнего конца она переходила в узкое отверстие,
откуда тянуло холодом. Не знаю, сколько времени мы здесь провели. День,
потом ночь, и еще день, и, наверно, еще ночь. Или больше? Мы перестали
ждать, и время исчезло. Мы забыли о внешнем мире, о горе и о нашем походе.
Мы просто сидели и наслаждались безмятежным покоем, погрузившись в
бесконечное сегодня. Иногда нам становилось слегка не по себе: что, если
непогода так и не прекратится? Подобравшись к выходу, мы приоткрывали уголок
брезента. Немедленно раздавалось завывание вьюги, влетавшей в крохотное
отверстие. И мы вновь, словно в кокон, заворачивались в тишину и покой
безмятежного ожидания...
В какой-то момент там, снаружи, должно быть, переменился ветер и
пригнул султан дыма к тому склону, где мы засели. Из отверстия потянуло
серой. Один из нас встревоженно поднялся с места: "Слышите? Это газ! Пора
уходить".
В сущности, никакой опасности не было. Однако нам пришлось вспомнить о
существовании внешнего мира, о том, что нельзя же вечно сидеть,
отгородившись от всего. Пришла пора выходить отсюда, вновь окунуться в
пургу, попытаться найти станцию канатной дороги, а если не получится, то
хотя бы перебраться на южный склон, по которому можно без особого риска
выйти в конце концов в обитаемые места.
Мы собрали вещи и вылезли наружу. Ветер в один миг облепил нас снегом.
Ледяные пластинки тумана приклеились к лицу. Фанфан двинулся первым,
остальные за ним, вовсе не уверенные, что он знает дорогу. Свежий снег
проваливался под лыжами, мы то и дело спотыкались на крутом склоне;
приходилось держать против ветра, направление которого служило единственным
ориентиром. Вулкана Этны не существовало, грота никогда не было - остался
только белесый холодный вихрь, норовивший унести нас. Мы продолжали тащиться
наугад.
К середине дня мы куда-то пришли Внезапно снег под лыжами сменился
твердой землей, вихри исчезли, пространство вокруг как-то раздвинулось, и мы
очутились на вулкане. Он опять был здесь: пепельные просторы, потемневшие от
дождей, печальные лавовые поля, клочья дымного султана, прибитые к середине
склона и вьющиеся у самой земли, лишенные солнца далекие равнины посреди
серого, ненастного дня, а главное - грандиозная гора. Она не просто
возвышалась над Сицилией, казалось, кто-то долго и упорно насыпал ее здесь,
пока она не достигла такой высоты, что украсилась снегом.
Позднее мы с Ноэль опять приехали на Этну. Был конец лета. Мы побродили
между кратерами, стараясь держаться в стороне от экскурсантов. Погода стояла
прекрасная. Снежные поля, покрытые коркой и занесенные пеплом, стали
невидимыми. Было странно вспоминать, как мы когда-то тут отсиживались в
ледяном туннеле. Этна превратилась в обычный вулкан и лишь богатый опыт
восхождений говорил нам что она все-таки принадлежит к миру гор: это можно
было заметить по тому, как разрежен был воздух, как бил в лицо ветер,
напоминая о близости вершин, и как нависали над бездной глыбы, каких не
встретишь на равнине. Мы долго смотрели на зияющую пасть зверя, на его
огнедышащие ноздри. Потом бегом спустились вниз.
Через несколько дней, уже вернувшись во Францию, мы узнали, что на том
самом месте где мы стояли, от взрыва погибли десять туристов. Нам опять
повезло, как тогда - зимой, в пургу. Теперь мы запомним, что Этна - считать
ли ее вулканом или горой, при буйстве непогоды, сглаживающей склоны, или
кипении подземной лавы - всегда таит грозную мощь, о которой никогда нельзя
забывать."
Глава одиннадцатая,
в которой вновь говорится о работе вулканологов в зимних условиях и о
том, как во время извержения 1971 г. власти пресекли попытки отвести в
сторону поток лавы, разрушившей часть городка Форнаццо; где автор просит
прощения за бесконечные отступления и кое-что сообщает об извержениях
этнейского типа.
Зима на Этне... Я говорил уже о том, что вулканолог должен по
возможности вести наблюдения непрерывно. Целыми днями, неделями, а то и
месяцами находиться в непосредственной близости от очагов извержения -
задача сложная, связанная с необычно высокой физической нагрузкой не только
для мускулов и нервов, но и для легких и сердца. И спустя некоторое время
человеку необходимо отдохнуть, иначе он не сможет должным образом работать.
Этот отдых, который следует за кратким - суточным или двухсуточным -
пребыванием во враждебной атмосфере извержения, включает в себя не только
сон, восстанавливающий работоспособность, но и обязательное горячее питание,
не реже одного раза в сутки, и, кроме того, нервную разрядку, то есть
возможность поговорить, поспорить, почитать, написать что-нибудь,
поразмыслить, сыграть в шахматы, послушать анекдоты. Когда тепло, то на Этне
отдохнуть ничуть не труднее, чем в любом другом месте, если только ты не
забрался слишком высоко или слишком близко к полюсу: на нашей Монджибелло
летом можно сидеть несколько недель без перерыва. Так, например, на Эрта-Але
в декабре-январе температура даже ночью не опускается ниже +20oС.
Внутри огромного кратера, всего в нескольких шагах от озера кипящей лавы,
можно просто растянуться на гладкой базальтовой плите и уснуть под
балдахином звездного неба. Ни единого разу мы не спали там в палатке, как и
на Мерапи, за исключением сезона дождей. Та же картина наблюдалась и когда
новорожденная Ардукоба давала представление на берегу озера Ассал. За неделю
мы всего раза два ставили палатку. Но одно дело сидеть в палатке сутки, а
другое недели напролет. Это тяжело, порой невыносимо. Такое случается на
Эребусе. А также на Этне - с декабря по апрель.
Впрочем, интересные вещи на Этне приключаются не только летом, но и
зимой. Пока лава не разрушила нашу "Оссерваторио Этнео", мы часто
пользовались ею как приютом. Уж и не сосчитать, сколько зимних недель
просидели мы в ней за те двадцать лет, что северо-восточная бокка работала
как заведенная. Но с тех пор, как в 1971 г. наша обсерватория скрылась под
слоями лавы, зимние экспедиции на Этну стали технически намного сложнее.
Начавшееся в марте и продлившееся до самого июня извержение 1971 г.
было одним из самых крупных за последние пятьдесят лет. Его можно с полным
правом сравнить с извержением 1928 г., разрушившим Маскали, с событиями
1950-1951 гг., когда лава от верхнего края Валле-дель-Бове дошла до Мило и
Форнаццо, а также с мощным прорывом лавы в 1964 г., до неузнаваемости
изменившим внешний облик вершинного кратера и затронувшим западный склон -
самый малонаселенный из всех.
Извержение 1971 г. началось примерно на отметке 3000 м, на южном
подножии верхнего конуса, где раскрылось несколько коротких параллельных
трещин в направлении север-юг. На трех из них появилось несколько отверстий,
из которых под большим давлением стали вырываться газы, а также бомбы и
куски шлака, вскоре насыпавшие вокруг каждого жерла отдельный конус, или
скорее кольцевую стенку высотой от 10 до 20 м. Лавы, лишившиеся своих газов
в результате этого бурного выхода, двинулись вниз и прошли более 3 км,
поглотив на своем пути старую обсерваторию и верхнюю станцию канатной
дороги, чуть не зацепив на высоте 2500 м и промежуточную станцию, спасенную,
как я уже рассказывал, исключительно благодаря предприимчивости Орацио
Николозо и его умению управлять бульдозером...
Первая стадия извержения продолжалась два месяца. После этого внезапно
раскрылись новые трещины, протянувшиеся на несколько километров в
направлении северо-северо-запад. Они косо прошли по верхней оконечности
Пьяно-дель-Лаго и от края до края прорезали Валле-дель-Бове. Как и раньше,
магматические газы вырвались под давлением из жерла, открывшегося у южного
подножия терминального конуса, но лава вышла на поверхность гораздо ниже, на
отметке 1800 м, проделав часть пути под землей, по новым трещинам. Лавовые
массы вынырнули в чаще леса, сохранив температуру выше 1000oС и
двигаясь со скоростью, представлявшей реальную угрозу для расположенных ниже
селений.
Смотреть на это было жутковато. Сосны, продержавшись долгие минуты
посреди лавы и насквозь иссушенные ее жаром, вдруг вспыхивали как факелы;
или штук шесть огненных языков синхронно переваливало через край трещины и
устремлялось вниз по склону параллельными ручьями. Примерно на километр ниже
они сливались, образуя единый гигантский поток шириной метров пятьдесят и
толщиной не меньше сорока, который, несмотря на значительную потерю
температуры, продолжал двигаться со скоростью пешехода.
Слияние было обусловлено рельефом. На пути потока стоял высокий
гребень, имевший выемку, в которую и устремлялась огненная река. Вырвавшись
из нее, она растекалась на километр, затопляя все вокруг. Медленно и
неотвратимо лава прошла сквозь сосновый лес и оказалась среди садов и
виноградников, угрожая Форнаццо, кольцевой дороге, проложенной вокруг Этны,
и низлежащим поселкам.
Некоторые дома уже рухнули. Как зачарованные смотрели мы на лаву,
подползавшую к невысокой стенке, огораживавшей виноградник или сад в
пятидесяти-ста шагах от дома. Стенки как будто вовсе не существовало: лава
слегка напирала, и стенка валилась. Поток не увеличивал скорость, продолжая
ползти столь же медленно и неумолимо.
Столпившись метрах в пятнадцати-двадцати впереди надвигающегося потока
лавы высотой в два, а то и три человеческих роста, люди молча наблюдали.
Жители городка, соседи, пара священников, пять-шесть карабинеров...
Обитатели Этны хорошо знают, что рано или поздно поток иссякнет, и они
надеются, что и на сей раз лава остановится, не дойдя до них. Хозяева
ближайших домов стряхивают с себя оцепенение, охватывающее при виде медленно
надвигающегося огня, и начинают суетиться, стараясь спасти, вынести из дома
все, что только можно снять с места: в первую очередь, естественно, мебель,
а потом - двери, оконные переплеты, краны, трубы, черепицу, дрова...
Через два часа, одолев 50 м от ограды, поток наползает на дом. Стена
падает, и лава, не торопясь, вливается вовнутрь. Одна за другой вспыхивают
деревянные балки, все деревянные части дома. Мы стоим шагах в пятнадцати и,
наблюдая снаружи, видим, как чуть позже начинает подаваться ближняя к нам
стена - она выпучивается под мощным натиском адской текучей смеси, по
полоскам цементного раствора между камнями кладки пробегают трещинки,
брызжут фонтанчики пыли. От стены отделяется ригель - цельный базальтовый
блок, и стена смаху рушится наземь. Все так же невозмутимо, двигаясь почти
незаметно, поток продолжает ползти поверх свежих обломков.
Рыдают женщины, одетые во все черное, как положено сицилийским
крестьянкам. Мужчины, сжав зубы, хранят молчание, хмуро глядя на
лаву-убийцу. Кое-кто пальцем смахивает слезу. Для Этны у сицилийцев есть еще
одно имя: Vipera - Гадюка...
Я считал, что этих невосполнимых потерь и жертв можно было бы избежать,
о чем говорил с катанийскими властями. Они, однако, отвергли предлагавшееся
мною средство - перегородить узкую ложбину, по которой шла лава. При этом
они руководствовались неписанным, а может быть, и никем никогда не
произнесенным законом, запрещающим препятствовать каким бы то ни было
образом естественному ходу вещей: отвести поток лавы в сторону - значит
взять на себя ответственность за все, что она натворит там, куда вы ее
направили. Пока лава течет как текла, ответственность не несет никто, разве
что рок, господь бог или дьявол, которых такая ответственность не волнует. А
вот администрацию - как выборную, так и назначенную - она очень даже
волнует.
Меня особенно поражала трусость этих деятелей, поскольку в данном
случае предлагаемое мною средство не грозило ни населенным пунктам, ни - при
условии, что извержение не затянется на многие месяцы, - землям, постройкам
и дорогам, которые в итоге сильно пострадали. Я предлагал с помощью взрыва
соорудить наверху завал из глыб и преградить путь потоку. Завал можно было
сделать любой толщины, причем, поскольку места там достаточно, такая запруда
была бы в состоянии без труда сдерживать напор миллионов кубометров лавовых
масс.
Попробуйте, однако, уговорить власти сделать нечто не предусмотренное
ни приказами, ни инструкциями. Пусть себе гибнут поселки и города, главное -
избежать гнева высокого начальства, а то, чего доброго, не получишь
очередного повышения. Так что молчаливое большинство существует не только в
университетской среде.
Как же мне написать об Этне или о любом другом из моих любимых вулканов
"приличную" книгу, неторопливо и в строгом порядке обсуждая один предмет за
другим, не прыгая с темы на тему, сдерживая вольный полет мысли, избегая
всяких отступлений, нарушающих стройную композицию повествования?
Вот и опять: я начал было рассказывать о зимней Этне, но тут же
отвлекся и заговорил об извержении, случившемся в разгар весны. Извинением
мне может служить лишь то обстоятельство, что потеря нашей старой
"Оссерваторио Этнео" сделала невозможной систематическую работу в зимний
период, вулканологам пришлось довольствоваться краткими набегами не дольше
одного-двух дней. Дело в том, что нести с собой теперь приходилось не только
научное оборудование, весомое и неудобное само по себе, не только продукты и
абсолютно необходимое зимой топливо, но и вдобавок палатки и спальные мешки,
а это уже совсем тяжело.
В 1974 г. нам удалось кардинально решить эту проблему способом поистине
восхитительным: мы соорудили себе эскимосские иглу. Я был на верху
блаженства. Эти жилища меня научил строить в Альпах еще в 1937 г. Луи
Малавьель, а его в свою очередь научили гренландские эскимосы. С тех пор я
влюбился в эти сооружения.
Я не оговорился это не убежища, а именно жилища. Кто не жил в них, тот
и не догадывается, до чего удобный дом - правильно построенное иглу. В
непогоду - полярную пургу и бури, обычные для высоких широт - они
обеспечивают абсолютную безопасность; в этом отношении их нельзя сравнить не
только с палаткой (что само собой разумеется), но и с иными "капитальными"
убежищами. Снаружи завывает буран, а внутри снежной полусферы царит
полнейшая тишина, как в вате: звукоизоляционные свойства снега столь же
высоки, как и теплоизоляционные.
Да, в иглу всегда тепло, даже если снаружи трещит пятидесятиградусный
мороз: тепла человеческих тел хватает, чтобы ртутный столбик термометра
поднялся выше нуля, а если к этому добавляется пламя свечи или плитки, на
которой готовят еду, тут уж можно скидывать с себя и куртку-пуховку, и
свитер, и даже рубашку. В палатке, бывало, лежишь, сжавшись в комочек в
своем роскошном спальном мешке, и хотя температура не опускается ниже - 20
С, часами не можешь согреться. А в снежном доме любые морозы нипочем. И дело
здесь вовсе не в ограниченном и замкнутом пространстве: если иглу правильно
рассчитано, через лаз проникает снаружи свежий воздух, а нагретый телами,
"отработанный", удаляется сквозь оставленную в своде дырку диаметром в два
пальца.
Еще одним ощутимым удобством иглу является то, что в его стенке можно
без труда выдолбить нишу и хранить там что угодно, а такие вещи, как нож,
карандаш, ложку, зубную щетку, можно без церемоний втыкать прямо в стену.
Эскимосам хорошо - они могут жить в иглу по восемь месяцев кряду! (Это
замечание не так глупо, как кажется).
Свои иглу мы построили у подножия Пунта-Лючии - холма на северном
склоне в верхней части Этны. Северный склон, кстати, мне больше по душе, чем
южный: там гораздо меньше экскурсантов. Меньше тут и бетонных зданий (а те,
что есть, не так лезут в глаза), и вилл, и отелей.
Западный склон, между прочим, еще приятнее хотя бы потому, что на нем
нет дорог. А раз нет дорог, то нет и массового туризма, а значит, и грязи
поменьше. Бывает, целый день топаешь по лесной просеке (такие просеки
проложены вплоть до высоты 1800 м) и не увидишь ни одной живой души. Редко
когда попадется лесник, или лесоруб, или углежог. Встречаются охотники. Или
браконьеры. Или туристы. Не экскурсанты, а настоящие, подлинные туристы,
любящие природу и не боящиеся усталости. Летом - пешком, зимой - на лыжах.
В 1974 г. у Пунта-Лючии, на высоте 2600 м, открылись новые жерла и
пошла лава. С 1976 по 1978 г. я не бывал на Этне из-за забот, связанных с
Суфриером, поэтому мне не известно, как и когда завершилось самое последнее
по времени многолетнее извержение удивительной северо-восточной бокки (я
пишу эти строки в апреле 1983 г.). Проработавшая без остановки с 1911 по
1971 г. северо-восточная бокка, расположенная на высоте 3400 м над уровнем
моря, украсилась четырехсотметровым конусом и вознеслась выше (по крайней
мере на сегодняшний момент) горделивого центрального конуса.
Долгое извержение середины 70-х годов относилось к тому же типу, что и
происходившие на северо-восточной бокке в 1951-1970 гг., причем это касается
не только продолжительности, но и прорыва газов с выбросами бомб из жерл и
изливания лав из трещин, открывшихся у основания вырастающего конуса.
Относительно жидкие лавовые массы стекали к югу, северу, востоку и
западу в зависимости от направления трещин. Текли они довольно низко,
спускаясь с отметки 3000 м (где открывались устья) до высоты 2500 и даже
2000 м - там, где этому способствовал напор и в особенности уклон. За
двадцать лет здесь вырос целый сбегающий каменный щит, верхний край которого
лежит на высоте около 3200 м. Среди этих напластований возвышается вершинный
конус, состоящий помимо немногочисленных слоев лавы почти исключительно из
шлака и вулканических бомб, выброшенных при выходе газов из жерла.
Казалось, с извержением 1971 г. почти непрерывно действовавшая ранее
северо-восточная бокка затихла. Это нас искренне огорчало, так как, несмотря
на безденежье, вызванное поистине возмутительными перебоями в финансировании
(дожив до седых волос, я так и не осознал, что в узком мирке научных
исследований зачастую превалируют не законы этики, а соображения
карьеризма), нам удалось кое-как обзавестись нужными приборами. Мы
радовались, что теперь имеем то, без чего серьезному вулканологу делать
нечего: вполне точную и надежную аппаратуру. Активность северо-восточной
бокки позволила бы нам опробовать приборы на практике. Прекращение ее
деятельности повергло нас в уныние.
И вдруг бокка вновь заговорила!
Глава двенадцатая,
в которой объясняется, почему так важно изучать эруптивные газы и чем
они отличаются от обычных фумарол, где рассказывается о самых крупных и
самых тонкостенных в мире газовых пузырях, где повествуется об удивительных
приключениях летчика Гийоме в Андах, описанных его другом, писателем
Сент-Экзюпери.
Действительно, источником лавовых потоков Пунта-Лючии, мирно
изливавшихся с 1974 г. по северному склону Этны с высоты 2600 м, оказалась
точка, отстоявшая от этого места более чем на километр и расположенная на
добрых 500 м выше: то была вновь активно заработавшая северо-восточная
бокка.
Это можно было видеть, во-первых, по трещине, соединявшей бокку с
точкой выхода лавы, а во-вторых, по отсутствию прорыва газов в указанной
точке, что представляло собой резкий контраст с началом активной
"эксплозивной" деятельности северо-восточной бокки, молчавшей уже три года,
с самого извержения 1971 г. Ранее бокка действовала почти непрерывно в
течение десятков лет. Мы уже привыкли к фейерверкам, плясавшим над
северо-восточной боккой, и ее затянувшееся бездействие нас удручало. Вулкан
без извержений - все равно что король, не желающий веселиться!
Я надеялся, что выход газов позволит нам взять пробы настоящего
эруптивного газа. Они наиболее важны для вулканолога. Можно даже сказать,
что эти пробы - единственные, представляющие интерес, в отличие от обычных
проб, которые берутся из фумарол. Дело в том, что химический состав
фумарольных газов всегда изменен, замаскирован, а иногда и вообще лишен
всякого смысла в результате охлаждения (хотя и незначительного), действия
воздуха, образующего окислы некоторых компонентов газа, и, наконец, воды,
присутствующей как под землей, так и в атмосфере, которая приводит к
образованию гидратов.
Мы считаем, что выяснение точного химического состава магматических
газов, то есть газов, растворенных в магме под давлением на большой глубине,
помогает лучше понять эволюцию эруптивного феномена. Нам представляется, что
данный феномен почти полностью определяется именно газами.
В самом деле, если бы не газы, магма не смогла бы подняться на
поверхность, так как ее плотность выше плотности породы земной коры, под
которой она залегала. И выходит она наружу с глубин в десятки километров
вовсе не потому, что какие-то силы "выжимают" ее, словно пасту из тюбика,
как считают некоторые: вулканические зоны приурочены вовсе не к районам
тектонического сжатия, где образуются складки и вырастают горные цепи, а,
напротив, к районам растяжения. В таком случае поднятие более плотной магмы
к поверхности сквозь менее плотные слои земной коры должны объясняться
включением в работу некоего фактора, обращающего отношение плотности магмы и
плотности вмещающих пород. Мы считаем, что таким фактором является
возникновение множества газовых пузырей в жидкой магме, перенасыщенной
газом. Причинами перенасыщения могут стать уменьшение давления,
испытываемого магмой, возрастание ее температуры, увеличение содержания
водяного пара и т. д. Как бы то ни было, пузыри "разрыхляют" кипящее
каменное тесто, подобно тому как действуют на хлебное тесто пузырьки
углекислого газа из дрожжей.
Став относительно легче, магма идет вверх - если находит себе лазейку.
Чем выше она поднимается, тем меньше гидростатическое давление. Пузырьки
становятся крупнее, и их число растет. Это в свою очередь приводит
опять-таки к уменьшению общей плотности и ускоряет подъем. К моменту выхода
на поверхность пузыри достигают нескольких метров и даже нескольких десятков
метров в диаметре, хотя наряду с этим в магме содержатся также мириады
микроскопических пузырьков Газ давит изнутри на стенки пузыря и разрывает их
в клочья, которые вылетают из жерла вверх: это и есть вулканические бомбы,
лапилли и пепел.
Таким образом, роль газов в вулканическом извержении исключительно
велика. Мы называем это явление фундаментальным - по той причине, что без
него не было бы ни расширения океанского дна, ни миграции континентов, не
возникли бы океаны и атмосфера. Фундаментальна его роль и в еще более важном
событии: возникновении жизни. А это значит, что всякий, интересующийся
вулканизмом, должен вплотную заняться исследованием газов.
В течение почти уже двух веков химики пытаются выяснить состав этих
газов, ими занимались еще Спалландзани, Дэви, Фуке, Джеггер и продолжают
заниматься наши современники. К сожалению, в данной области мы не можем
похвастать столь значительными достижениями, какие были получены почти во
всех других научных дисциплинах. Это обусловлено не столько отсутствием до
самого последнего времени необходимого оборудования, сколько трудностью
получения проб надлежащего качества - как из-за сложности работы на вулкане,
так и ввиду нестойкого, летучего характера самого отбираемого материала.
Кроме того, чтобы обнаружить имеющие значение вариации состава, отбор проб
необходимо вести по возможности непрерывно или по крайней мере повторять
взятие проб как можно чаще. Наша исходная гипотеза состоит в том, что такие
изменения предшествуют, сопровождают или происходят вслед за изменениями
эруптивной деятельности. Это и дает нам право надеяться, что изучение
подобных изменений позволит прогнозировать поведение вулкана.
Спалландзани был, бесспорно, человеком отважным и обладал ловкостью
горца, но ему было трудно подобраться к самим эруптивным газам. В наше время
техника скалолазания и отбора проб шагнула вперед, однако в данном случае
прогресса почти нет. В эпоху вертолетов, ЭВМ и полетов в космос кратер
действующего вулкана остается почти столь же недоступным, как и в былые
времена.
С самого начала периода активности северо-восточной бокки я надеялся
что нам удастся, как уже не раз бывало в 60-е годы, добраться до ее края и
задержаться там достаточно долго для продуктивной работы. Располагая к тому
времени гораздо более совершенной техникой исследования газов, я мечтал
применить ее на практике для изучения настоящих эруптивных газов, а не
эманаций, которыми мы так долго были вынуждены довольствоваться на вулканах,
в том числе и на Этне; несмотря на их почти тысячеградусную температуру,
эманации все-таки не вполне соответствуют исходному составу: газы
перемешиваются с воздухом или водой под землей, то есть еще до эмиссии, или
же непосредственно внутри кратера.
Увы на этот раз губа северо-восточной бокки подвергалась таким опасным
бомбежкам, что приблизиться к ней нечего было и думать. Пришлось брать пробы
на выходах газов 500 м ниже, у скалы Пунта-Лючия, где они вырывались наружу
вместе с лавой.
За все три года что шло извержение, мы ни разу так и не смогли
приблизиться к северо-восточному кратеру. Ничего удивительного. Те случаи
когда удается подойти к кратеру, побыть около него и тем более осмелиться
залезть внутрь следует рассматривать как исключительные.
Был, помнится один случай, году в 1966-м или 1967-м, когда в течение не
скольких дней бомбы хотя и летевшие очень густо поднимались не отвесно
вверх, а отклонялись к юго-юго-востоку, что объяснялось вероятнее всего
особой конфигурацией жерла в тот момент. Таким образом, на северо-западный
край кратера почти ничего не попадало в то время как по противоположному
краю лупило так, что бомбы на земле не успевали еще погаснуть, как их
накрывала новая очередь раскаленных снарядов. Нам удалось безболезненно
подойти к самому краю губы в ее северо-западном секторе, а однажды вечером
мы расхрабрились и даже спустились внутрь на несколько метров, чтобы взять
пробу газа, вырывавшегося из расщелины в стене: нами двигало неуемное
желание дорваться до состава эманаций, не затронутых химическими реакциями,
определяемыми новыми физическими условиями и контактом с кислородом воздуха.
Такое везение бывает нечасто, но подобные случаи нам встречались
неоднократно в 50-х и 60-х годах, поэтому я успел к ним привыкнуть и
перестал рассматривать их как исключения. После завершения непрерывной
активности северо-восточной бокки, приуроченной к субтерминальному
извержению 1971 г., мне ни разу не удавалось в периоды ее последующих
пробуждений не то что подойти к кратеру, но даже подняться выше чем на одну
треть высоты конуса.
Несмотря на желание взять пробу "чистых" эруптивных газов, мы не
гнушались исследовать газовые выходы с температурой 900 или
1000oС, даже расположенные на значительном удалении от
эруптивного очага, как это было на Пунта-Лючии. Во-первых, эти газы весьма
плохо изучены и уже поэтому достойны исследования. Кроме того, имевшиеся
средства взятия проб и исследования подобных летучих веществ необходимо было
испытать на практике и усовершенствовать, особенно актуально это было в
описываемое мною время, потому что с тех пор мы сделали в этом вопросе
большой шаг вперед. Итак, выходы газов с лавами у Пунта-Лючии нас весьма
интересовали, невзирая на тот факт, что главный процесс дегазации магмы
происходил довольно далеко - в кратере.
Не помню, сколько раз мы взбирались на гору в 1974-1976 гг., но уж,
наверно, достаточно часто, чтобы нам стала родной эта скалистая, покрытая
снегом и пеплом пустыня, далекая и в прямом смысле слова, и в
психологическом плане: казалось, она расположена значительно дальше, чем
лежащие на той же высоте места южного склона, где мы привыкли бродить или
работать. Здесь, на северном склоне, от базовых точек нас отделяла вся
вершинная часть. Этими точками были Катания, Николози и Гран-Альберго;
взгляните на карту и вы ощутите разницу. Она состояла, в частности, в том,
что дорога сюда отнимала лишние два часа (если любопытство не толкало нас
заглянуть заодно в вершинные главные кратеры). Но два часа это если идти
налегке и в хорошую погоду, а если в туман, в буран или по глубокому снегу,
то вообще бог знает сколько времени.
Особый, несравненный (по крайней мере в наших глазах) шарм северному
склону Монджибелло придает одиночество, в котором обычно оказываешься в этих
местах. Здесь ты всегда один, словно в пустыне. Это, собственно, и есть
настоящая пустыня, хотя ее площадь не превышает нескольких сотен квадратных
километров и ее пересекает автомобильная дорога (непроезжая, правда, зимой).
Пустыня, палящая зноем или ледяная, - это всегда враждебное пространство,
где неоткуда ожидать помощи и поддержки. Неважно, что это пространство не
бескрайние просторы, окружавшие мореплавателей и путешественников былых
времен, а всего лишь считанные километры, отделяющие нас от других
человеческих существ, присутствие которых, кстати, было бы для нас
невыносимо.
Многие любители уединения испытывают своеобразные приступы мизантропии
(правда, преходящие), часто нам совсем не хочется видеть наших братьев по
разуму, составляющих "молчаливое большинство". С другой стороны, бывает
удивительно полезно оказаться наедине с самим собой или в составе небольшой
сплоченной группы. Поэтому уже во второй или третий приезд на Пунта-Лючию мы
почувствовали себя как дома. Мы были одновременно затеряны в этой небольшой
пустыне и находились в знакомой местности, все красоты и подвохи ее нам были
до мелочей известны, здесь стояло наше жилище, настоящее, милое, домашнее,
уютнее любого альпинистского приюта или отеля, удобнее палатки: наше иглу...
Потоки лавы, за которыми я наблюдал у Пунта-Лючии, представляли собой
восхитительное зрелище. Мои спутники, наверное, тоже восхищались, однако мы
крайне редко позволяем себе выражать свои чувства вслух, разве что перед
взором происходит нечто действительно из ряда вон выходящее. Здесь вступает
в действие некая сдержанность, застенчивость, и то, что я пишу, я никогда не
смог бы заставить себя выговорить. Разве что перед любимой женщиной. Да и
то... В этом смысле мы гораздо ближе к регбистам, реагирующим на успех
товарища похлопыванием по плечу или шлепком по затылку (да и то далеко не
всегда), чем к футболистам, которые в последние лет двадцать завели молу на
радостях обниматься и целоваться с таким пылом, что мне, старому спортсмену,
это кажется просто неприличным.
Вспоминаю, как мы с одним моим товарищем-новозеландцем прореагировали
на абсолютно уникальное явление, которое нам посчастливилось увидеть среди
ледяных просторов Антарктики. Продолжалось оно считанные секунды, а когда
закончилось, мы с Питером переглянулись, он скорчил вопросительную гримасу,
выпятив губы, и я спросил его: "Видел?" Он ответил "Ага". "Ну и как?" - не
отставал я. "Ярдов сто будет", - сказал он, и мы скорчили еще одну гримасу,
на этот раз в знак почтительного удивления, ибо перед тем из жерла вулкана
вылез невероятных размеров пузырь - около двухсот метров в поперечнике.
Я не поверил бы, не происходи это у меня на глазах. Если бы в тот
момент я был один, то подумал бы, что у меня галлюцинация. Однако эту
диковину одновременно увидели двое, причем люди достаточно хладнокровные
(Питер - первоклассный альпинист, неоднократно поднимавшийся на гималайские
вершины). К тому же через год на глазах моего верного друга, новозеландского
вулканолога Филипа Кайла, тот же кратер снова выдавил из себя такой же
пузырь и опять таких же невероятных размеров.
Все, кто наблюдал базальтовые извержения, видели пузыри до метра в
поперечнике, а те, кому приходилось близко видеть лавовое озеро, встречали
пузыри в десять раз больше. Но совсем другое дело, когда на твоих глазах за
считанные секунды вздувается раскаленная полусфера высотой в
двенадцатиэтажный дом и площадью с футбольное поле.
Несколькими годами ранее мне довелось наблюдать явление, если можно так
выразиться, противоположного масштаба: завораживающий танец тысяч
бледно-голубых искорок на поверхности озера кипящей лавы кратера Эрта-Але в
сказочной Афарской впадине в Эфиопии. Были сумерки - единственное время дня,
когда можно увидеть подобное зрелище. Днем лучи солнца, даже отраженные,
мешали различить огоньки струек магмагического газа, возгоравшегося на
воздухе, а ночью они таяли в ярком свечении раскаленной лавы. В тот вечерний
час конца января мы стояли и как зачарованные смотрели на пляску
бесчисленных полупрозрачных синеватых огоньков...
Действительно ли то были струйки газа, просачивавшиеся сквозь
бесчисленные поры раскаленной поверхности жидкого камня, или это лопались на
воздухе микроскопические пузырьки? Я этого не знаю. Однако микропузырьки
встречаются в огромном количестве и в кипящей магме, и в затвердевших
вулканических породах - базальтовых шлаках, обсидиане, пемзе. Возможно,
таинственные крохотные огоньки, виденные нами на исходе дня 30 января 1973
г. на Эрта-Але, были самыми маленькими газовыми пузырьками, которые только
приводилось наблюдать людям, а две гигантские полусферы, на несколько
кратких мгновений взметнувшиеся в небо над Эребусом, - самыми крупными.
Одно из зимних посещений Пунта-Лючии нам пришлось сократить из-за
плохой погоды. Дело было не в том, что нам не хватило бы провизии или
керосина для плитки, и не в том, что мы не смогли бы высидеть без труда
сколько надо в удобном иглу: просто на этот раз нас оказалось слишком много,
так как мы взяли в это приятное путешествие нескольких друзей, не имевших
отношения к вулканологии. И если вулканологам ничего не стоит просидеть
взаперти много дней подряд в двух шагах от текущей лавы, то неспециалист
особого восторга от этого не испытывает. Поэтому я принял решение при первом
же затишье повернуть обратно.
Это было не отступление, а скорее бегство. Пришли мы сюда в хорошую
погоду, уверенно ступая по крепкому снегу. Но к моменту, когда первая группа
вышла в обратный путь, густой снег валил уже давно и не думал утихать. Лыжи
мы не захватили: во-первых, на твердом снегу они были ни к чему, а
во-вторых, кое-кто из нас не умел ходить на лыжах. В результате подъем к
вершине оказался весьма утомительным: дул сильный ветер, а туман не позволял
сориентироваться даже троим-четверым бывалым альпинистам нашей группы. Мы
еле дотащились до вершины часов за шесть, в то время как в обычных условиях
тренированная группа доходит до нее за час.
Это восхождение совпало с вулканологическим крещением для химика
Роз-Мари Шеврие, заинтересовавшейся составом эруптивных газов, но никогда до
этого не забиравшейся высоко в горы. Научная часть мероприятия прошла более
чем удовлетворительно, и с тех пор Роз-Мари ходила с нами и на извергающийся
Суфриер, и на Мерапи, и на другие вулканы. Что же касается собственно
восхождения, то думаю, она его запомнила на всю жизнь.
Роз-Мари устала до такой степени, что через несколько часов уже не
могла заставить себя передвигать ноги. Вообще-то легко сказать -
"передвигать ноги", на самом деле для этого надо было сначала вытащить ногу
из дыры в снегу глубиной сантиметров тридцать, а то и больше, потом
перенести ее вперед и ухитриться попасть в такую же дыру, расположенную не
только выше первой, но и слегка дальше, чем надо, потому что шаг у Роз-Мари
не такой широкий, как у идущего впереди... Тренировки у нее было, конечно,
маловато, а в тяжелых условиях это решающий фактор. Наконец, заметим, что
идти по снегу в ясный день - это совсем не то же самое, что продираться
сквозь снег, над которым висит густой туман.
Увидев, что уставшая Роз-Мари отстает от остальных четырех членов нашей
связки (мы разбились на три условные "связки" без веревок на маршруте от
Пунта-Лючии до Гран-Альберго), я встал на место замыкающего и попытался
вслух подбодрить ее, ибо ничем иным помочь не мог. Этого хватило на полчаса,
после чего ее усталость взяла верх. Она усугублялась еще и тем, что
вершинный гребень никак не показывался, хотя я и уверял, что он вот-вот
проступит. Гребень не желал выплывать из тумана, и действительно начинало
казаться, что никакого гребня так никогда и не будет.
У нас с собой были лыжные палки, и я принялся легонько покалывать
Роз-Мари под коленки "Давай, Роз-Ма, уже почти дошли!" Но она больше не
могла. Снег под ней опять провалился и, стоя на коленях, в ответ на все мои
увещевания она могла только слабо улыбаться да повторять еле слышным голосом
"Оставь меня, лучше я здесь умру". Искренность ее слов не подлежала ни
малейшему сомнению. Роз-Мари вообще не склонна ломать комедию. И тут я
почувствовал настоящий страх... Уже не раз на протяжении последнего часа она
говорила мне, что ее силы на исходе. Однако мне казалось, что это дело
обычное: ноги устали, дыхание перехватывает, сердце подкатывает к горлу, но
чуть отдохнул, воспрял духом - и бредешь снова. Роз-Мари до этого тоже
всякий раз снова пускалась в путь: женщины вообще проявляют большую силу
воли и большую стойкость перед лицом страданий, чем мужчины. Но на этот раз
все было по-другому...
По тону ее голоса и по беспомощной доброй улыбке я понял, что у нее не
осталось даже инстинкта самосохранения. Она слишком устала физически и
именно поэтому потеряла волю к борьбе, лишившись которой человек неминуемо
гибнет, и очень скоро. Мне вспомнилось, как в одну ночь в огромном кратере
Анкло вулкана Фурнез на острове Реюньон погибло трое молодых мужчин. В
официальном сообщении было сказано, что они замерзли. К такому выводу могли
прийти только невежды: при температурах порядка нуля градусов люди не
замерзают. Они погибли потому, что потеряли надежду, перестали бороться,
разуверились, что смогут выжить вблизи бурлящего кратера, под холодным
дождем, ночью. Спросите Алена Бомбара, давно изучающего психологическое
состояние и физическую возможность выживания потерпевших кораблекрушение, а
также опыт людей, прошедших через гитлеровские концлагеря, и он скажет вам:
здесь все решает психика. Именно для того, чтобы доказать это, он и пустился
в свой беспримерный дрейф через Атлантический океан, длившийся более ста
дней. И доказал.
Летчик Гийоме, ценой невероятных усилий сумевший остаться в живых после
вынужденной посадки на затерянной в Андах природной посадочной площадке,
сказал позже о себе: "Я такое сумел, что ни одной скотине не под силу". Но
совершил он это не потому, что хотел остаться в живых, - об этом он не мог и
думать, а для того, чтобы его тело было найдено. Для этого он должен был
умереть на открытой скалистой площадке, а не среди ледников и вечных снегов,
где остался его самолет. Если его труп обнаружат, думал он, и эта мысль
заставляла его идти все вперед и вперед, то страховой компании не удастся
представить дело так, что он, мол, пропал без вести, и в этом случае его
вдова сразу получит страховку. Гийоме совершил этот беспримерный подвиг
только ради того, чтобы его жена не оказалась нищей. Если бы речь шла только
о его собственной жизни, он бы не смог всего этого сделать. Как ни странно,
он уцелел благодаря коммерческому эгоизму страховой компании. Можно сказать,
что и наша Роз-Мари, выбившись из сил, оказалась в таком же положении, в
каком очутился бы Гийоме, не будь у него страхового полиса.
Убедившись, что Роз-Мари не сдвинется с места, я ощутил всю
безвыходность положения. Силы у меня были уже не те, я не мог взвалить ее
себе на плечи и донести хотя бы до Торре-дель-Философо, бетонные стены
которой по крайней мере укрыли бы нас от ветра. Товарищи наши, шедшие
впереди, были не сильнее меня. К тому же они успели скрыться в тумане, и до
них были не докричаться. Между нами пролегала лишь цепочка глубоких следов в
снегу, но и та почти исчезала в белесой предвечерней мгле. А те, что идут
сзади, натолкнутся ли они на нас или пройдут стороной? И когда еще это
будет? А ведь они оставались нашей единственной надеждой на спасение до
самого утра. Но сможем ли мы пережить ночь, даже если зароемся в снег, чтобы
страдать только от холода, а не от ветра?
Такого варианта я не предусмотрел, и теперь ругал себя за это. Как
руководитель я был обязан учесть все: много лет я твердил, что на Этне
заблудиться в пустынных просторах или оказаться застигнутым бурей на большой
высоте по-настоящему опасно. И тем не менее в разгар зимы я сам отправился
сюда, да еще с новичками. Да, две трети из нас были новичками - начинающими
альпинистами или начинающими вулканологами...
О том, чтобы идти за помощью вниз, оставив Роз-Мари одну, не могло быть
и речи. Во-первых, мы рисковали потом не найти ее под снегом, но гораздо
опаснее были одиночество и безнадежность: она бы их не вынесла. Какими-то
неуклюжими словами я пытался убедить ее встать.
Она лежала, не говоря ни слова, и отрицательно качала головой; сил у
нее хватало только на то, чтобы улыбаться. Тогда я опустил рюкзак на снег и
уселся рядом, обдумывая, как нам с наименьшими потерями пережить
надвигавшуюся ночь, которая продлится часов пятнадцать. У меня не было с
собой ни спального мешка, ни брезента, ни плащ-палатки, чтобы укрыться от
снега... Я клял себя на чем свет стоит за такую непростительную оплошность.
"Зачем ты сел? - еле слышно прошелестела Роз-Мари. - Не надо, прошу тебя,
оставь меня и иди". Я ей растолковал, что оставить ее здесь одну немыслимо -
высота 3200 м, зима, вьюга... Это было действительно совершенно немыслимо.
И тогда она сделала для меня то, чего не могла сделать для себя самой.
Она не хотела, чтобы я разделил ее участь.
- Помоги мне встать. Идем.
Мы встали и пошли. И дошли. Пока мы шли, всю дорогу я клял и клял себя
за непредусмотрительность.
Глава тринадцатая,
где описываются основные виды вулканов, где делается попытка популярно
рассказать о химическом составе лавы и его влиянии на температуру магмы, а
тем самым и на ее вязкость, которая наряду с присутствием газов определяет
степень эруптивности и, таким образом, характер извержений.
Отличительной чертой активности Этны является ее непрерывный характер:
лава мирно изливается из жерл, расположенных иногда у самого основания
северо-восточной бокки, иногда на несколько километров дальше и на сотни
метров ниже, причем дегазация магмы имеет место на вершине. Уже в течение
трети века я наблюдаю за Этной, стараясь делать это как можно чаще, и за это
время она действовала таким образом на протяжении примерно двадцати лет, то
есть около двух третей указанного периода. В первую очередь здесь надо
отметить чрезвычайно длительный период, который начался в середине 50-х
годов и продолжался вплоть до извержения 1971 г. с небольшим перерывом
(менее двух лет), связанным с мощным извержением 1964 г. Я уже упоминал, что
за это время образовались напластования лавы толщиной более 200 м; ныне они
служат как бы цоколем северо-восточной бокки.
Затем наступила трехлетняя передышка, после чего вновь начались
извержения того же характера, на сей раз около Пунта-Лючии, то есть на
несколько сот метров ниже, чем в 1955-1971 гг. В это же время газы выходили,
и весьма бурно, все из того же северо-восточного кратера. Я предполагал, что
подобная активность опять продлится не меньше десяти, а то и двадцати лет,
но когда я вновь приехал к Этне после неприятного перерыва, связанного с
суфриерским скандалом, меня ждало разочарование. Этна превратилась в
"обыкновенный" вулкан, у которого периоды активности короче периодов
спокойствия в противоположность постоянно действующим.
Оговоримся "обыкновенный" в данном случае значит один из необыкновенных
и очень редких вулканов, действующих непрерывно или почти непрерывно, а
среди тысяч современных потенциально активных вулканов таковых наберется не
более двух дюжин. Кстати сказать, случается, что "необыкновенный" вулкан
становится вполне "нормальным", равно как ничем не примечательный ранее
вулкан может вдруг перейти в категорию "необыкновенных", действующих
постоянно.
В эту немногочисленную категорию входят вулканы, обладающие непрерывной
умеренно эксплозивной активностью, вулканы, имеющие постоянное лавовое
озеро, а также вулканы непрерывного эффузивного действия. Среди вулканов,
активность которых носит почти непрерывный и умеренно эксплозивный характер,
следует назвать Стромболи на Липарских островах, Семеру на Яве, Суванозе в
Японии, Яуэ на Новых Гебридах, Сантьяго в Никарагуа... Кроме того, с 1631 по
1944 г. работал Везувий, а с 1770 по 1957 г. - Исалько в Сальвадоре.
Первым из вулканов, обладающих постоянным лавовым озером, стал известен
Килауэа, открытый в 1823 г. на Гавайях, однако он лишился своего озера при
извержении 1924 г. Открытое в 20-х годах озеро вулкана Ньямлагиры в Заире
пропало во время извержения 1938 г. Озеро его ближайшего соседа, вулкана
Ньирагонго, ждало своего открывателя двадцать лет - до 1948 г., в 1977 г.
оно в течение 20 мин полностью ушло в трещины, внезапно открывшиеся в массе
конуса, с тем чтобы вновь возникнуть в 1982 г. Далее следует отметить
открытие в 50-х годах озера вулкана Михара (Япония), Эрта-Але в Эфиопии
(1969) и Эребуса в Антарктике (1973). Два последних, а также озеро
Ньирагонго мне особенно дороги, так как я принимал участие в работе групп,
вначале открывших, а затем изучавших эти озера.
Наконец, к третьей категории относятся непрерывно действующие вулканы,
чья активность носит эффузивный характер и длится в течение долгого периода.
Здесь следует различать вулканы с вязкими кислотными и с жидкими основными
лавами. К первым я отношу Мерапи (Ява) и Сантьягито, родившийся в Гватемале
в 1922 г. Во второй группе имеется один-единственный вулкан - Этна.
По характеру своей деятельности он действительно уникален. Однако есть
и другие уникальные вулканы - по той или иной характеристике, например по
химико-минералогическому составу своей лавы. Таковыми являются Везувий,
Ньирагонго и Эребус, таков танзанийский вулкан Олдойнио Ленгаи, единственный
в мире, извергающий не силикатную, а карбонатную лаву... Кстати, я пока ни
слова не сказал о составе лавы: ничего себе забывчивость, это в
тринадцатой-то главе книги о вулканах!
Карбонатиты африканского вулкана Олдойнио Ленгаи, повторяю,
представляют собой абсолютно уникальный, исключительный случай, ибо все
остальные вулканы на Земле извергают только лаву силикатного характера.
Силикаты составляют 95% (по весу) всех известных минералов, а среди
вулканических пород даже 99%. Понятно, что карбонатная лава - это самое
настоящее исключение, так как в этот единственный "несиликатный" процент
входят преимущественно окислы, в основном окислы железа и титана, так или
иначе присутствующие в силикатных лавах.
Силикатами называются производные кремнезема. Кремнезем, или окись
кремния, всем хорошо известен. В некристаллической форме это стекло, как
искусственное, так и естественное. Под естественным стеклом имеется в виду
обсидиан - особая лава, на четыре пятых состоящая из окиси кремния и
встречающаяся несравненно реже наиболее распространенных базальтов и
андезитов. В кристаллической же фор...
