Гарун Тазиев. На вулканах
страница №6
...эд Скоттпредставлял геологическую службу Новой Зеландии, Питер Фаррел отвечал за
оргвопросы (роль, которую три года назад успешно выполнял Шон Норман) а
Рассел Брайс был у него помощником. Французы прибыли втроем: Рене
Фэвр-Пьерре, больше известный как Йети, химик из Гренобльского центра
ядерных исследований, Жорж Польян из Центра по изучению слабой
радиоактивности и я.
Как и в прошлый раз медики предписали нам пройти адаптацию на леднике у
Клыка, но мне удалось уговорить начальство не отправлять нас в промежуточный
лагерь. Вертолеты забросили участников экспедиции в верхний лагерь после
того, как я дал торжественное обещание не переутомляться и вообще ничего не
делать в первые пять суток - минимальный срок для акклиматизации.
Итак мне посчастливилось вновь порадовать свой взор сказочным видом
вокруг базы Скотта, а затем грандиозным пейзажем, открывающемся с высот
Эребуса. В этот раз мы приехали попозже, и летнее таяние было уже в разгаре.
Прошел первый ледокол, на солнце нежились тюлени, пингвиньи детеныши на мысе
Ройдс подросли почти вровень с родителями, хотя еще донашивали серые пуховые
"доспехи", поморники на полном серьезе пугали нас, стараясь защитить
единственное большое коричневое яйцо, которое они высиживали, храбро
пикировали с криком, а иногда даже задевали голову крылом. Антарктический
свет был все так же ярок, а Эребус так же царствен. Над вершиной висело
легкое пиниеобразное облако, которое ветер вытягивал в длину на добрую сотню
километров.
Своей славой вулкан обязан, конечно, тому, что природа воздвигла его в
труднодоступной Антарктиде, за тридевять земель от обитаемых районов.
Немалую роль играет и величественность окружающего пейзажа. Но для нас,
вулканологов, он привлекателен еще и тем, что ставит ряд вопросов, на
которые пока нет однозначных ответов. Чем объясняется его непрекращающаяся
активность? Почему питающая Эребус вязкая лава образует озеро жидкого
расплава вместо того, чтобы застыть, окаменеть в полярном холоде? Почему
среди тысяч активных вулканов Земли только Эребусу свойствен столь
уникальный химический и минералогический состав лавы? И почему этот
исключительный вулкан оказался в не менее исключительном месте?
Все эти вопросы не давали мне покоя, быть может, в большей степени, чем
многим другим, по той причине, что проблемы лавовых озер будоражат мой ум на
протяжении вот уже тридцати лет. Причем будоражат не умозрительно, как
человека, заинтересовавшегося тем или иным аспектом вулканологии, а по
личным мотивам. Так уж сложилась моя жизнь, что я вновь и вновь сталкивался
с этим поразительным явлением природы. Ньирагонго, Эрта-Але, Эребус, не
говоря уж об эфемерных озерах.
Было выдвинуто немало объяснений механизму, позволяющему породе
оставаться в расплавленном состоянии: конвекция, заставляющая свежую магму
подниматься из глубин и увлекающая частично охлажденную магму с поверхности
вниз, тепло магматических газов, экзотермические реакции отдельных
компонентов магмы с кислородом воздуха; даже калории радиоактивного
излучения горных пород. Сам я долгое время разделял гипотезу о том, что газы
являются главным фактором переноса тепловой энергии с глубин к земной
поверхности. Действительно, газы способствуют поддержанию высокой
температуры озер расплава, так же очевидно, что этому способствуют и
некоторые окислительные реакции. Однако если до 1977 г. я скептически
относился к идее конвекции, заставляющей лаву подниматься с километровых
глубин, то теперь я считаю это предположение весьма правдоподобным.
Убедило меня внезапное исчезновение в 1977 г. лавового озера
Ньирагонго. Извержение, начавшееся там 10 января этого года, оказалось
исключительным по всем статьям: по своей краткости - оно продолжалось менее
получаса; убийственной силе - лавовые потоки унесли несколько сот жизней в
то время, как обычно извержения не приводили к столь тяжелым последствиям;
по площади, которую лава залила за каких-то двадцать минут, - 20 млн. м2;
наконец, по объему магмы, участвовавшей в столь коротком извержении, - 200
млн. м3.
До тех пор я придерживался классической схемы, согласно которой лавовое
озеро и его питающее жерло имеют в разрезе вид гриба на длинной тонкой ножке
или зонтика. В меньшей степени я был согласен с объяснением механизма
действия такого вулкана. Оно состояло в том, что восходящий поток
растекается в стороны при выходе на воздух и вновь устремляется вниз, став
более тяжелым (по сравнению со свежей магмой) в результате охлаждения и
потери газов во время перемещения по поверхности озера. При этом нисходящие
потоки обтекают восходящую колонну.
Подобное описание представлялось мне маловероятным с механической точки
зрения. Трудно было представить себе, каким образом лава, став очень вязкой
в результате потери 100-260o после многочасовых блужданий по
поверхности озера умудряется вновь отыскать узкое горло для спуска по
подземному "трубопроводу". Схема выглядела особенно нереальной потому, что
напор восходящего по этому трубопроводу потока явно превосходил
гидростатическое давление. Попробуйте вообразить себе ванну, которую нужно
слить через ту же трубу, через которую она наполняется, причем именно в
момент наполнения...
Напомню, что извержение 1977 г. развивалось следующим образом. Вначале
напор восходящих потоков магмы привел к подъему уровня лавового озера на 50
м; вулкан продолжал раздуваться и в конце концов треснул, словно перезрелый
плод. Потоки лавы забурлили по склонам, выливаясь из боковых трещин,
открывшихся в 800 м ниже кратера. Когда я облетел кратер на самолете, он был
пуст. Этот факт в совокупности с остальными не оставил сомнений в том, что
излияние произошло под действием силы тяжести. Иными словами, из вулкана
вытекла огненная масса, находившаяся выше уровня открывшихся трещин. Если
допустить, что структура вулканов с постоянными озерами имеет форму гриба на
тонкой ножке, то объем вытекшей лавы и магмы должен был быть равен объему
озера. Между тем, они не сходились на целый порядок: объем шляпки" в кратере
Ньирагонго не превышал 20 млн. м3, в то время как из трещин вырвалось не
менее 200 млн. м3 расплава. Таким образом, принятая большинством геологов
классическая схема - плоскость на длинном тонком стержне - не могла дать
объяснение механизму колоссального излияния 10 января.
Согласно моей гипотезе, система, питающая лавовые озера, выглядит в
разрезе иначе. Она представляет собой не раскрытый зонт, а расширяющуюся
книзу сеть взаимосвязанных трещин (см. рисунок) Озеро в этом случае является
не резервуаром, впитывающим излишек расплава, поднимающегося по нитевидному
каналу, а точкой выхода на поверхность гигантского сужающегося кверху столба
магмы. Исходя из этой схемы, можно дать объяснение не только извержению
Ньирагонго, но и движению конвекционных потоков, выносящих на поверхность
огромное количество тепловой энергии, рассеиваемой озером (наши подсчеты
показывали, что это количество составляло порядка 960 МВт на Ньирагонго в
1959 г., 12200 МВт там же в 1972 г. и 130 МВт на Эрта-Але в 1973 г.).
Подобная схема предполагает наличие под вулканом обширной сети
перекрещивающихся трещин. Геологический анализ показывает, что скорее всего
так оно и есть на самом деле. Лавовое озеро Эребуса локализовано в месте
пересечения двух зон разломов: достаточно взглянуть на карту, чтобы
убедиться в этом. По одной оси расположены вулканы островов Росса и Бофорта,
по другой - мощный конус горы Дисковери.
Вертолет в четыре захода доставил нас на уже знакомую широкую террасу.
Эребус, однако, не сделал скидки старым поклонникам: холод перехватывал
дыхание. Было - 30oС с ветром. Установка палаток, перенос
оборудования, устройство кухни, продовольственного склада и прочих объектов
не позволили согреться, поскольку мы делали все с обещанной медлительностью,
а она не "производит" калорий. Трое ребят, правда, налегали изо всех сил:
Фил и Билл - потому что находились на горе уже четыре-пять дней, а Питер...
Приземистый крепыш, один из лучших новозеландских альпинистов, он привык
штурмовать андийские и гималайские вершины; два года назад он снискал
международную известность, совершив в связке первовосхождение на Джанну
(7710 м) по северной стене. Так что здешние 3700 м должны были казаться ему
пустяком. Но именно опытнейший Питер стал жертвой приступа горной болезни.
Все мы в первые три дня испытывали головные боли, но справлялись с ними
с помощью таблеток аспирина. У Петера боль не проходила от лекарств. Помимо
этого, он очень плохо спал, а сон, как известно, один из важнейших факторов,
помогающих переносить жесткие климатические условия. Лишь на третью ночь
Питеру удалось заснуть с помощью кислородной маски. Не будь ее, пришлось бы
эвакуировать нашего парня вертолетом в госпиталь Мак-Мердо. После Карло
Маури второй "гималаец" не смог совладать с Эребусом.
Правда, альпинистская закалка не позволила Питеру оставаться сторонним
наблюдателем, и он участвовал в дежурствах по лагерю. Между прочим, в период
акклиматизации это тоже требовало немалых сил. Основным нашим инструментом
была ножовка - ею мы пилили снег, хлеб и мясо. Акклиматизация должна была
продлиться пять суток, но вечером пятого дня задула пурга. Старая знакомая
приветствовала нас по полной программе.
Как и в предыдущий раз, перво-наперво предстояло втянуть на край
кратера два центнера оборудования. Прошлый опыт сильно пригодился: мы знали,
что самый удобный маршрут ведет к северо-западной точке, откуда мы
перетащили все к рабочему месту у северо-восточного края губы кратера.
Операция проходила следующим образом: ящики и коробки привязывали к саням,
Рассел устанавливал метрах в двадцати пяти выше по склону легкие козлы с
блоком, веревку от саней перекидывали через блок, мы впятером тянули ее вниз
- и сани ехали вверх. Седьмой подправлял их движение, восьмой снимал на
пленку. Высота давала себя знать, особенно доставалось тягловой пятерке, но
за два часа мы справились.
Зато с каким удовольствием мы сбежали вниз к базовому лагерю. Спуск
занял от силы минут пятнадцать. Все были возбуждены: наконец-то кончился
период вынужденного безделья и плохого самочувствия. Мы радовались, словно
при выходе из больницы. В каком-то смысле так оно и было: мы наконец
перестали глотать таблетки.
После дивного ужина с горячим какао - настоящим какао нашего детства, а
не быстрорастворимой гадостью, которой торгуют сейчас, - я отправился в
одиночку прогуляться к ледяным башням. Ночное солнце золотило снежные
склоны, волнами убегавших к темно-голубому морю, в сторону полюса уходила
безбрежная громада шельфового ледника Росса. Между ними выделялся узкий
полуостров, на оконечности которого виднелся черный треугольничек
Обсервейшн-Хилла - сложенного из базальтовых шлаков холма, отделяющего базу
Скотта от станции Мак-Мердо. Поразительная прозрачность воздуха: ведь холм
отстоял от меня в 40 км! Но это еще не все - за ним я различал ледники
Трансантарктического хребта. Было полное безветрие, термометр показывал
всего -20oС. Мне захотелось даже раздеться по пояс, как бывало в
погожий день в Альпах. Но для этого пришлось бы снимать парку, толстый
шерстяной свитер, байковую шотландскую рубашку, тонкую "водолазку", льняную
нижнюю рубашку, потом - шелковую...
Когда мы проснулись, погода не предвещала ничего хорошего. Температура,
правда, держалась на той же отметке, что и накануне вечером, но небо
заволакивали предательские бурые облачка. Ватный ком вспухал над вершиной
Эребуса, и полчаса спустя засвистела пурга.
Мы просидели на приколе двое суток. Южный ветер чередовался с туманом,
также не дававшим возможности работать. Время тянулось мучительно медленно.
Мы встречались "в кафе на углу" (большой палатке), прикидывая так и этак,
что будем делать, когда кончится непогода.
Полярный урожай
В 1974 г. я привез с собой кучу книг - научных публикаций и
художественной литературы, но не мог заставить себя сосредоточиться на
тексте. Наученный горьким опытом, на сей раз я свел до минимума духовную
пищу, взяв в экспедицию лишь томик стихов, книгу Шеклтона о путешествиях
1914 и 1917 гг. и несколько оттисков статей по вулканологии. Плохая память
на слова позволяет мне вновь и вновь с неизменным удовольствием возвращаться
к любимым стихам. Книга Шеклтона "Южный полюс" служила мне своеобразным
историческим путеводителем по Антарктике. А вот научные статьи... Их я
только пробежал глазами: проработать, как полагается, текст не удавалось и
сейчас. Это можно было считать немалым прогрессом в сравнении с 1974 г.,
когда я просто не мог следить за строчками. Тогда я отнес умственную апатию
на счет влияния высоты и нервного напряжения: предстояло принять решение о
спуске в жерло, и все мысли вертелись вокруг него, заставляя меня шарахаться
от надежды к отчаянию. В 1978 г. из числа этих факторов сказываться могла
лишь высота, и тем не менее вулканология, о которой я, казалось, был готов
думать круглые сутки, не лезла в голову. Даже с Филом, Вернером,
Жаном-Кристофом и остальными мы скорее перебрасывались репликами, чем
дискутировали по-серьезному. Поистине эта гора действовала на мозг
опустошающе.
Прошло уже восемь дней. В принципе мы адаптировались и могли без риска
подвергать себя физическим нагрузкам. Но сказать, что мы чувствовали себя в
своей тарелке, было нельзя. У меня появилась стойкая головная боль в области
затылка. Я принял две таблетки, не помогло. Потом еще две - с тем же успехом
Боль не проходила двенадцать часов. Я не находил себе места ни в спальном
мешке, ни на воздухе. Похоже, что неделю спустя возвращались симптомы
начального периода. Что же происходит с человеческим организмом на высоте?
Ответ на этот вопрос, пожалуй, следует искать здесь, в Антарктиде,
потому что на гималайских вершинах вряд ли возможно заниматься
систематическими исследованиями. Мне почему-то кажется, что, будь у нас не
палатки, а хижины, где температура воздуха и влажность более соответствуют
привычным условиям, мы не испытывали бы таких трудностей. Но это только
предположение. Горная болезнь изучена весьма слабо, и наличие на Эребусе
вулканологов, метеорологов, гляциологов и прочих "подопытных кроликов"
открывает широкие возможности перед врачами и физиологами. Надо будет
подкинуть эту идею шефу новозеландских антарктических экспедиций Бобу
Томсону и Морту Тэрнеру, отвечающему за американские антарктические
программы. С этими благими мыслями я и заснул.
Двое суток метелей и туманов сменились наконец хорошей погодой, и мы
отправились на северо-восточный край кратера, где было сложено оборудование.
Нас было шестеро - Фил Кайл и Билл Макферсон, закончив свою геологическую
программу, остались в лагере ждать вертолета. Они и так задержались, чтобы
помочь нам.
Все лежало на месте в полном порядке, несмотря на бушевавшую сорок
восемь часов пургу. Мы стали помогать Жоржу и Йети налаживать манипуляторы.
У каждого из них была собственная система отбора проб вулканических газов.
Жорж намеревался улавливать "дочерние продукты" радона, а Йети - галогены.
Радон представляет собой эманации радия. Земля постоянно испускает их, но
весьма по-разному - в зависимости от места и времени. Среди факторов,
обусловливающих изменчивость эманации можно назвать состав пород и уровень
содержания радия, однако известную роль играет и внутреннее напряженное
состояние слоев, в частности предшествующее землетрясениям. Вулканы
обращенные в глубину "форточки Земли" представляют в этом отношении большой
интерес.
Этим предстояло заниматься Жоржу. Что касается Йети (Фэвра-Пьерре) то
он специализируется на обнаружении и измерении уровней содержания хлора и
фтора в атмосфере. Лаборатория комиссариата по атомной энергии, где он
работает, занимается контролем за загрязнением атмосферы промышленными
отходами. Йети разработал методику, позволяющую обнаруживать незначительные,
но от этого не менее вредные концентрации так называемых галогенезированных
соединений, которые заводы выпускают в воздух, едва государство перестает
смотреть в их сторону, другими словами - почти беспрерывно. В особенности
это касается промышленности по производству алюминия, стали, кирпича,
химических удобрений... Жители наших северных департаментов или долины Роны
знают, что такое загрязнение среды обитания не понаслышке, однако их голос
тонет в басистых раскатах представителей крупных концернов и финансовых
групп... Так вот вулканы тоже выпускают в атмосферу вредоносные газы, но
никому в голову не приходит селиться или возделывать землю в местах подобных
эманаций. Во-вторых вулканические "трубы" поднимаются все-таки выше
заводских. Вулканические эманации состоят из так называемых основных
компонентов, то есть воды, окиси серы, углекислого газа, окиси углерода,
водорода, сероводорода, а также второстепенных компонентов, содержание
которых в совокупности не достигает и 1% общего объема.
Носителями информации о событиях, происходящих в чреве вулкана,
являются газы, поэтому мы так старались "поймать" их в момент выделения из
магмы. Нашими предшественниками на этом тернистом пути были трое
американцев: Дэггар, Шепхерд и Дэй, которые шестьдесят с лишним лет назад
рискнули подобраться к озеру лавового расплава в кратере Килауэа на Гавайях.
После них этим никто не занимался до 1959 г., когда после года напряженных
усилий нам удалось взять подобные пробы.
Это произошло в кратере Ньирагонго, где в тот момент сложилась
благоприятная обстановка. Однако и наши предшественники и мы сами
пользовались весьма несовершенной техникой взятия проб, поэтому лабораторные
анализы хотя и дали интересные результаты (в то время любые данные об этом
практически неведомом явлении были на вес золота) но все же оказались
неудовлетворительными. Мы быстро поняли существо ошибки и рьяно взялись за
разработку новых методов отбора проб. Анализ газов, поверьте мне, не такая
простая штука, как может показаться. В идеале хотелось бы иметь возможность
дозировать и вести непрерывный анализ содержания различных компонентов
вулканических эманаций прямо на месте. Этого мы пока не достигли (в
частности из-за ничтожности отпускаемых нам средств) но все же сделали
заметный рывок к цели. Наша группа собрала обширнейшую коллекцию проб
эруптивных газов - в пять-шесть раз больше, чем все вулканологи мира вместе
взятые, - и провела наибольшее число достоверных анализов, то есть анализов,
результаты которых не вызывают сомнений. Тем не менее мы все еще далеки от
технического совершенства.
Сейчас когда пишутся эти строки (1978г.), мы возлагаем серьезные
надежды на полевой хроматограф. Легкий и надежный прибор сконструированный
Андре Нолем, Франсуа Легерном и Пьером Бикокки, был испытан на итальянских
вулканах, а затем прекрасно проявил себя на Мерапи. Окончательный вердикт
выносить рано, но возможно, с его появлением мы сможем сделать еще один
рывок. Пока же приходится проводить точные анализы в лаборатории, то есть
через несколько дней, а то и недель после взятия проб, когда они успевают
охладиться до температуры окружающей среды. Как бы то ни было, уже сейчас мы
в состоянии заняться не только основными, но и второстепенными компонентами
газов. Не исключено, что именно они окажутся наиболее перспективными в
подходе к пониманию процессов, происходящих в вулканических глубинах.
В 1974 г. Фанфан и Жан Кристоф привезли с Эребуса пробы, собранные в
красивых фумаролах, вырывавшихся под довольно солидным напором из трещины в
стенке кратера и определили их основные компоненты. Это был первый шаг в
изучении газовых эманаций уникального вулкана На сей раз мы хотели совершить
второй шаг. Ввиду невозможности добраться до раскаленных газов у поверхности
озера была поставлена задача определить концентрацию ряда веществ и
элементов в холодном султане. Они присутствуют там лишь в виде следов,
однако мы полагали, что уже их наличие отражает до некоторой степени то, что
происходит в глубине. Речь шла, как я уже упоминал, о хлоре и фторе, с одной
стороны, и радоне и его дочерних радиоактивных продуктах - полонии, висмуте
и свинце - с другой.
Нас больше интересовало соотношение между уровнями их содержания, чем
абсолютные значения. Дело в том, что концентрации этих элементов в
пиниеобразном облаке варьируют в огромных пределах, причем они меняются в
зависимости от многих причин: места, где берутся пробы, силы ветра,
влажности воздуха, его температуры и т. д. Однако в принципе соотношение
между уровнями содержания хлора и фтора, равно как полония и свинца,
остается постоянным, поскольку при разбавлении, осаждении или растворении
одного элемента то же самое происходит и с другим.
Польян и Фэвр-Пьерре привезли в этот раз простые, легкие и надежные
приборы, способные выдержать долгий путь до объекта изучения. Коллеги были
научены горьким опытом экспедиции 1974 г., когда ультрасовременный, но
ненадежный радиометр, доставленный с превеликими трудностями в кратер,
отказался работать. Видимо, сказались холод и тряска... Нынешний аппарат
перенес все в лучшем виде, в том числе и полярную вьюгу. Меня это особенно
порадовало. Сколько раз приходилось сталкиваться с такой картиной: ценой
отважных усилий вулканологу удается подобраться к эруптивному жерлу,
включить прибор - и убедиться, что тот вышел из строя. В кратере всегда то
слишком жарко, то слишком сыро, то электроника не рассчитана на такой режим,
то мембрана плохо изолирована, то клапан пропускает воздух, то оптику
разъело плавиковой кислотой, то заклинило ролик - всего не перечесть... С
другой стороны, как можно вообще проводить точные замеры в огнедышащем
кратере?
- Зато работа становится интересней, - заметил мне однажды по этому
поводу Фанфан. - Чем больше препятствий тем ценнее урожай.
Замечание верное, хотя и не во всех отношениях. Скажем, я бы с
удовольствием сэкономил силы на борьбе с бюрократическими препятствиями.
Тех, что приходится одолевать на вулканах, вполне достаточно для полного
счастья.
Дух решимости
Три дня Жорж и Йети наполняли свои ампулы образцами газовой смеси,
выходившей из кратера Эребуса; один изучал галогены и сернистый ангидрид,
второй - частицы металлов. Контрольные измерения, смена датчиков, записи,
одним словом будничная работа. Термометр не опускался ниже -31oС
и не поднимался выше -27oС; когда приходилось регулировать
приборы, кончики пальцев мгновенно прилипали к металлу, но Жорж и Йети уже
научились не обращать на это внимания. Остальные четверо вели наблюдения за
лавовым озером. Кому-то подобное зрелище могло бы показаться надоедливым. Но
у собравшихся вулканологов от самого молодого, двадцатипятилетнего, до
самого старого, шестидесятитрехлетнего, малейшие оттенки происходившего
вызывали массу эмоций. Мы даже отказывались уходить после дежурства в
палатку.
Будучи сам неприхотливым человеком, я все же поражался, глядя, как
Питер и Рассел засыпали, свернувшись калачиком, словно ездовые собаки, прямо
на снегу, повернувшись спиной к ветру и подставив лицо солнцу.
В этом году мы не стали спускаться на днище кратера. Во-первых, не
хотелось терять драгоценного времени, а во-вторых, оставалась опасность
вылета вулканических бомб. Спуск в кратер и подъем назад отняли бы целый
день, оторвав нас от сбора газовых проб - главной цели нынешней экспедиции.
Хотя, что говорить, зиявшее жерло манило к себе и новичков, и "старичков",
уже побывавших на Эребусе, то есть Филипа и меня. Я опять оказался перед
выбором, стоявшим перед нашими великими предшественниками, Скоттом и
Шеклтоном, - хотя сравнение и не соразмерно, разумеется, по своим масштабам.
По странному свойству человеческой памяти неудачи и трагедии
отпечатываются в ней сильнее, чем триумфы. А среди побед гораздо больше
запоминаются те, что были связаны с тяготами и страданиями, нежели
доставшиеся легко - пусть даже легкость в данном случае весьма относительна.
Трагический исход и беспримерное мужество Скотта и его спутников
обессмертили его неудачу, в то время как победитель гонки к Южному полюсу
Руаль Амундсен не то чтобы обойден вниманием, но известен сегодняшней
публике несравнимо меньше, а имена его товарищей просто забыты. Точно так же
удачный поход Дейвида, Моусона и Маккея к магнитному полюсу упоминается куда
реже, чем неудачная попытка Шеклтона пересечь Антарктический континент.
Такая реакция, видимо, объясняется тем, что трудности придают драматизм
приключению, а трагедии производят на публику значительно большее
впечатление, чем "просто" успехи. В какой-то степени легкость победного
рейда Амундсена разочаровала читателей, зато трагическая развязка экспедиции
Скотта всколыхнула страсти. Все это кажется мне величайшей
несправедливостью. Ведь неприметная (для несведущих) легкость экспедиции
Амундсена объясняется исключительным мастерством полярного исследователя,
его опытом и знанием проблем, с которыми сталкиваются на этих широтах, его
виртуозным владением техникой и умением принимать единственно верные
решения.
Решительность, умение быстро выбрать наилучший вариант, идет ли речь о
достижении цели или спасении жизни людей, в полной мере была свойственна и
Шеклтону. Встававшие перед ним дилеммы надо было решать безотлагательно,
причем каждая из них могла стать вопросом жизни и смерти.
О человеке, которому удалось избежать коварных ловушек, часто говорят:
"Ему повезло". Так говорили и о Шеклтоне. Действительно, без того, что
называют неопределимым термином "везение", "удача", лучше не заниматься
профессией полярного путешественника. Однако когда человек на протяжении
многих лет совершает подвиги на грани невозможного, когда он возвращается
живым, не потеряв ни одного спутника, из жесточайших испытаний, это значит,
что помимо прочих качеств он обладает способностью принимать, подчас в
считанные секунды, единственно правильное решение.
Искусство принятия решений с поразительной наглядностью можно
проследить на примере длившейся шестнадцать месяцев одиссеи экипажа
"Эндьюранса" под командованием Шеклтона. Ему надо было решать, что делать,
когда судно попало во льды, решать, что делать, когда несколько месяцев
спустя давление льдов стало реально угрожать корпусу, решать, кода и как
покинуть корабль, решать, когда и как грузиться в спасательные шлюпки и куда
направляться; решать, каким образом подобраться к пустынному островку
Элефанту, до которого они доплыли не по случайности или чудом, но благодаря
знаниям, воле, выдержке, физической силе и опыту капитана, решать, где и как
устроиться на покрытом льдами куске скалы, решать, куда отправиться за
помощью и затем пересечь в шестиметровой шлюпке 760 миль по бушующему океану
под дикими ветрами "ревущих сороковых"...
Да, здесь вновь сказались его знания, воля, выдержка, физическая сила и
опыт, именно они позволили Шеклтону и его людям совершить невозможное. Опыт
подсказал Шеклтону, что плыть следует не к Фолклендским островам и не к
Огненной Земле, до которых было 400 миль, а к Южной Георгии, хотя этот
остров отстоял почти в два раза дальше. Любой (или почти любой) моряк
двинулся бы к ближайшей обитаемой земле и наверняка бы погиб, потому что
ветры не позволили бы ему дойти. Только человек, знавший полярные моря, как
Шеклтон, мог совершить такой на первый взгляд дикий выбор. То же относится и
к выбору места подхода к Южной Георгии, а затем к способу спасения
оставленных товарищей.
Об этой баснословной эпопее я читал в детстве, потом перечитывал ее в
юности и сейчас прочитал в третий раз, лежа в палатке, под аккомпанемент
пурги. Как и раньше, я с трудом мог поверить в реальность описываемых
событий: неужели человеку под силу пережить такое?..
В конце января 1915 г "Эндьюранс" (уже в названии судна - "Стойкость" -
заключена целая программа) попал в ледяной затор в море Уэдделла на
78o34' ю. ш. В августе напор льдов сделался угрожающим, но
Шеклтон решил оставаться на борту до конца октября, и лишь тогда
переселиться из относительного комфорта на корабле в лагерь на льдине.
Двадцать восемь человек и сорок девять собак покинули борт. У них было пять
палаток, четыре шлюпки, нарты, провизия, керосин и тюлений жир. 27 октября
корпус "Эндьюранса" треснул, и 21 ноября он затонул.
На огромной плавающей льдине площадью в 300 га был разбит "Океанский
лагерь". Льдина, правда, довольно быстро начала таять под действием летнего
тепла... Затерянные на этом куске льда, обреченного на исчезновение в
полярных водах, двадцать восемь членов экипажа сохраняли боевой дух. Его
неустанно поддерживал Эрнест Шеклтон, человек поразительной жизнерадостности
и сердечности, обладавший к тому же замечательным юмором, что было неоценимо
в сложившейся ситуации.
Им удалось перейти на другую льдину. С 23 до 30 декабря 1915 г. они
совершили семь переходов, перетащив на новое место нарты и шлюпки. Стоянка
получила о многом говорящее наименование - "Лагерь терпения". Там они
провели три месяца. К началу апреля стороны ледяного треугольника, на
котором они жили, сократились до 100 м. Шеклтон заблаговременно снарядил три
шлюпки на случай, если придется внезапно оставить "сушу" и двинуться по
бурному морю. 9 апреля 1916 г. шлюпки были спущены; Шеклтон, его друг Уайльд
и одиннадцать человек сели в "Джеймс Кэрд", Уорсли с девятью матросами - в
"Дадли Докер", Хадсон и четверо остальных - в "Стэнкомб Уиллс". Проплыв
немного, они вновь вылезли на льдину и установили палатки. В 23 ч того же
дня в льдине открылась трещина, и один человек, лежавший в спальном мешке,
свалился в воду. Шеклтон, замечательный спортсмен, в одиночку вытащил его.
Через пару часов - новая трещина... Положение быстро становилось
критическим: двадцать восемь человек и все снаряжение на обломке льда
площадью 30х60 м! 13 апреля им удается вырваться на лодках из ледовой
западни. На траверзе у них находился какой-то остров, но Шеклтон решил плыть
на север к Элефанту; тот, хотя и находился дальше, был более удобен для
высадки. Сто восемь часов им пришлось налегать на весла, четверо с половиной
суток без секунды сна, под пронизывающим ветром и дождем - первым дождем за
два года. Несмотря на это, их к концу пути мучительно терзала жажда.
"Человеку для выживания требуется крайне немногое, - напишет по этому поводу
Шеклтон, - и достижения цивилизации быстро оказываются ненужными перед лицом
суровой действительности". Справедливость этих слов он доказал своим
походом.
Итак, они добрались до Элефанта (что было под силу лишь отменным
морякам). Подкрепив силы, Шеклтон с пятью спутниками сели в "Джеймс Кэрд" и
отправились за подмогой. Они взяли с собой шесть галлонов (чуть больше 27 л)
керосина, два примуса, тридцать коробков спичек, запас пресной воды и
провизии. Сколько физических и моральных сил потребовалось им, чтобы
продержаться семнадцать суток в море при очень суровых погодных условиях,
непостижимо даже для людей, привычных к перегрузкам и испытаниям воли.
Штурман Уорсли был, несомненно, человек ярчайших способностей: в лодке,
беспрерывно сотрясаемой огромными волнами Южной Атлантики, под свирепыми
порывами ветра он сумел точно рассчитать курс. Они вышли прямо к Южной
Георгии.
Подход при сильном ветре к этому скалистому острову - вещь нешуточная.
Немало моряков погибло у здешних берегов. Шеклтон и его железные спутники
сошли на берег целые и невредимые. Несколько дней они восстанавливали силы.
Затем Шеклтон с двумя спутниками за тридцать шесть часов без альпинистского
снаряжения пересекли ледники и горный хребет высотой около 3000 м. Девять
человек из десяти попытались обогнуть остров по морю. Шеклтон,
профессиональный моряк, знал, что такая попытка наверняка закончится
крушением. Он предпочел альпинизм и через сутки с половиной пришел в
Грютвикен, крохотный норвежский порт на восточном берегу, где жили китобои.
Несколько недель спустя экипаж "Эндьюранса", все двадцать восемь человек,
оказался на борту судна. Шеклтон отправился за ним в чилийский порт
Пункт-Аренас и привел его оттуда к Элефанту несмотря на то, что надвигалась
зима и остров уже отрезали от чистой воды ледяные поля. Ни один человек не
погиб в той экспедиции, как и во всех остальных, которые возглавлял Шеклтон.
Сам он умер от сердечного приступа шесть лет спустя на борту "Квеста",
готовясь к новой антарктической эпопее. Случилось это в том самом порту
Грютвикен. Символическое совпадение...
Перечитывая рассказ Шеклтона в палатке на Эребусе, я испытывал особое
волнение. Перипетии его одиссеи не выходили у меня из головы долгие часы,
когда я шагал вдоль кромки кратера вулкана, глядя то на эруптивный колодец,
то на безбрежные просторы материка, скованного непроницаемым льдом.
Совершенно неоправданно я чувствовал себя причастным его деяниям...
Питер дежурил на нашем наблюдательном пункте у северо-восточного края
кратера. Мы обменялись несколькими фразами, рассеянно заглядывая в жерло.
Все выглядело привычно. Внезапно поверхность лавового озера вздулась
огромным вишнево-красным пузырем, похожим на глаз циклопа, и через мгновение
опустилась на место... Не будь нас двое, это можно было бы принять за
галлюцинацию. Но мы видели это невообразимое зрелище одновременно, так что
не поверить в него было нельзя.
Доведется ли мне когда-нибудь еще вернуться на Эребус, чья
притягательность нисколько не уменьшилась за три посещения? Это будет
зависеть и от политики в области науки, и просто от политики, и от моих
физических возможностей, а их с каждым годом будет оставаться все меньше.
Очень хотелось бы добраться до лавового озера, взять газовые пробы и
взглянуть на него вблизи, выискивая на поверхности маленькое чудо, увидеть
которое мы сподобились однажды вечером в кратере Эрта-Але: тысячи
голубовато-прозрачных язычков пламени высотой в один-два дюйма трепетно
плясали над порами тонкой корочки, покрывавшей базальтовый расплав. Ветер
клонил их из стороны в сторону. Больше ни разу мне не случалось наблюдать
это волшебное зрелище, то ли потому, что феномен возникает крайне редко, то
ли (что более вероятно) для него нужны особые обстоятельства. Огоньки видны
лишь на закате, когда не мешают ни солнечные лучи, ни ночная светимость
расплава, а поверхность озера должна быть достаточно спокойной, чтобы не
препятствовать образованию корочки и появлению танцующих огоньков, в то же
время озеро не должно быть уснувшим, потому что тогда вместо эластичной
корочки нарастает твердый панцирь... Эребус вполне способен одарить нас
чарующим зрелищем, на которое однажды расщедрился Эрта-Але. Будучи во
всеоружии приборов и аппаратуры, мы попытаемся понять его смысл. Да, желание
добраться до озера во чреве Эребуса все так же сильно!
ЭТНА
Глава первая,
где автор вспоминает свой первый визит на Этну в конце 1949 г., людей,
с которыми он свел там дружбу, впечатление, произведенное на него вулканом,
и где он пытается показать читателю, насколько быстро и существенно меняется
облик Этны в результате извержений.
Тридцать три года назад я впервые попал сюда. Уже из этого можно
заключить, что я человек не первой молодости и что взбираться на вершину
Этны мне отныне доведется не столь часто, как прежде. Но, как прежде, молодо
чувство светлой радости, охватывающей меня в этих местах. Это чувство
прихотливо меняется в зависимости от того, что вокруг - чистый воздух или
запах серы, просторы, в которых теряется взгляд, солнце или тучи, что я
испытываю - мышечную усталость или груз забот, есть ли со мной рядом
товарищи, или я один на один с суровой природой. Начинающим вулканологом
примчался я сюда в декабре 1949 г., чтобы наблюдать за извержением
знаменитого вулкана. Познакомиться с ним я мечтал уже года полтора, с тех
пор как увидел в Африке огненную реку лавы и с грустью убедился, сколь мало
мы знаем об этом явлении природы. Именно после этого мои дотоле нормальные
интересы геолога дали резкий крен в сторону вулканологии.
Уж и не вспомню, при каких обстоятельствах я познакомился тогда же, в
декабре 1949 г., с Доменико Аббруцезе, ассистентом профессора Кумина,
преподававшего в ту пору вулканологию в Катанийском университете. Скорее
всего это произошло во время визита к профессору. Чуть позже, опять-таки не
помню как, я познакомился с Винченцо Барбагалло - главным проводником по
Этне. Наверно, это случилось в его родном городке Николози, расположенном на
высоте 700 м, откуда начинался маршрут восхождения. В то время до вершины
добирались не один час.
Почти сразу же Барбагалло стал для меня просто Винченцино, а Аббруцезе
я начал звать Мичо. Наша дружба возникла из взаимной симпатии, а позже была
скреплена годами совместной работы, где в достатке было и приключений, и
горестей, и радостей, всего того, без чего немыслима вулканология.
И вот спустя треть века после первого знакомства с Этной я снова на ее
вершине. Винченцино давно умер. Но Мичо жив и весел, и по-прежнему
остроумен. На Этну, правда, он больше не поднимается из-за сильной хромоты,
вызванной болями в колене. Хотя это не единственная причина (тем более что
двадцать лет назад здесь проложили автомобильную дорогу): моего друга
навсегда оттолкнули интриги университетского мирка. Другого сицилийского
вулканолога мне так и не удалось отыскать. Друзья-ученые, с которыми я
тридцать лет подряд хожу на Этну, живут далеко: во Флоренции и Брюсселе,
Пизе и Париже, Гренобле и Манчестере, на Гавайях, а то и еще дальше.
Сейчас, в конце 1982 г., рядом со мной шагает Антонио. Во время моего
первого знакомства с Этной Антонио Николозо был подростком. Теперь он занял
место Винченцо Барбагалло в качестве главного проводника по этой горе. Как
Барбагалло, Антонио родился и живет постоянно в городке Николози. С ним мы
тоже стали друзьями. И даже более близкими, чем с Винченцино, потому что
кроме Этны взбирались мы на множество других вулканов - Эрта-Але в Эфиопии,
Узу в Японии, Масайю и Момотомбо в Никарагуа, Килауэа на Гавайях...
Меньше чем за три часа мы с Антонио обошли все кратеры (сейчас их
четыре). Они курились сернистыми дымками на широкой вершине массивной,
величественной, неповторимой горы Монджибелло, зовущейся также Этной. В
названии Монджибелло два корня, латинский и арабский - Монте Джебель, "гора
Гора", и это сочетание сразу дает представление об истории Сицилии.
Мы стоим одни и радуемся яркой синеве неба, зная, что внизу, в тысяче
метров под нами, висит унылая хмарь, там тучи и дождь. Опять, опять мы одни
среди свежего снега начала зимы.
Дымятся одни фумаролы, и я, хотя и был готов к этому, чуточку
разочарован. Но это чувство не нарушает очарования. Вулкан затих, лишь
глухое рычание доносится из бокки * Нуова да крутятся серные вихри, закрывая
отвесные стенки колодца, уходящего в неведомые глубины.
* Бокка - побочный кратер, как правило, не имеющий конуса. - Прим. ред.
Выпавший накануне снег уже успел припудриться серым пеплом. Под нами
простирается странный мир: могучий, широкий конус, покрытый искристым снегом
с наветренной и запыленным - с подветренной стороны кратеров. Как ни
странно, из всей нашей планеты только верхушка конуса и доступна сейчас
нашему взору, хотя абсолютная прозрачность воздуха позволяет заглянуть чуть
ли не за горизонт на 150 км. Над головой простирается бездонная синева неба,
а под нами кудрявятся барашки облаков.
Ветра нет, солнце, несмотря на зимнее время, приятно греет кожу, и на
душе тепло оттого, что мы здесь, в этом так хорошо знакомом и одновременно
враждебном мире, вид которого можно сравнить разве что с видом великолепного
дикого зверя. Здесь тот же привкус затаенной опасности.
Я вернулся к Этне, чтобы вновь воскресить в себе ощущения, слегка
стершиеся не только за год разлуки, но еще и потому, что мне свойственно
жить настоящим, когда оно того заслуживает, или будущим, когда я даю волю
воображению.
Лет шесть назад Анри Фламмарион предложил мне написать эту книгу, и я
имел неосторожность согласиться. Подумав, я понял, что взял на себя
непосильную задачу: написать обзорный труд по Этне, куда вошло бы все -
история, легенды, геологические сведения, описания и объяснения ее
уникальной вулканической деятельности, нравы ее обитателей... Не по силам
мне это, во-первых, потому, что я слишком многого не знаю об этом вулкане, а
во-вторых, потому, что я не люблю накачиваться чужими рассказами, чтобы
потом выдавать их "на-гора". В плане научном я могу рассказывать лишь о том,
что узнал сам в результате собственных исследований. Я избегаю излагать
информацию, полученную из вторых рук, - она получается несвежей, если не
хуже.
Кроме того, было ясно, что природная лень, усугубляемая вечной
занятостью, не позволяет мне прочесть все необходимое для того, чтобы
создать труд, претендующий на исчерпывающую полноту. Меня стали терзать
угрызения совести, возраставшие по мере того, как шло время и издатель делал
мне деликатные напоминания, поступавшие с интервалами в несколько месяцев.
Однако встать в позу эрудита не удавалось, не было ни возможности, ни
желания. Между тем, только истинному эрудиту был бы под силу такой трактат!
И я оттягивал как мог начало работы, ища не столько вдохновения, которого
задуманный энциклопедический труд никак не мог вызвать, а скорее повода или
предлога как-нибудь отбояриться от столь легкомысленно принятого на себя
обязательства.
И вдруг мне стало ясно, что никто и не требует от меня энциклопедии об
Этне и что я, следовательно, могу ограничиться тем, что знаю сам или думаю,
что знаю. Никакого трактата, никакого путеводителя, никакого учебника
истории, никакой научной монографии! Oculos habent....* Глаза у меня были,
но я не видел, пока наконец не пришло озарение! Уточним: к счастью для
издателя. Ну и для меня тоже. А вот вы, читатель, возможно, будете
разочарованы. Дело в том, что я, наверно, слишком долго буду говорить о
вещах, которые интересны мне, и оставлю в стороне темы, привлекающие вас,
или же не уделю им достаточно места... Я заранее признаю себя виновным.
Поскольку трактата по сей день так никто и не написал, я ограничусь тем, что
изложу впечатления, которые этот вулкан произвел на меня, и мысли, которые
он у меня вызвал за долгие годы. Вообще-то эту книгу следовало бы назвать
"Этна и я"...
Больше всего на Этне меня поражает ее несравненная вулканическая
активность, а также быстрота, с которой меняется ее облик. Всем известно,
разумеется, что любой вулкан изменчив и что черты его так или иначе
обновляются после каждого извержения. Я сам не раз наблюдал поразительное
изменение внешнего облика огненных гор, будь то Ньирагонго, Сент-Хеленс,
Галунггунг, Мерапи, Хелгафелл или Узу-сан. С Этной, однако, дело обстоит
иначе. Здесь есть субъективная сторона: я слишком часто приезжал сюда и
слишком много времени проводил в этих местах. Есть и объективная: помимо
типичных для всех вулканов резких изменений, вызванных бурными извержениями,
для Этны характерны перемены, неприметно накапливающиеся месяц за месяцем,
неуловимые, как перемены в ребенке, который растет.
* Имеющие глаза... (лат.)
Дело в том, что в своей практически непрерывной активности Этна
ежесуточно извергает наружу не только тысячи тонн газов, от которых если что
и меняется, так только атмосфера, но и тысячи тонн лапилли, песка и
мельчайших обломков горных пород, разносимых ветрами ближе или дальше, в
зависимости от удельного веса и размера частиц. Они образуют покров, который
утолщается со временем, засыпает выемки, сглаживает возвышенности и меняет
рельеф.
Я не сразу осознал незаметный, но непрерывный характер этих перемен. В
первые приезды меня, начинающего вулканолога, привлекали наиболее яркие
стороны вулканического феномена, и я вообще не почувствовал никаких
изменений. К тому же на Этне тогда происходило внушительное извержение:
лавовые реки, выплеснувшись через южную брешь огромного вершинного кратера,
устремились вниз и наискось прошли через Монте-Фрументо, расположенную
метров на шестьсот ниже.
Потом я приезжал посмотреть на извержение из северо-восточной бокки,
которая в ту пору представляла собой обыкновенную дыру шириной метров в сто
в подножии верхнего конуса. Стоя на его вершине, мы часами наблюдали за
дивной игрой раскаленных лавовых масс в кратере. Иногда нам удавалось
увидеть, как прорвавшиеся на поверхность газы посылали на сотни метров вверх
красные гирлянды фейерверков.
Позднее началось крупное извержение 1950-1951 гг., когда мы с близкого
расстояния наблюдали в долине Валь-дель-Леоне выходы на поверхность
устрашающих в своей яростной мощи лав, а затем ниже, в Валле-дель-Бове
исключительной красоты слияние двух потоков жидкого огня. Сверкающий поток
несся вниз по склону со скоростью около восьмидесяти километров в час, и нам
казалось, что мы не только видим, но и физически ощущаем эту огромную массу,
десятки тысяч тонн расплавленной породы. Я даже не замечал, как на меня
низвергается с неба ливень пепла!
Неторопливо по сравнению с метаморфозами, вызываемыми извержениями, но
весьма быстро по сравнению с почти неуловимыми изменениями, к которым меня,
старого горного бродягу, приучили Альпы, менялись одновременно, так сказать,
в положительную и в отрицательную сторону, два склона у подножия вершинного
конуса: постепенно исчезали Фрателли Пии и заполнялся образовавшийся в 1819
г. кратер, который я окрестил "лунным", а местные жители называют просто
"паделаккья" - "сковорода".
Если глядеть сверху, с вершины Этны, он и вправду похож на лунный
кратер: плоский круг, обнесенный невысокой стенкой. От настоящих кратеров
Луны он отличается отсутствием характерного для лунных цирков центрального
выступа или высокого пика, очевидно вулканического происхождения. Правы и
проводники - действительно похоже на сковородку. Только теперь следует
говорить "было похоже"...
Я весьма удивился, узнав из записок первого исследователя,
приблизившегося к этому кратеру, - а был это француз и звали его де
Гурбийон, - что к моменту моего знакомства с кратером возраст его не
превышал ста тридцати лет. Из тех же записок я выяснил, что перед человеком,
который ценой немалых усилий, натерпевшись вдоволь страха, одолев крутой
подъем, усыпанный качающимися обломками камней, добрался до верхнего края
кратера, представало изрыгающее дым и пламя бездонное жерло. Удивление мое
объясняется тем, что к 1949 г. от крутого, трудно преодолимого подъема
остался лишь мягко сбегающий метров на двенадцать пологий спуск, радовавший
и глаз и ногу. Как и весь этот участок привершинной части Этны, он был
покрыт тонким слоем вулканического пепла уютного мышиного цвета. А от
пугающей бездны осталась стенка менее чем в два человеческих роста да
плоское сковородочное дно...
Стало ясно, что в этих краях за один век может исчезнуть холм высотой
более 200 м и впадина еще большей глубины. Понять это было несложно,
поскольку факты говорили сами за себя. Де Гурбийон описывал пейзаж таким,
каким он предстал перед ним в 1819 г., а я имел возможность наблюдать тот же
ландшафт всего тишь сто тридцать лет спустя.
Я даже не мог себе представить, что рельеф способен стираться так
быстро - как в кино. Всего за два года, с 1974 по 1976, на моих глазах
наполовину исчезли под вулканическими наслоениями Фрателли Пии. Эти два
крутых конуса-близнеца высотой в двадцать-тридцать метров получили свое
название в честь двух братьев из древнеримской легенды, о которых нам чуть
позже подробно расскажет Флоранс Тристрам: братья спасли своих беспомощных
родителей во время извержения вулкана.
Среди сотен побочных конусов высотой от нескольких десятков до
нескольких сотен метров, усеивающих просторы склонов Этны, лишь
"Благочестивые братья" могут похвастаться характерным башнеподобным
профилем. Это объясняется тем, что во время извержения куски лавы, вылетая
из отверстий кратеров-близнецов, поднимались невысоко и не успевали застыть
к моменту падения. Они падали еще мягкими и тут же прикипали к "бомбам",
упавшим чуть раньше и успевшим затвердеть. Такие конусы называют плюющимися
или конусами разбрызгивания.
Наблюдатель, приехав после пятнадцати-двадцати лет отсутствия, не узнал
бы "лунного кратера", Фрателли Пии и многих других характерных особенностей
рельефа верхней Этны. Это производит сильное впечатление, по крайней мере на
меня. Однако рождение буквально из ничего - из отвесного колодца,
разверзшегося в 1911 г., целой горы, год за годом выраставшей у подножия
вершинного конуса Этны, повергло меня в изумление. Как и все, кому пришлось
наблюдать за вулканом в последние двадцать лет, я считал ее просто
горой-спутником, но северо-восточная бокка в конце концов настолько
переросла главный конус, что теперь с ее вершины взор опускается в зияющий
провал Вораджине - главного кратера Этны. Поразительная перемена!
Ныне северо-восточная бокка имеет высоту 3350 м и представляет собой
самую высокую из вершин Этны. До извержения 1964 г. наивысшая точка - 3250 м
- находилась на краю большого кратера, а еще раньше гора в своей самой
высокой части, расположенной в районе главного кратера, между Вораджине и
кратером 1964 г., - достигала отметки 3315 м...
До и...
