Юрий Никитин. Мегамир
страница №10
...говорила Сашазлорадно.
— Он тоже шуток не любит! И баб не любит... У нас не
экспедиция, а летающий монастырь.
Он подбежал к близкой к обмороку Цветковой, вклинился
галантно, потрепал Диму по голове, увел помертвевшую радистку
от контроля излишне бдительного ксеркса. Он пожалел, что не дал
ей подержать милого Бусю, но и отбирать у Димы как-то неловко,
друг все-таки, пусть пока играется...
Вокруг гондолы бегал, нервно оглядываясь на темнеющие
норы, Мазохин, он отвечал за порядок. Когда из каверн пня на
поверхность полезли огромные самки, Мазохин побелел, едва не
бросился заталкивать их обратно.
— Отдать концы, — рявкнул Ногтев. — Скорее, скорее! Как
в армии!
Освобожденная гондола подпрыгнула, туго надутый воздушный
мешок стремительно повлек ее наверх. Один могучий ксеркс успел
вцепиться жвалами в трап, повис, Дмитрий выстрелил репеллентом,
ксеркс дернулся, жвалы скрежетнули по металлу, и муравей
полетел вниз.
Шар уносило вверх так стремительно, что Ногтев едва не
загасил горелку, кинувшись уменьшать пламя.
На короткое мгновение Кирилл увидел, как над ними из
бесформенной синевы неба выступила огромная решетка, налилась
резкостью, красный раздутый шар стремительно несся к ней, на
толстые стальные тросы толщиной с его туловище. Когда верхушка
шара угрожающе приблизилась, Ногтев бросился уменьшать огонь.
Оглушительно громко выстрелило. Огромная стена уходящих в
расплывающуюся бесконечность столбов дрогнула и стремительно
пошла вверх и в стороны, открывая широкую щель.
Шар несся вверх, встречный воздух дул с силой урагана.
Кирилл видел на севере отвесные горы, шар несся вверх вдоль
странных гор. Наконец, Кирилл увидел вершину странной формы, с
огромными пещерами и нависающими скалами, и когда шар оставил
горы внизу, потрясенно понял, что эти горы — наблюдающие за
стартом люди, открывшие на несколько мгновений ворота в
металлической сети, которая прикрывает Полигон...
Перегнувшись через борт, Журавлев увидел, как сеть снова
упала на прежнее место. Внизу предметы уменьшались, горы
превратились в людей, странно расплюснутых, двигающихся очень
медленно. Сам Полигон был крохотной площадкой, вокруг него шла
стена, вокруг стены простиралось гладкое вытоптанное место,
только с одной стороны вплотную к Полигону подходило гигантское
здание.
Шар стремительно несся вверх, сам Полигон и люди-горы
превратились в крохотные, а немыслимая каменная гора, от
которой шли волны тепла, тянулась в высоту и тянулась,
равномерные провалы — в каждом поместится Полигон — шли через
одинаковые интервалы.
Наконец, гора резко оборвалась, открыв абсолютно ровную,
как срезанную гигантской бензопилой вершину. По краю тянулся
железный забор, огораживая со всех четырех сторон. В одном углу
сгрудились гигантские люди. Все как один смотрели через бинокли
им вслед.
Ногтев тоже смотрел вниз, лицо его было угрюмым. Шар
поднимался выше. Наконец, здание института осталось далеко
внизу, а человеческие фигуры расплылись. Шар несло быстрее,
внизу потянулся незнакомый пейзаж, непонятные исполинские
сооружения. Исчез привычный лес трав. Шар несся над верхушками
мега-деревьев, исполинских настолько, что путешествие от
верхушки до основания займет, если пешком, несколько суток...
Кирилл услышал тяжелый вздох. Ногтев бросил на него косой
взгляд, повернулся к горелке. Пламя гудело ровно, шар
поднимался выше, в главный слой муссона.
"Таргитай", так назвали воздушный шар, неподвижно висел в
воздухе, словно впаянный в лист стекла цветной пузырек. Забелин
заверил, что масса циклона перемещается на юг со средней
скоростью десять метров в секунду, как и обещано.
Первый час полета осваивались, только Дмитрий и Саша
спешно перекрашивали шестиногих тезок. Ногтев с капитанского
мостика посматривал на их работу с сомнением. Могучие красивые
ксерксы превращались во что-то нелепое, ярко-красного цвета, на
плоской голове и боках появились черные круги и треугольники,
не то божьи коровки, не то мухоморы.
— Клоуны какие-то, — проворчал Ногтев. Он повернулся к
Кириллу. — Арлекины! Знали бы они... Как только согласились?
— Их уговорили, — мягко сказал Кирилл. — В гнезде
другие муравьи сгрызли бы краску. Там казарменный порядок,
который вы так любите, а здесь мы все в таких комбинезонах. И
на станции все. Даже Мазохин.
— Ну, Мазохину сам Бог велел... А вот Дмитрий из своего
бронетранспортера сам клоуна делает, это удивительно.
— Когда понял, что это для безопасности, трижды
перекрасил! Да и Саша постаралась...
Ногтев с сомнением покосился на ксерксов. Яркая клоунская
раскраска никак не ассоциировалась с боевой десантной
униформой. Надо отвыкать, напомнил он себе. Здесь наоборот:
десантную маскировку носят самые беззащитные, кому надо
прятаться. Ксерксы раскрашены как языческие боги негритянских
племен. Нечаянно увидишь — заикой станешь.
— Характеры у них не испортятся?
— Это не люди, чтобы из-за пары лычек... Их семьи здесь,
а у муравьев цивилизация альтруистическая, для других, для
семьи добро делают охотнее, чем для себя.
— Неужели еще есть такие? Понятно, почему мир не
завоевали, ракеты не запускают, северные реки не
поворачивают...
Сразу потеряв к ним интерес, он пошел на другую сторону,
там Дмитрий зачем-то перелезал через перила, прикрыв
неразлучное страшилище клейкой лентой. Он покарабкался вверх по
канату, добрался до воздушного мешка, надолго исчез, потом
появился с другой стороны, спускаясь по канату вниз головой.
Буся сидел, вцепившись в комбинезон покрепче, не доверяя липким
лентам.
Ногтев смолчал, и Саша, которая не могла допустить, чтобы
мужской пол срывал лавры славы, резво побежала, плечи
приподняты, спина прямо, вдвое быстрее Дмитрия, побывала на
воздушном мешке, попрыгала на канатах.
Ногтев снова смолчал, и на воздушном шаре побывали
Забелин, Чернов и даже Хомяков. Воздержались только сам Ногтев,
Кирилл, Кравченко и Цветкова. Ногтеву не позволяло высокое
положение, Кирилл не видел вызова интеллекту, Цветкова боялась
высоты. Кравченко был занят пробами воздуха, а лазить по мешку
ему было просто неинтересно.
Эйфория полета, свободы от недремлющих телекамер, от опеки
гигантов захватили всех настолько, что даже Ногтев не удивился,
когда на капитанском мостике появился осмелевший Дмитрий:
— Аверьян Аверьянович, разрешите обратиться! Наблюдается
необходимость испытать старт с двигающегося объекта. Для
безопасности гражданского персонала, для выявления
экстремальных ситуаций! Разрешите!
Он тянулся, выкатывал грудь, ел глазами. Ногтев смотрел
благосклонно, величаво покачивал головой. Понимал, почему
обращается к нему, а не к Кириллу, почему уже держит в руке
пакет со сложенными крыльями, демонстрируя скорость, сноровку,
которую не сможет оценить мирмеколог.
— В старт я верю, — ответил Ногтев степенно. — А как
насчет финиша?
Дмитрий ударил кулаком в браво надутую грудь:
— Догоню, как Ахилл черепаху! Шар, по сути, стоит на
месте. Относительно этой массы воздуха стоит. Я не буду
выходить за пределы.
Ногтев кивнул, глаза его лишь на миг блеснули острыми
иголочками:
— Разрешаю. Только оставь свое чудище.
Дмитрий с великой неохотой отодрал когти Буси от
комбинезона, пересадил муравью Диме. Дима все беспокоился,
пытался лезть по канатам на воздушный мешок, как делали другие,
то вообще выпрыгнуть из гондолы, но с толку сбивали
успокаивающие феромоны. Их периодически выпускали два
баллончика, укрепленных на бортах гондолы, Да и люди, их семья,
их прайд, не тревожились, а что возбуждены, то не слишком
тревожно, скорее радостно...
Под взглядом зевак, Дмитрий пробежался по мостику, без
толчка рухнул вниз. Его фигурка быстро удалялась, уменьшалась.
Потом под ним вспыхнули слюдяные искорки, его тут же занесло в
сторону, он выровнялся, понесся почти на невидимых крыльях.
Общий вздох вырвался у зрителей. Красное пятно комбинезона
Дмитрия сперва расплылось, затем растворилось на серо-зеленом
фоне земли. Лицо Ногтева было каменным, ни один мускул не
дрогнул. Саша судорожно вздохнула, ее пальцы побелели, крепко
обхватили поручень перил.
Через несколько долгих минут красное пятно проступило
впереди "Таргитая", налилось цветом, все различили человеческую
фигурку, что медленно приближалась к "Таргитаю", искорки вокруг
нее вспыхивали часто-часто.
Дмитрий описал широкий круг вокруг гондолы, затем пошел по
сужавшейся спирали, держа "Таргитай" в центре. Саша следила за
ним, подавшись вперед, едва не вываливаясь из гондолы. Она
покачивалась, словно это ее поддерживали ладони воздуха, мышцы
подергивались.
Рядом с ней появилась голова интеллектуального муравья
Сашки. В выпуклых фасетках многократно отразилась летящая
фигура. В верхних омматидиях — темнее, в нижних — белесая,
полупрозрачная, словно летел чертеж человека, зато в средних
отразилась укрупненно, с деталями, контрастная и в полном
цвете... Через мгновение муравей равнодушно отвернулся, но Саша
замерла, боясь поверить внезапно промелькнувшей мысли. Кирилл
утверждает, что муравьи не умеют фиксировать внимание, но зачем
ему фиксировать, если в кратчайшее мгновение успел увидеть так
много, так полно?
У бортов обеспокоенно передвигались Забелин, Чернов,
Хомяков. Даже Кирилл держал бластер наготове, хотя знал, что он
далеко не Вильгельм Телль.
Когда Дмитрий с размаху ляпнулся на мостик, Ногтев сказал
тяжелым как гора голосом:
— Ты выходил из зоны видимости. Все твое фанфаронство шло
без наблюдения из шара!
— Аверьян Аверьянович! — возопил Дмитрий, чувствуя, что
гора вот-вот обрушится. — Я видел "Таргитай" хорошо! Он
крупнее, чем я, ни на миг не терял его из вида!
— Но мы тебя потеряли. Случись что, помочь бы не смогли.
— Аверьян Аверьянович, я не заметил ни стрекоз, ни
ласточек!
— У мошек зрение еще острее, — отрезал Ногтев. — И
летают лучше. И все-таки их жрут. От полетов отстраняешься до
особого распоряжения. Прошу запомнить: кто нарушит правила
безопасности, от полетов будет отстранен.
Дмитрий с унынием сложил крылья. Буся с радостным визгом
прыгнул ему на плечо, стал перебирать волосы, заглядывать в
ухо. Дмитрий шумно выдохнул:
— Один ты, Бусенька, меня любишь...
Они пошли в нижний отсек вместе переживать наказание. Буся
преувеличенно активно искал несуществующих клещиков на Дмитрии,
повизгивал, шевелил в ушах Дмитрия пальчиками. Эмпат, он все
чуял и почти все понимал.
Кирилл молчал, пока Ногтев сыпал громы и молнии. Потом
спросил вежливо:
— Аверьян Аверьянович, а какой смысл в лихачестве вообще?
Ногтев с минуту смотрел в его лицо, не понимая, потом
повернулся к экипажу и громыхнул во весь голос:
— И вообще полеты отменяются до особого распоряжения.
Ввиду... ввиду нецелесообразности.
Забелин, который уже вытаскивал из нижних отсеков два
пакета крыльев, для себя и Чернова, вздохнул, укоризненно
посмотрел на мирмеколога и потащился обратно.
Ногтев еще сердито сопел, когда на мостик прибежал
запыхавшийся Кравченко. Губы его тряслись, он смотрел дико,
постоянно оглядывался через плечо:
— Аверьян Аверьянович, — сказал он, деликатно кашлянув,
— муравьи роют.
Ногтев, еще не остывший от нагоняя Дмитрию, развернулся к
нему, как башня, недовольно рыкнул:
— Что значит, роют? Как это роют?
— Жвалами... И лапами тоже. Обычным для них методом, как
говорит Кирилл Владимирович. Передние лапы у них
загребательные, средние — прогребательные, а пара задних --
выгребательные...
Ногтев побагровел, как индийский петух, раздулся в
размерах.
— Они что же в гондоле роют?
— Вот-вот, — подтвердил Кравченко радостно, довольный,
что Ногтев все наконец понял. — Видимо, решили рыть туннель.
Уровень влажности не устраивает, как предполагает Кирилл
Владимирович. Или решили, так сказать, просто углубить,
улучшить жилищные и бытовые условия. Нижние стойки перегрызли,
чего никто не ожидал, выдирают пластиковую обшивку... Надо
заметить, прочность стоек и обшивки оказалась ниже расчетной!
Или прочность резцов на жвалах не учли...
Ногтев люто сжал кулаки. Пока он планировал, как улучшить
жилищные условия на долгие месяцы экспедиции — жить придется в
тесной гондоле — ксерксы уже начали действовать. Без приказа!
Партизанщина, отсебятина!
— Остановите их! — велел он. — Нет-нет, запрещать не
надо, это ведет к застойным явлениям. Займите чем-нибудь
другим.
— Например? — спросил Кравченко осторожно.
— Ну, чем мы всю жизнь занимаемся? Мероприятиями
какими-нибудь. Пусть один носит балласт из правого угла в
левый, а другой — из левого в правый. Как любая работа у нас
делается. Главное, чтобы занять активным бодрящим трудом!
Воздушный шар несло на высоте в три-четыре сотни метров.
Внизу проплывали рощи, светлые квадраты полей. Зрение пасовало,
невооруженным глазом с этой высоты люди видели только цветные
пятна с размытыми краями. Но через бинокли и зрительные трубки,
которыми запаслись все, различали в деталях мега-деревья,
зеленые холмы, ручьи, громады человеческих жилищ, широкие
укатанные полосы спрессованной земли, что служили там дорогами
для огромных машин...
Кирилл прожил в Малом Мире год, но только сейчас с
пугающей ясностью понял, что площадь для заселения расширяется
не в сотни тысяч раз, как считал прежде, а как минимум в сотни
миллиардов. В Большом Мире города плоские, пленочные, даже с
самыми что ни есть небоскребами. Здесь можешь поселиться у
подножья дерева, на ветвях, в стволе, корнях. От города, что
находится у корней, до города на вершине дерева — столько же
верст, сколько от Москвы до Питера!
Воображение отказывалось все это представить... Смутно
вырисовывался школьный глобус, потом сотни, тысяч глобусов,
пока Кирилл не представил себе чашу Центрального стадиона,
заполненную с верхом глобусами, каждый размером с кулак. И все
ждут человека, как Дикий Запад ждал колонистов, как Дальний
Восток русских переселенцев... Не надо космических кораблей,
сотен лет полета, не нужно переделывать природу: бороться с
ней, поворачивать реки вспять...
От подмосковной полянки до лужайки на Украине дальше, чем
от Земли до Марса? Но между планетами тянется мертвая пустота,
а здесь — благодатнейшая земля. Конечно, не один Журавлев
такой умный, чтобы не подумать о переселении сюда многих людей,
если не всего человечества. Только все молчат, устрашенные
самой мыслью. Одна Фетисова сие проповедует, но с нее взятки
гладки — ребенок. Даже ее страсть к оружию, к дракам, к
военной форме — такое детство, что не знаешь: сердиться или
погладить ее по головке и дать конфетку.
Фетисова видит за всем этим только богатейший край,
бескрайние земли. Но его, Журавлева, мучает мысль: на таких
бескрайних землях не расщепится ли сам вид гомо сапиенс? Если
на тесной земле ухитряются сосуществовать государства с разным
общественным строем, всевозможными религиями, традициями,
целями, то какие причудливые формы могут возникнуть на земном
шаре, размером с Солнечную систему?
На Земле, напомнил Кирилл себе хмуро, все-таки существует
контроль со стороны ООН, международных организаций... Хоть
вшивенький, но существует. Диктаторы, маньяки и демагоги во
главе государств стараются не заходить слишком далеко. Лишат
кредитов, объявят эмбарго, бойкот, к тому же жители слушают
чужое радио, общаются с туристами, сравнивают... А что может
возникнуть здесь, если от границ одного образования --
рискованно даже назвать государством — до границ другого --
миллионы километров?
На смотровой площадке всегда кто-нибудь торчал, глазея на
мир. Забелин, Чернов и Хомяков сперва вкалывали так бешено, как
и на станции, но здесь необходимой для работы аппаратуры не
было, а беспечные испытатели с их панцирными друзьями
действовали разлагающе, к тому же внизу проплывают просто
сказочные виды...
Как-то летели над бескрайним маковым полем. Среди нежной
зелени, скорее салатной, чем зеленой, ярко пламенели гигантские
красные чаши, нацеленные в небо. В центре каждого рефлектора
торчал оранжевый, словно раскаленный, столбик приемника. Вокруг
теснился штакетник тычинок, хорошо различимых в мощный бинокль.
Когда Кирилл впервые навел бинокль, он отшатнулся от
победно красного цвета. Лепестки горели жарким пламенем и,
сконцентрировав жар в чаше, посылали остронаправленным пучком в
небо, то ли в надежде на ответ дальней звезды, то ли посылали
сигнал на "Таргитай", принимая его за летящее блюдце...
Весь мир был в ярко-красных рефлекторах, отовсюду смотрели
чаши на высоких столбах, непропорционально тонких для таких
огромных живых рефлекторов.
Кирилл, как единственный биолог, указывал, объяснял,
называл. Забелин и Чернов, прекрасные металлурги, не узнавали
даже одуванчика, лишь Дмитрий определил десятка три растений,
удивив Кирилла.
Кравченко доложил Ногтеву, что на данной высоте насчитал
двенадцать с половиной тысяч спор грибов на кубический мегаметр
воздуха. Ногтев не знал, какие меры надо предпринять по этому
поводу, поэтому сперва просто усомнился, что медик все их
пересчитал. Обиженный Кравченко повел его смотреть ловушки для
грибных спор, цветочной пыльцы, бактерий, даже хитрых вирусов,
которых изловить труднее всего.
Ночью дежурный беспечно заснул, а так как масса циклона
слегка остыла за ночь, то теплый воздух в мешке поднял шар
настолько высоко, что путешественники едва не замерзли. К
счастью, сработала придуманная Забелиным и Черновым система
срочного обогрева. До утра летели, держась подле пропановой
горелки.
Поверхность земли выглядела чужой, словно облетели ее на
космическом корабле. Даже облака ползли внизу. Странно, в
воздухе во множестве плавали крохотные цветные частички:
круглые, овальные, ребристые, усаженные шипами, иногда едва
заметные, иногда с кулак. Когда же Кирилл направил стекла
бинокля вверх, то и там на пределе видимости двигались
крохотные точки. Еще чуть выше, и световое давление начнет
вышвыривать их за пределы земной атмосферы. Замерзшие споры
начнут долгое путешествие в безднах космоса... В поисках
мертвой, но готовой ожить планеты.
Глава 24
Не стучали по рельсам колеса, не грохотали встречные
электрички, но все равно Кириллу не спалось. Рядом шумно сопел
Дмитрий, на груди его сидел кошмар, похожий на филина, смотрел
на Кирилла подозрительно неотрывно. Кирилл поднялся, обошел
спящего по широкой дуге. Безобидное вроде бы существо, но
как-то не по себе с ним рядом в темноте. Только глаза и зубы
блестят. Нехорошо блестят.
Внизу в нижних этажах загромыхало, шелестело, скрежетало.
Видимо, неутомимые ксерксы все-таки решили вернуться к идее
углубить подвалы. Или рыли туннель от Лондона до Бомбея.
На площадке, которую окрестили капитанским мостиком, рядом
с дежурным Черновым, сонным и раздирающимся в зевоте, стоял
неподвижный как гора Ногтев. Небо уже посветлело, на востоке
горизонт окрасился в розовый цвет, но лицо Ногтева оставалось
зеленоватым, напряженным.
— И вам не спится? — буркнул он, завидев Кирилла. --
Вроде даже качки нет, а тревожно... Первая посадка сегодня?
— Да.
— Куда сядем?
— По программе, в любое место. Специально выбирать не
будем. Лишь бы не в огонь или воду. Хотя оба Дмитрия готовы и
туда хоть сейчас.
Ногтев с сомнением посмотрел вниз. Первые лучи солнца уже
коснулись воздушного мешка, но внизу все было залито чернотой.
— Сесть — проблема, взлететь еще проблемнее... Подождем,
пусть люди проснутся как следует. И внизу прояснится. А то
посадим так, что Фетисова возликует: новая колония, новое
человечество!
— У нас рация, — напомнил Кирилл, скривившись при одной
мысли о радистке. — Пошлем сигнал бедствия. СОС или "Майский
день", как его еще называют. Нас тут же изымут.
Ногтев засмеялся:
— Если Фетисова на всякий случай не погладит рацию
ломиком! Для верности.
Около часа опускались всеподжигающие лучи с облачков на
темную землю. Вспыхнули верхушки мегадеревьев, оранжевые искры
медленно сползли вниз, перебросились на пригорки.
"Таргитай" снизился, пошел над зелеными горами
мегадеревьев. Ногтев бросил нервный взгляд на мирмеколога, тот
торопливо кивнул. Пламя горелки, удушенное рычагом, мгновенно
угасло. "Таргитай" пошел вниз по длинной дуге.
Кирилл затаил внимание. Зеленые массивы верхушек деревьев
откачнулись, освобожденные порывом ветра, гондола шла слишком
низко... Днище звучно чиркнуло по широким листьям. Кирилл
увидел торчащий навстречу лист ребром, ярко-зеленый,
наполненный соком, уже облепленный стадами тлей. Он
приготовился к сотрясению, вцепился в скобы покрепче, но
толстое ребро беззвучно смялось, тли сорвались с зеленого поля,
и гондола пошла дальше через шелест и треск. Впереди блеснул
просвет, и "Таргитай" медленно опускался почти вертикально:
мегадеревья экранировали поляну от ветра.
Малые завихрения повлекли "Таргитай" по кругу над поляной.
Ногтев выглядел серым, даже губы стали пепельного цвета. Глаза
были стеклянными.
— Якоря! — рявкнул он.
Дмитрий и Саша выстрелили почти одновременно. Гондола
дрогнула от отдачи, но шар понесло дальше, внизу мелькали
огромные отполированные валуны, каждый в десятки раз больше
"Таргитая". Саша быстро перебежала к нитемету, нажала почти не
целясь, на спусковой крючок. Пахнуло озоном, мгновенно
застывающая нить ударила в блестящую каменную стену. Гондолу
тряхнуло, занесло по дуге, затем черный куб нехотя опустился на
землю.
Дмитрий выстрелил еще раз. Острие вогналось в сухой
обломок мегадерева. Из нижних люков выпрыгнули Чернов и
Забелин, умело закрепили гондолу липкими нитями, и тут же их
обоих, всю гондолу, весь мир накрыло ярко-красной, еще теплой
бескрайней тканью.
Около часа прошло в беготне и суматохе, пока собирали
мешок и укрывали в ближайшей расщелине. Ксерксы растерянно
метались, сшибали людей с ног, тоже пытались тащить ткань.
Ногтев лично отгонял обоих, опасаясь за тонкую ткань.
Пока прятали мешок, ксерксы в лихорадочной спешке затащили
в ближайшую расщелину оборудование, схватили и унесли в самое
глубокое место Ногтева и Цветкову. Цветкова была на грани
истерики, а Дмитрий, гордый за простого и рыцарственного
муравья, галантно объяснил, что бравые ксерксы не думают о
собственной безопасности, они бросаются спасать самое ценное,
самое дорогое... Но при изысканных комплиментах, которые
вымерли еще при дворе Людовика, он забыл упомянуть по рязанской
забывчивости, что ксерксы в первую очередь затащили в укрытие
металлические баллоны с феромонами, принимая их за личинок
юного возраста.
Ногтев тоже не возликовал, когда страшные жвалы сомкнулись
у него на груди, а перед глазами замелькала земля, словно под
колесами взлетающего самолета. Он приготовился к самому
худшему, но ксеркс деликатненько уложил его на груду баллонов,
умчался, тут же второй принес бледную и с закрытыми глазами
Цветкову.
Затащив оборудование из опасной зоны, где летают птицы,
снуют хищные жужелицы, прыгают пауки, богомолы и чернушки,
собрав всю семью в щели, откуда хорошо обороняться, ксерксы
успокоились. А так как Ногтев сразу расставил часовых, что было
абсолютно верно и входило в первую часть программы, у обоих
ксерксов включился второй этап программы: они одновременно
ринулись на охоту. Молодая семья должна стремительно расти,
дать потомство, завоевать территорию, потеснить соседей,
подчинить других муравьев, завести скот, возделывать поля...
— Чересчур старательные дуболомы, — проворчал Ногтев,
стараясь приглушить страх, не показать его подчиненным. --
Почему не предупредили, что они будут такими активными?
— Да они всегда такие, — ответил Кравченко, которого
принесли в щель последним.
— Гм... им отводилось место где-нибудь между сенбернарами
и боевыми лошадьми. Не люблю неожиданностей.
Они вылезли из щели, готовые к тому, что их затащат
обратно. Но ксерксов уже не было в поле зрения, только Забелин
и Чернов под руководством мирмеколога старательно маскировали
гондолу стеблями травы, листьев. Дмитрия и Саши не было видно,
но где-то затаились, держа поляну под прицелом бластеров. Самые
опасные часы дежурства отданы им.
Кирилл помахал Ногтеву и хирургу:
— Как убежище?
Ногтев ответил неудовлетворительно:
— Сырое, глубокое и очень темное.
— Это хорошо, — сказал Кирилл серьезно. — Можем снимать
скафандры на ночь. Ксерксам надо доверять, они лучше нас
чуют... Инстинкт!
Кравченко покрутил головой, в его глазах было восхищение:
— Как работали, а? Как атомные вихри. Без понуканий,
указаний. Как будто от скорости зависели их жизни.
— Они уверены, что от их скорости зависит жизнь всего
отводка, — сказал Кирилл очень серьезно. — Это важнее, чем
собственные жизни... Но я рад, что вы поняли, не жалуетесь.
Ногтев вскочил на горку камешков, огляделся орлиным
взором. Гондола уже скрылась под маскировочной сетью, куда
умело воткнули зеленые листики. Красный мешок упрятан в
расщелине целиком.
— Что понимать, — буркнул он, не давая инициативе уйти
из рук. — Я сам отдал приказ о перебазировании в укрытие. Все
как запланировано! Эти двое тут же приступили, пока остальные
на красоты пялились... Вот пример для остальных! Хорошие парни,
как в армии! Надо только проверить, не повредили ли чего в
спешке! Они нам сэкономили массу времени. Разве что переложить
кое-что иначе...
Они вернулись в расщелину. Кирилл подумал, что ксерксы,
застав вещи "разбросанными", снова переложат, сообразуясь со
своими пока еще непостижимыми нормами, но такие новости Ногтеву
лучше подавать мелкими дозами.
Над гондолой по качающейся под ветром веточке конюшника
ходил взад-вперед Дмитрий. Буся на его плече сидел
напружиненный, готовый отражать атаки, защищать гондолу,
стрелять из бластера, изничтожать врагов... Собаки становятся
даже внешне похожи на хозяев, мирмекофилы подражают муравьям, а
здесь Буся копирует Дмитрия так усердно, что вся станция
покатывается со смеху, только Дмитрий этого не понимает,
сердится.
Вместо гондолы возвышался серый неопрятный камень, внешне
неотличимый от соседних, с прилипшими серыми травинками,
наполовину вросший в землю. Блестели серебряные нити паутины,
висела засохшая мошка. Даже Кирилл с десяти шагов не отличил бы
эти блестящие сверхпрочные струны от настоящей паутины.
— Игорь, — позвал он, — ты где?
— Здесь, — откликнулся свежий голос Забелина, — у
нижнего люка. Ногтев распорядился о круглосуточном дежурстве.
— Но ведь люк закрыт?
— Микроб не протиснется!
— Зачем же... впрочем, полковника трудно понять. А где
неразлучный с тобой Чернов?
— Ему повезло. Саша взяла его на разведку. Ходят по
спирали вокруг места посадки.
— Повезло? Ничего нового. Когда сменишься, ты тоже
походи. Одному, конечно, еще нельзя, опыта маловато, но как раз
Дмитрий освободится от дежурства. Он всегда готов!
В голосе Забелина была откровенная зависть:
— Кирилл Владимирович, как вы не понимаете? Саша Фетисова
— женщина, удивительная женщина! Чернов сейчас ходит с ней по
зеленому лесу, сопровождает к цветам, говорит комплименты...
— Комплименты? — не поверил Кирилл. — Да она его
прибьет! Я скорее скажу комплимент атомной бомбе. Или бешеной
сколопендре, которой наступил на лапу.
Голос Забелина был печальным и мудрым, словно он был
всевидящий бог, а Кирилл глупый туземец:
— Эх, Кирилл Владимирович... Знали бы вы людей хоть
вполовину так, как муравьев.
Кирилл чертыхнулся, пошел обратно к расщелине. Знал бы
людей так, как пожелал Забелин, сидел бы в президентском
кресле. Или мог бы сидеть. Но пусть с "порождением крокодилов"
возятся другие, защищают диссертации по общественным
дисциплинам, а он займется милыми муравьями и дальше.
Но Забелин, а? Обозвать Сашу женщиной? Услышала бы!
Почти весь день приспосабливались в расщелине для жилья.
Ногтев сомневался, предлагал ночевать в гондоле, там
безопаснее. Но еще безопаснее, возразил Кирилл, не соваться в
Малый Мир вообще, не брать в руки палку, не слезать с дерева,
вообще не вылезать на сушу.
Когда наступил вечер, все забились поглубже, и почти все
впали в ночное оцепенение. От стен тянуло живительной сыростью,
холодом, выступили капельки влаги. Ночевали, сняв комбинезоны,
сбившись в комок, подражая муравьям.
Ногтев побродил по расщелине, напоминавшей ему Дарьяльское
ущелье, отыскал засыпающего мирмеколога:
— Кирилл Владимирович, сделайте исключение из правил!
По-стариковски не могу уснуть на новом месте... Поговорим?
Кирилл с трудом дотянулся до аптечки на поясе. Ногтев сам
вытащил ампулку, сунул Кириллу между застывающими губами.
Кирилл с трудом глотнул, по телу медленно пошло тепло. Ногтев
нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он был бодр, словно уже
выспался и надрался горячего кофе.
— Что-то стряслось? — спросил Кирилл встревоженно.
— Пока нет, но гнетет предчувствие. Необычно, всего не
предусмотришь, а предусмотреть надо все. Мы с вами начальство,
отвечаем и за непредвиденное.
Они карабкались наверх, цепляясь за выступы, прилипая к
гладким камням, где уже скапливалась ночная влага. Верх ущелья
был перекрыт пленкой, имитирующей каменную россыпь. Ногтев
первым вылез из-под края, вздрогнул, увидел на серебристом пне
страшную рогатую голову.
Заслышав содрогание почвы, рогатое чудовище мгновенно
развернулось в их сторону. Блеснули острейшие серпы жвал, чуть
дрогнул воздух, задвигались невидимые сяжки, определяя массу и
Бог весть что еще, что умеют муравьи, а люди о чем даже не
догадываются.
— Стой, кто идет? — рявкнуло у них над головами так
страшно, что Ногтев и Кирилл едва не сорвались обратно в
пропасть.
— Свои, — ответил Ногтев, наконец, когда совладал с
голосом. — Благодарю за службу.
— Пароль? — допытывался строгий голос.
— О пароле не уславливались, — буркнул Ногтев. --
Благодарю за службу, испытатель первого класса Немировский!
— Рады стараться, — отчеканил голос невидимого Дмитрия.
— Вам компанию составить?
Кирилл дипломатично, опережая Ногтева, ответил:
— Диме будет тоскливо.
— А с нами еще Буся мягкопузый! Я с вами, а они вдвоем
подежурят.
— У них с дисциплиной слабовато, — заметил Ногтев. --
Когда твой меньший страшила чешет большего, тот глава
закрывает. А на посту надо бдеть.
Буся сидел на плече Дмитрия нахохлившийся, как озябшая
ворона. Он прижимался телом, сохраняя тепло. Воздух был
холодный даже здесь, лишь из расщелины струились остатки тепла.
Кирилл проглотил вторую капсулу. Ногтев зашвырнул себе как
в топку паровоза целую пригоршню. Они отошли от места стоянки,
прислушиваясь к ночным шорохам, незнакомым запахам. От капсул
шел жар, как от крохотных ядерных реакторов, в груди было
тепло, даже жарко, но пальцы зябли — порция горячей крови
быстро остывала в тонких руках и ногах.
Они медленно удалялись от расщелины и гондолы. Кирилл
прикидывал, с чего Ногтев начнет, уже догадываясь о теме
разговора, но тут сзади зашуршало, мелькнуло блестящее в лунном
свете крупное тело ксеркса. Бесцеремонно отпихнув Кирилла,
ксеркс придвинулся к Ногтеву, настойчиво щекотнул его сяжками.
Ногтев с раздражением повернулся к мирмекологу.
— Кирилл Владимирович, пора научить их обращаться как-то
понятнее! А то я на вашем хваленом языке жестов такое выдам,
что муравей в обморок хлопнется, хоть и солдат-разведчик. Я не
родился директором, матросом тоже бывал...
Но ксеркс насел, развернул Ногтева к себе лицом. Громадные
мандибулы залязгали возле самого горла Ногтева. Тот побледнел,
видно было даже в лунном свете, спросил осевшим голосом:
— Чего он добивается?
— Пытается накормить, — объяснил Кирилл с неловкостью.
— Трофаллаксис, обмен кормом. Это не столько ритуальный обмен,
сколько жизненная необходимость.
— Так пусть с вами занимается. С Немировским, Фетисовой,
наконец! Когда они мед у пчел воровали, Немировский первым
прибежал трофаллаксироваться, другим не осталось... Но эти двое
начали липнуть именно ко мне! Это не случайно?
Кирилл мялся, не знал какими словами не взбесить Ногтева:
— С точки зрения муравья мы — отводок семьи... Их
тревожит, что все еще не нашли ядро новой семьи — царицу...
Это понятно, ведь молодую царицу, как вы видели сами, первой
хватают птицы, пауки, чужие муравьи... Но даже при гибели
царицы отводок не должен погибнуть...
Из темноты вынырнул Дмитрий, с ходу врезался в разговор,
незаметно отпихнув Кирилла:
— Аверьян Аверьянович, я объясню коротко. По-солдатски. У
муравьев так выражается почтение к старшим. Ритуал! Кого
признают начальником, тому прут лишний кусок. Дикари, дети
природы! Это я читал в этиологии — науке о поведении животных.
Младший волк подставляет старшему в ритуальном смирении...
— Про волков я читал, — прервал Ногтев. Уже
благосклоннее взглянув на младшего брата по разуму и пройду,
бросил: — Это хорошо, субординацию знать надо. Хоть кто-то в
этой сумасшедшей экспедиции знает свое место.
Он торопливо пошел вперед, пока Кирилл с Дмитрием
удерживали озадаченного ксеркса и "вещали лапшу на уши", как
сказал Дмитрий. Он спросил шепотом, косясь в темноту:
— Я угадал?
— Ну... не совсем. Когда царица гибнет, муравьи
раскармливают одного из муравьев. Тот начинает нести яйца. Не
так умело, как царица, и не так много, но семья все-таки живет.
Дмитрий хихикнул:
— Хорошо, что не дал тебе рта раскрыть! Царем Ногтев быть
согласен, но царицей...
— Здесь правят царицы, а цари...
— Знаю-знаю! Это мир, где лучше быть пролетарием.
Он ласково погладил по широкой голове пролетария Диму,
самого умного из всех муравьев. Ксеркс лизнул Дмитрию руку,
заметив на ней крохотный микроорганизм, что пытался
протиснуться сквозь тонкую кожу.
Кирилл пошел за Ногтевым, вычисляя его по легкому шелесту.
На странном небе светилось желтоватое пятно, двигались темные
бесформенные тени, наползали друг на друга, заглатывали,
пожирали даже луну, но желтое пятно, поскитавшись по
внутренности чудовища, прорывалось сквозь бока, либо выпадало
позади тучи...
Между черным небом и черной землей метались огромные
быстрые тени. Кричали летающие животные, метались летучие мыши,
посылая на землю ощутимые воздушные толчки.
Ногтев сказал с хмурым пониманием:
— Здесь мы не цари природы... Словно бы очутились в эпохе
динозавров. Как поется: "По полюсу гордо шагает, меняет
движение рек, высокие горы сдвигает советский простой
человек"... То-то и есть, что слишком простой. Досдвигался,
экологи волосы на себе рвут. А тут еще первобытность, простор.
Можно начать заново, не повторяя ошибок... Не так ли, Кирилл
Владимирович?
Кирилл ответил с осторожностью, не поворачивая лица к
Ногтеву:
— Все еще проверяете, на чьей я стороне? Идея избранности
— игра ума. Мы отрезаны от Большого Мира. Оттуда смотрят с
брезгливой жалостью как на чокнутых, исусиков, пыльным мешком
прибитых... Мелюзга, мол, насекомые людишки. Айкью любого
нашего работника намного выше среднего уровня! Кто-то в шутку
привел доводы о явном превосходстве людей Малого Мира,
избранности нашего пути. Фетисова не искушена в
интеллектуальных играх, вы ее учили другому, она приняла все за
чистую монету, уверовала, подхватила факел... К тому же тут
какие-то явно личные пружины. Она и в десантницы пошла, по
слухам, чтобы что-то преодолеть, кому-то доказать...
Ногтев сказал сумрачно:
— За высоколобых не тревожусь, дальше шуточек не пойдут.
Но когда с такими идеями начинает носиться Фетисова... Неважно,
личное или не личное. Недостаток образования уже приводил к
кровавым баням. Я говорю о настоящем образовании, не о
дипломатах электронщиков. Кибернетикой, химией, математикой еще
никого не удавалось воспитать, а с литературой или историей у
нас традиционно слабовато.
— Детская болезнь. Переболели многие.
— Такая болезнь часто затягивается, — напомнил Ногтев.
— К тому же заразная!
Желтоватое пятно луны скрылось под натиском черной тени.
На мир упала тяжелая давящая тьма. Звуки затихли, и Ногтев с
Кириллом замерли, вслушиваясь в тишину.
Наконец, тьма неохотно расступилась, начали обрисовываться
тени, а запахи стали сильнее. Сильный запах доносился сверху.
Кирилл долго всматривался в висящее на высоте в три-четыре
роста мохнатое скрюченное тело размером с аэростат. Крыльев
почти не видно, лапы и огромная голова прижата к брюшку. Шмель!
Вцепился в цветок, пережидая холодную ночь, оживет с первыми
лучами солнца, чтобы первому побывать на этом и ближайших
цветах...
В просвете туч выглянула луна. Шмеля залило прозрачным
светом — солнцем призраков и утопленников. Густая шерсть
заискрилась, заблестела. Будь шмель поменьше, сошел бы за
раскормленного медведя.
По стеблям впереди качнулась длинная изломанная тень.
Ковылял ксеркс, чужой ксеркс. Шел тяжело, борясь с оцепенением,
удерживая под толстым хитиновым панцирем тепло.
Он часто останавливался, щупал сяжками воздух, стебли,
землю. На один ствол хотел влезть, сорвался, полежал на спине,
как жук, дрыгая лапами. Перевернулся с трудом, вскарабкался на
другой стебель, деловито потрогал застывшего на ночь крупного
кузнечика. Сквозь оцепенение кузнечик ощутил беду, но холод
держал, приглушал ощущение опасности. Ксеркс полз уже по спине
кузнечика, тот был впятеро крупнее, массивнее, жвалы втрое
шире, а только дети и неграмотные взрослые наивно доверяют
песенке, где кузнечик "...ел одну лишь травку, не трогал и
козявку, и с мухами дружил". Кузнечик всегда готов сожрать
козявку или муху... Ксеркс — боевая машина убийства,
работающая, как сказал бы Дмитрий, даже в особо неблагоприятных
условиях. Сейчас он вонзил кривые зазубренные кинжалы в горло
кузнечика, тот слабо шевельнулся, лапы разжались, оба шумно
брякнулись на землю.
Кузнечик пытался прыгнуть, но ксеркс потащил умело, держа
брюхом кверху, мощные лапы с силой лягали ночной воздух.
Ногтев огляделся. На стеблях, куда ни глянь, виднелись
застывшие кузнечики разных видов и размеров, жуки, личинки
златоглазок, мошки, мушки...
— Сколько мяса, — проговорил Ногтев нервно. — Даже не
стада бизонов, а косяки китов. Обнаглеем, забудем земледелие,
скотоводство.
— Муравьи сеют, — напомнил Кирилл.
— Мы не муравьи, — отмахнулся Ногтев. Голос его был
горьким. — Нам бы на готовенькое, нам бы пограбить всласть!
Только когда опустошим сундуки, когда выбьем все живое, посидим
на голодном пайке...
— Здесь голодного пайка никогда не будет.
— Не улыбаться, плакать надо!
— Народ здесь другой, Аверьян Аверьянович. Даже муравей
Саша и тот интеллектуал.
— Только и надежда на интеллектуалов. А еще лучше — на
интеллигентов. Нельзя спешить, Кирилл Владимирович. Этот мир
дает слишком много. Если сюда хлынет народ, то не удержим
контроль. Народ разный! Сейчас все на подбор, даже муравей, как
вы верно заметили, но начнут прибывать жены, техники,
квалифицированные рабочие, завхозы, повара, подсобники...
Кирилла свело внезапной судорогой. Через мгновение спазм
прекратился — сигнал, что таблетками злоупотреблять опасно.
Ногтев кивнул понимающе, ему все как с гуся вода, и люди пошли
обратно.
На листьях уже поблескивали крохотные искорки, зародыши
капель росы. Каждая к утру превратиться в сверкающий шар
высотой в рост человека. Если воды соберется слишком много,
капля сплющится, дождется утра, когда-либо жучки выпьют, солнце
высушит, либо ветерок сбросит на землю...
Летали бабочки, укутанные от холода в длинный мех,
наземные звери двигались замедленно, расчленяли друг друга с
неторопливой убежденностью, часто останавливались отдохнуть,
жуки спали, а единственный муравей, которого встретили на пути,
был покрыт длинными частыми волосами. Да и двигался так, что
издали походил на гусеницу.
Спускаясь по стене в расщелину, Ногтев спросил внезапно:
— Это место выбрали не случайно?
Кирилл ответил настороженно:
-Вы же видели, заранее не выбирали. Просто место на голой
каменистой горке, удобнее, хорошо просматривается. К тому же
удобная щель.
Ногтев сказал задумчиво, глаза его смотрели очень
внимательно:
— А мне показалось, что выбирали с дальним прицелом. Как
будто собирались в будущем основать новую станцию. Отводок
нашей разрастающейся колонии.
Кирилл попробовал отшутиться, скрывая тревогу:
— Вы не первый так думаете! Даже не второй.
— А кто первые два? — спросил Ногтев быстро.
— Муравьи Саша и Дима.
Утром Кирилл вывел Ногтева пораньше, чтобы тот успел
увидеть еще один мир, которого не встретишь ни днем, ни ночью.
Мир перенаселен, экологические ниши забиты плотно, есть звери
дневные, есть ночные. Но отыскались и те, кто наловчился
использовать короткие часы, даже минуты рассвета, когда ночной
холод уже испаряется, а дневная жара не наступила, когда
насекомые едва отходят от оцепенения, когда можно хватать и
тащить, можно напиться росы, пожевать травинку, уволочь в нору
сочный стебелек.
Вдвоем наблюдали за невиданными муравьями, жучками,
клещиками, сороконожками, твердотелками. Видели молниеносные
схватки, стычки, видели, как часто удачливый охотник становится
добычей другого ловца. Мелькало как при ускоренной съемке, все
торопились успеть, днем можно поспать и накопить силы для
короткого периода бешеной активности вечером, в промежуток
между жарким днем и холодной ночью.
— Изобилие, — выдохнул Ногтев угрюмо, — пугающее
изобилие. Мы к нему не готовы.
— Еды много. Ну и что? Высвободи мозги для творчества.
— Если бы... Плохо вы знаете людей, Кирилл Владимирович!
— Я в них верю.
— Гм, очень удобная позиция. Не знаю, не верю. Что-то
знакомое слышится...
— Обратите внимание на скорости!
— Обратил... Боюсь, нам придется жить в таком же темпе. А
ведь цивилизация и так мчится чересчур быстро. Опасно быстро.
Лицо Ногтева было несчастным, тревожным. Кирилл сказал
осторожно:
— Здесь другой метаболизм. Мы не только быстрее
двигаемся, чем жители Большого Мира, но и думаем. Так что это
не опасно. Должны успевать.
За их спинами послышался шум. Появился Дмитрий, сонный
Буся ожесточенно чесал затылок средней лапой, потом ожесточенно
стал драть когтями задней прыгательной, крепко вцепившись в
комбинезон остальными и едва не сбивая лапой крохотные усики.
— Ждем ваших указаний, — объявил Дмитрий жизнерадостно.
— К новым горизонтам, — объявил Ногтев мрачно. К новым
свершениям.
Сообща выволокли воздушный мешок, Ногтев зажег горелку,
ткань начала шевелиться, задвигались канаты. Над расщелиной
вздулся красно-оранжевый шар с пугающими кругами и
треугольниками. Дмитрий с Забелиным и Хомяковым спешно
переносили в гондолу снаряжение. Ксерксы суетились в панике,
пробовали перетаскивать обратно, но сообща им "забили баки",
"повесили лапшу" на уши, хотя ушей у муравьев никогда не было,
и в конечном счете обоих затолкали в гондолу.
— Все на месте? — осведомился Ногтев.
Дмитрий по сигналу брызнул на канаты растворителем, те
лопнули с мягким синтетическим звуком. Гондолу резко дернуло
вверх и в сторону. На этот раз на ногах удержались все, опыт
быстро появлялся.
— Ветерок, — сказал кто-то с тревогой. — Экспресс!
За первый день после посадки они покрыли территорию, если
считать в пересчете на свои размеры, Европы, Азии и двух сотен
обеих Америк. Ногтев хмурился, грыз ногти. Слишком велик
простор, человечество не готово... Если оставить здесь
крохотную станцию, все равно, что дать им в распоряжение весь
материк. Даже если все человечество перебросить в Малый Мир, на
каждого придется участочек равный Франции и пяти Китаям! А
собрать группы по десять-пятнадцать человек, то на каждого
придется площадь планеты, чуть больше, чем Земля. Такая роскошь
не снилась даже колонистам Дикого Запада, переселенцам Сибири.
Когда летели над лесом, навстречу метнулось несколько
птиц. Первая пролетела так близко, что шар закачался, гондолу
мотнуло. В руках Дмитрия мгновенно появилось ружье, хлопнул
выстрел. В ответ раздался такой страшный птичий крик, что вся
стая, раскачивающая "Таргитай" в воздушных ямах, рассеялась в
панике.
Птица камнем рухнула вниз, отчаянно забила крыльями,
пронеслась над кустами.
— Неплохой выстрел, — одобрил Ногтев.
— Плохой, — возразил Кравченко. В его добрых глазах
стояло осуждение. Клей попал прямо в клюв! Теперь помрет с
голода. Почему бы ни стрельнуть в глаз или вообще...
— Вот беда, — сказал Ногтев, но огорчения в голосе не
было.
Дмитрий закинул ружье за спину, развел руками с самым
невинным видом:
— Стрелял в клюв, потому что пташечка уже распахнула его
на нашего уважаемого эскулапа. А клювик будь здоров, как ворота
в паровозное депо! Если бы она прицелилась цапнуть его глазом
или этим "вообще"...
Он ушел, провожаемый одобрительными смешками. Кравченко
растерянно смотрел ему вслед:
— Когда он появлялся на станции с незапланированной
добычей, всякий раз оказывалось, что "оно напало первым".
Удивительный человек! На него нападают даже безобиднейшие
мошки, златоглазки, личинки. Естественно, он только реализует
свое право на самооборону! Ничего больше.
Глава 25
Кирилл напряженно рассматривал проплывающую внизу землю.
Раньше считал, что с большой высоты воспримет ее как прежний
житель Большого Мира, но что-то не давало вернуться к прежнему
состоянию. Сейчас под ним проплывал не лесок с тоненькими
березками, а целые миры, где каждый листок — квартира, ветка
— улица многоэтажных домов, а дерево — громадный город. Или
просто ждущее хозяина изобильное пространство, равное по
площади губернии. А вот тот островок в десяток деревьев --
государство, величиной с Нидерланды.
Внизу змеился небольшой ручеек, такие перешагивал
запросто, но все-таки видел широкую стремительно бегущую реку,
полную водопадов, порогов, водоворотов...
— Выбираете место для нового города? — раздался над ухом
зычный голос.
Кирилл подвинулся, давая место на мостике Ногтеву, хотя на
площадке мог поместиться весь экипаж, включая ксерксов. Ногтев
щурился от солнца, в его глазах была насмешка, понимание,
предостережение.
— Тогда уже для столицы, — ответил Кирилл в тон. — Чего
мелочиться? Любой участок годится.
— Конечно. Даже в самом безводном районе, где люди не
живут, нам хватило бы ресурсов для жизни. Энергия от
фотоэлементов, вода из росы...
— Безжизненных районов нет?
— Разве что в Антарктиде... Да и то отсрочка на время.
Впрочем, среднеклиматическую полосу осваивать и заселять
десятки тысяч лет! Даже если перенести сюда все население
Земли, предложить самый дикий прирост...
Ногтев поинтересовался словно невзначай:
— Полагаете, прирост населения увеличится?
— Обязательно. Одним ребенком ограничиваются не по случаю
занятости родителей, что бы там не говорили брехливые
демографы. Прокормить трудно! На каждого ребенка нужно еще одну
зарплату... А здесь даже родителям не надо думать о хлебе.
Ногтев смотрел на него с веселым интересом:
— Кирилл Владимирович, я вас не узнаю! Всегда такой
точный, выбирающий слова... э-э... отточенные термины, семь раз
отмеряющий, прежде чем притронуться к ножницам! Да вы ли это?
Кирилл ответил с неудовольствием:
— Ну... специалисты клянутся, что все репродуктивные
функции сохранены.
— Кирилл Владимирович, вы ведь ученый. Во всяком случае
были ученым, который верит только эксперименту.
— На станции одни мужчины, — напомнил Кирилл.
— А Фетисова?
— Ах да, Фетисова...
Ногтев понимающе засмеялся, глядя на обескураженного
Кирилла. Фетисова настолько преуспела в непонятном стремлении
быть мужчиной и лучше мужчин, что не только мирмеколог забыл о
ее принадлежности к иному полу.
"Таргитай" шел над зарослями рододендрона и соснового
стланца, над ковром бессмертников и хрустальных трав, над
красочными лишаями на глыбах морены, над лесными ручейками,
полянами, холмами, сухостоем и каменными осыпями. Даже Ногтев
видел, что для жизни годится любое место. Везде может
разместиться целый город, целая страна...
Неслышно поднялась к ним Саша, отрапортовала:
— Капитан, мы готовы продолжать полет всю ночь!
— Намек понял, — ответил Ногтев. — Кирилл Владимирович,
вы планировали вторую посадку сделать сегодня? Для ночлега?
— Из графика не выбиваемся, — сказал Кирилл, он украдкой
рассматривал Сашу, — так что можем и сегодня. Командуйте
посадку.
— А куда именно?
— Просто вниз. Мы ведь проверяем выживаемость?
— Кирилл Владимирович, давайте без ухарства. А то я
смотрю, вы уже перещеголяли кое в чем наших бравых
десантников... Вон Саша как на вас смотрит...
Саша фыркнула негодующе. Кирилл поспешно отвел глаза в
сторону:
— Мы даже в реке не утонем, если в нее попадем.
Ногтев сам уменьшил огонь в горелке. Он любил управлять
подачей пропана, чувствовалась мощь. Двигатель гудел,
взревывал, а этих звуков так недоставало еще с той поры, как из
кабины стратосферного истребителя Но...
