Юрий Никитин. Человек, изменивший мир
страница №11
...еруки, взметнули над палубой. Назар закричал. Кто-то ругнулся
над ухом.
— Чего вопишь? — донесся сумрачный голос плотника.-- За
тобой идут. В сем камзоле тебе надежнее, чем у нас... Не
сгинешь.
Назар почувствовал, что его переваливают через борт. Он
ударился ногами, услышал рядом тяжелое надсадное дыхание. Пахло
солью и крепким мужским потом.
В этот момент корабль сильно накренился, и Назар сорвался
в бездну.
Его выловили через две минуты. Странно, никто не вопил,
что видит корабль-призрак. Летучего Голландца уже никто не
видел, да и что можно было заметить в такую бурю в кромешной
тьме?
Очутившись на палубе атомохода, Назар инстинктивно пошарил
на груди, вспомнив крестик плотника. Пальца скользнули по
синтетической ткани жилета... Пусто...
"Привиделось,-- мелькнуло в голове, и он ощутил
несказанное облегчение от того, что все в мире снова стало
понятно и обыденно.-- Фу-у... А я уже подумал..."
И в этот момент нащупал на шее волосяную веревочку. Без
креста. Долго лежал, закрыв глаза. И, успокаиваясь, думал, что
со временем сумеет убедить себя, что сам зачем-то надел на шею
эту веревочку.
ЧЕЛОВЕК СВОБОДНЫЙ...
Зверев откинулся в кресле, рассматривая нас, сказал
потеплевшим голосом:
— Да-да, теперь я узнал вас. Не сразу, правда... Мы
учились в девятом, а вы, Елена, в седьмом. Верно?
Он перевел взгляд на мою сестру. Она сидела неподвижно,
злая и надутая. Хотя мы пришли к бывшему моему однокласснику с
козырным тузом в кармане, но его просторный кабинет, дисплей на
боковом столике и целый ряд телефонов впечатляли. Зверев был
уже профессором, доктором наук, вся обстановка кричала об
уверенном благополучии, в то время как мы выглядели
попрошайками из старого фильма. Ленка вовсе последние годы
махнула рукой на свою внешность, косметикой не пользовалась,
тряпками не интересовалась. На ней была старая юбка и облезлая
кофта, которую носила еще ее бабуля.
— Верно,-- ответила она хмуро.-- Пятнадцать лет назад.
Или больше? Вы за это время добились огромных успехов, не так
ли?
Он засмеялся:
— Ну, смотря, что называть успехами. В науке не так уж
заметен прогресс! Когда ученый делает открытие, он не сам
поднимается, он поднимает все человечество! А это не так легко,
народу на свете сейчас уже больше, чем муравьев в тропическом
лесу.
Потом, вспоминая все, что говорил Зверев, я находил
глубокий смысл. Почти откровение. А, может быть, глубокий
только для меня, а другие давно знали, для них это прописные
истины, но в те минуты я был переполнен своими убийственными
доводами, стремился их поскорее высказать, и, как всегда в
таких случаях, не только не пытался вникнуть в слова
противника, то есть, Зверева, а вовсе их не слышал.
Елена спросила раздельно, глядя прямо в глаза Звереву:
— А как обстоит дело в области парапсихологии? Большие
успехи?
Зверев опять засмеялся. В кабинет вошла секретарша, внесла
на подносе три чашечки черного кофе, сахарницу, серебряные
ложечки.
— Попьем? — предложил он деловито.-- Люблю крепкий...
Помню, вы оба еще в школе были помешаны на парапсихологии. Или
тогда в моде были снежный человек, Несси, деревья-людоеды,
бермудский треугольник? Нет, бермудский треугольник и
чудо-знахари пришли позже. А тогда разгоралась заря тибетской
медицины, йоги и, конечно же, парапсихологии. А для нас все та
же знакомая жажда чуда и вера в чудеса. Конечно же, никаких
успехов в парапсихологии нет и быть не может.
— Потому, что не может быть никогда? — съязвила она.
— Совершенно верно,-- ответил он, явно принимая вызов.--
Есть законы природы, которые неуязвимы. За тысячи лет набралась
тысяча томов по оккультизму, эзотерическим знаниям, телепатии,
парапсихологии, телекинезу и прочим чудесам. И что же?
Результат все тот же — нуль. А прочем, другого и быть не
может.
Я покосился на сестру. Выбросит ли она на стол козырный
туз. Нет, еще тянет.
— Хотя,-- сказал Зверев, посматривая на нас с насмешливой
симпатией,-- очень хорошо понимаю адептов мистического! У меня
тоже бывают минуты упадка, слабости. А оккультизм обещает
р-р-раз и в дамки! Не надо ни многолетней учебы, ни каторжной
работы — сразу властелин мира! Верно? Ведь достаточно только
читать мысли, и ты уже получаешь явное преимущество над всем
человечеством! А если научиться двигать двухпудовики? Ведь две
урановые половинки весят меньше!.. Словом, слабые находят
лазейки. Одни покупают лотерейные билетики, чтобы без труда
загрести все крупные выигрыши, другие уходят в мистику — там
обещано еще больше...
Мы прихлебывали горячий кофе, внимательно рассматривали
розовощекого довольного собой Зверева. Козырь уже явно
накалялся в кармане у Ленки, прожигая подкладку.
— Я наслышан о наших московских кудесниках,-- продолжал
Зверев, раскрасневшись от кофе и чувства превосходства.--
Впечатляет! Взглядом поднимают двухпудовые гири, сгибают
кочерги, сплющивают чайники... Но как только попытаешься
проверить, кудесники оказываются: не в настроении, звезды стоят
не так, штаны тоже мешают... А для нас вовсе не надо двигать
гирями. Мы подвесим на шелковой ниточке кусочек фольги. Сдвинь
ее мыслью, и луч солнца, отразившись от минизеркальца, скакнет
на десятки делений, которые нанесем на стене! Но увы, всякий
раз звезды стоят не так!
Он рассмеялся, распинаясь про жуликов и проходимцев в
парапсихологии, но мы могли бы ответить, что в науке их не
меньше. Но мы молчали, потому, что козырь был все-таки у нас.
Не просто козырь, а туз!
Лена сказала с горячим презрением, которым она вся
сочилась:
— Наука! Бездушная, бесчеловечная... У науки и ее рыцарей
нет ни чести, ни достоинства, ни гордости...
Зверев хохотнул, его круглые как у хомячка щечки
заколыхались:
— Шарлатан в тюрбане и мантии выглядит гораздо эффектнее
ученого! К тому же, демонические глаза, позы... Куда тягаться
чахлому доктору наук, облысевшему в тридцать, испортившему
зрение в двадцать, заработавшему сколиоз в двадцать пять...
— Но человек,-- сказала она все так же презрительно,--
это не только голый машинный интеллект! Это еще честь,
гордость!
Мне показалось, что они говорят, не слушая друг друга. А
так может продолжаться до бесконечности. Я толкнул сестру,
чтобы она не тянула из клопа резину. Пора выкладывать.
— Мы не за этим пришли,-- сказал Лена. Ее глаза победно
горели.-- Я готова!
— К чему? — спросил Зверев, насторожившись.
Вместо ответа она молча вперила взгляд в чашку, что стояла
перед Зверевым. Чашка шелохнулась. Зверев смотрел на Лену,
потом на чашку. Через несколько секунд чашка чуть-чуть
крутнулась, словно висела на невидимой ниточке. Зверев бросил
быстрый взгляд на меня. Я сидел с каменным лицом, но внутри у
меня все пело и стояло на ушах. На этот раз у сеструхи
получилось с чашкой! Прошлый раз она сумела передвинуть лишь
бритвенное лезвие...
— Как вы это делаете? — спросил Зверев.
Глаза у него стали очень внимательными, настороженными.
Лена светилась триумфом. У нее это нечасто получалось, и по
дороге сюда мы здорово трусили, что опять сорвется, не
получится, опять мордой в грязь...
— Кухня меня не интересует.-- ответила Ленка
высокомерно.-- Существуют высшие тайны, доступные только для
посвященных!
— Понятно,-- кивнул Зверев, хотя, по-моему, черта с два
ему было что-то понятно.-- Вы — посвященная, не так ли? Как вы
это делаете?
— Подробности меня не интересуют,-- ответила Лена еще
высокомернее. Ее нос смотрел уже в потолок.-- Я не унижусь до
того, чтобы заниматься грязными выяснениями, исследованиями!
Более того, кто опозорит Откровение доискиванием причин, от
того оно уйдет!
Зверев задумчиво посмотрел на чашку. Повисло тягостное
молчание. Наконец Лена сказала победно:
— Вы всегда тыкали нас в глаза тем, что мы уклоняемся от
демонстрации перед специалистами и... Так вот, я готова! Можете
созывать консилиум, конгресс, симпозиум, или как там называются
ваши ученые сборища, я готова!
Зверев побарабанил пальцами по столу. Его глаза некоторое
время обшаривали наши лица. Когда он заговорил, голос был
ровный, спокойный:
— Простите, что проверять?
Ленка даже не поняла, ахнула, покраснела от негодования:
— Как это? Я двигала чашку. Или вам нужно, чтобы я
разбила ее о вашу голову?
Зверев улыбнулся, откинулся в кресле. Он уже давно взял
себя в руки.
— Ради бога, не надо. Чашки швырять можно и без
телекинеза! Но проверять пока нечего. Мы уже насмотрелись
немало трюков. Сколько лет дурачили простаков Мессинг, Кулешова
и прочие фокусники-обманщики! Сколько было публикаций,
демонстраций! Теперь у нас есть опыт...
Лена сказала яростно:
— Но я же демонстрировала...
— Трюк,-- сказал он, приятно улыбаясь и глядя ей прямо в
глаза.-- Фокус. Обман зрения. Ловкость рук.
— Я требую выяснения,-- сказала она, еле сдерживаясь.
Зверев развел руками:
— Вы можете объяснить принцип? Нет! Так что же мы будем
делать? Мы — исследователи, а не потребители зрелищ! Вам нужно
демонстрировать не здесь, а в балагане. В лучшем случае — в
цирке!
Я вмешался:
— Но почему не сделать так: Лена покажет то, что умеет, а
ваши высоколобые интели сами подумают, что и как. Если надо,
Ленка подвигает вашу фольгу на ниточке...
Он взглянул на меня с симпатией, как мне показалось, но в
этот момент Ленка сказала обозлено:
— Ни за что! Никакой фольги на ниточке! Я двигаю, что
хочу, как хочу, когда хочу! И не позволю грязным лапам ученых
прикасаться к Великим Тайнам!
Зверев развел руками, взглянул на меня. Я поднялся,
подхватил Ленку под руку:
— Пора домой, сестричка! Подзадержались мы, пора и честь
знать. Спасибо за кофе!
С этого дня Ленка прямо обезумела. Если раньше она себя,
по-моему, каторжанила, пытаясь передавать мысли, двигать
мебель, чувствовать эмоции из другой комнаты, то теперь те
сумасшедшие дни вспоминались как легкий отдых.
— Что тебе именно этот чиновник от науки? — возразил
я.-- Давай зайдем в другую комиссию. Чужие поверят быстрее, а
для однокашника чуда не бывает.
— Хочу доказать именно ему,-- отрезала она упрямо.
— Почему?
— Ему!
Я не спорил, упрямство Ленки знал. Она была упрямей всех
ишаков на свете. Ей удавалось переупрямить не только людей, но
и вещи, а это уже называлось телекинезом.
Зверев был моим одноклассником. Ничем не отличался, серый
середнячок. Кто-то лучше рисовал, кто-то пел, играл в шахматы,
ходил на ушах, побеждал на соревнованиях... Зверев ничего этого
не умел. Старательно учился, шажок за шажком переползал по
бесконечной лестнице знаний, вместо дискотек ходил в МГУ на
дополнительные занятия, посещал кружки, помогал лаборантам...
По-моему, Лена избрала его мишенью только потому, что он
воплощал в себе, по ее мнению, наихудший путь, какой только
могло выбрать человечество. Вместо блестящего взлета сразу на
сверкающую вершину — ползком на брюхе, как червяк, не поднимая
рыла от земли, обламывая ногти...
С утра Ленка сидела, уставившись в одну точку. Если ее не
покормить, она с голоду помрет — не заметит. Я кормил,
ухаживал за ней. Сам я не отличался никакими эзотерическими
данными, хотя кровь в наших жилах одна, потому, чем мог помогал
и был горд, что перед ней приоткрывается завеса Великих Тайн.
Через три месяца Ленка как ураган ворвалась ко мне на
кухню. Глаза ее метали радостные молнии, лицо раскраснелось.
— Генка! — закричала она, бросаясь мне на шею.-- Мы
победили! У нас есть козырь, суперкозырь!
— Мы ходили с козырным тузом,-- напомнил я, осторожно
ставя тарелки на стол.
— Это поважнее! В сто раз, в миллиард, в гугол раз
важнее! Это полная и безоговорочная капитуляция Зверева!
— Садись, поешь,-- напомнил я, подвигая к ней тарелку
супа.-- Одна душа осталась
— Марк Аврелий сказал, что у человека нет ничего, кроме
души.
— Есть,-- не согласился я.-- Желудок — тоже не последнее
дело. Рассказывай, что за новый козырь отыскала?
— У тебя остался номер телефона Зверева? Сейчас же звони,
договаривайся о встрече. Нет-нет, я не унижусь до разговора с
ним. Только договорись о встрече, а уж я так его ошарашу! На
коленях поползет за нами!
Я недоверчиво хмыкнул, наблюдая, как она уписывает горячий
суп. У моей замечательной сестренки была не только душа, но и
пока что здоровый желудок. В основном, сохраненный моими
стараниями.
Зверева я отыскал уже поздно вечером, дома. Он чуть
удивился, услышав мой голос, но ответил без вражды. Я рискнул
спросить, почему он не хочет заниматься Ленкиным двиганьем
чашки, он же сам видел! Как я понял еще тогда, он почему-то
чувствовал ко мне симпатию, ответил доброжелательно,
старательно разжевывая даже то, что я схватывал с первого раза.
Мы не доверяем гадалкам, объяснил он, потому что опасно
получать знания, не зная, откуда и каким образом оно
формируется. Если получать готовые знания, то нужно
перечеркнуть все научно-исследовательские институты, упразднить
ученых, изобретателей!
Тут я решил, что поймал его, и спросил, не о своей ли он
шкуре заботится, когда боится, что Ленка покажет им Настоящие
Чудеса? Он спросил, а что если гадалка после десяти удачных
советов выдаст одиннадцатый неверный? Проверить не проверишь,
даже другие гадалки не помогут, у каждой свои тайные методы! И
вот мы, уже привыкшие им верить, не в состоянии проверить их
предсказания, послушно бросаемся со скал...
Тут я решил, что он перегнул. Не такие уж мы идиоты, чтобы
со скал. Просто каждый больше любит готовые ответы. А что они
добываются без особых трудов, вообще без трудов — так еще же
лучше...
— Договорился? — спросила Ленка нетерпеливо, когда я
вернулся на кухню.
— Да. В семнадцать тридцать будет ждать у себя.
Следующий день с утра Ленка потратила на сауну,
парикмахерскую, массажистку, у подруги одолжила модный
костюмчик. Я не узнавал сеструху. Она вообще не знала о
существовании парикмахерских, мылась только под душем, подруг у
нее вообще не было, тем более — модных.
Когда мы шли по Горького, а тут привыкли к фирмовым
герлам, хмыри оглядывались ей вслед. Когда Ленка сменила свою
цыганистую юбку на модные джинсы, я сам восхитился ее точеной
женственной фигуркой. Она умело воспользовалась косметикой,
сделала стрижку, и я обалдел, видя рядом с собой волшебную
куколку.
Я никогда не видел Ленку такой, ни для кого она так не
старалась.
Когда мы вошли к Звереву, он подпрыгнул при виде Ленки.
Растерялся, заспешил навстречу. По-моему, даже хотел поцеловать
руку, но Ленка не сообразила, руку не протянула.
— Мы не трюкачи, не фокусники,-- сказала она ледяным
голосом, когда мы сели перед его столом.-- И вот
доказательство. На этот раз в форме предсказания. Сегодня в
шесть часов двенадцать минут вы пойдете по Пушкинской, затем
выйдете на проезжую часть, пытаясь войти в Козицкий переулок...
В этот момент будет мчаться с огромной скоростью тяжелый
грузовик, а за ним — патруль ГАИ. Вы не успеете ни перебежать
улицу, ни отскочить обратно...
Зверев начал меняться в лице. Ленка заканчивала
торжественно-холодным голосом — ...когда проскочит МАЗ, а за
ним — менты, от вас останется что-то нехорошее, расплесканное
по асфальту шагов на пять...
Она оборвала себя, глядя на Зверева. Тот сидел, белый как
мел. Даже я сообразил, что Зверев сразу поверил. Наверняка
поверил еще тогда, в первый раз.
— Простите,-- сказала она с легким раскаянием.-- Мне не
нужно было так живописать... К тому же это не рок, а увиденная
вероятность, которой легко избежать.
Зверев прерывисто вздохнул. Лицо его было желтым, яснее
обозначились усталые морщины в углах рта.
— Вы можете объяснить,-- сказал он чужим голосом,-- как
добиваетесь такого озарения? Каков механизм?
— Не стремлюсь узнать,-- отрезала Ленка.-- Бездушному
механизму науки никогда не понять. Я никогда не опущусь до
такого позора, чтобы сотрудничать с учеными!
Он устало потер лоб, вздохнул. В глазах у него мелькнуло
странное выражение. Когда он поднял голову, у него было лицо
смертельно усталого человека.
— Этого и следовало ожидать,-- сказал он негромко.-- Вам
чаю или кофе?
Секретарша принесла три чашки, и мы в молчании пили кофе,
посматривая на часы. В шесть часов Зверев поднялся:
— Мне в самом деле нужно быть в шесть тридцать в редакции
"Нового мира".
Мы вскочили, Ленка сияла торжеством. Он вежливо придержал
перед ней открытую дверь, снова став вежливым,
предупредительным. Только румяное лицо оставалось бледным,
глаза погрустнели.
Мы прошли по Петровке, перешли по Столешниковому на
Пушкинскую, Зверев тихо спросил:
— Лена, почему вы против исследования? Если бы удалось
понять механизмы предсказаний, человечество бы получило
неоценимый источник...
— Хотите Озарение запрячь в машину? — прервала она.--
Нет, я принимаю только безоговорочную капитуляцию!
Она победно засмеялась. Глаза ее блестели, от нее пахло
хорошими духами. Я не узнавал сеструху. Она шла бок о бок со
Зверевым, задевая его локтем, посматривая искоса и, если бы я
не знал ее, поклялся бы, что вовсю клеит задуренного
профессора, примеривает ошейник, на котором будет водить как
бычка на веревочке всю оставшуюся жизнь.
Я посмотрел на часы. Шесть часов две минуты. Зверев тоже
посмотрел на часы, потом перевел взгляд на нас. И губы его
дрогнули в горькой улыбке:
— Не понимаете... Всю жизнь привыкли подчиняться. Как
легко, когда за вас думает и решает вождь, фюрер, дуче! Рабы
избавлены от необходимости думать. Вот приедет барин...
Свободным труднее. Мы сами ищем, сами отвечаем.
Мы миновали Немировича-Данченко. Следующий — Козицкий.
— Любое откровение — унижает человека,-- заговорил
Зверев, словно разговаривая сам с собой.-- Оскорбляет его
гордость! А мы не рабы! Мы имеем право знать... Только рабы не
хотят знать, строить, допытываться... Возьмут, если даже надо
отдать не только честь, гордость, достоинство, но и... вообще
бог знает что отдадут святое.
Мы остановились на проезжей части. Козицкий на той
стороне. Движение тут вообще бешеное, улочка узкая, светофоров
нет. Пока перебежишь на ту сторону — страху натерпишься...
Сердце мое колотилось, чуть не выпрыгивая. Через три
минуты на бешенной скорости пронесется тяжелый грузовик, за ним
в погоне — машина ГАИ. Бандита ловят, что ли? И когда это все
пронесется, Зверев будет на лопатках. Мы спасли его жизнь, его
жизнь спасена парапсихологией, которую он отказывается
принимать!
— Думаете, не знаю, каких собак вы на меня навешали? --
вдруг сказал он, грустно улыбаясь.-- Ретроград, тупица... А
почему все мистическое покрыто тьмой? Почему ведьмы слетаются
на конгрессы ночами? Почему именно ночью надо творить
колдовство? Да чтобы никто не подсмотрел, не обрел з н а н и е!
Непосвященным народом управлять проще. А наука предпочитает
солнце. Согласны? Наука — для свободных людей. Она дает
обстоятельный ответ на "как" и "почему", а мистика велит
подчиняться слепо. Я же человек свободный, свободой дорожу. Раб
может жирнее есть, мягче спать, но я — свободный. И буду жить,
как свободный. Пусть этой жизни останется немного, но я не
променяю ее даже на бессмертие, если для этого надо стать
рабом. За свободу надо платить. Иногда — по высшей мерке.
Он коротко взглянул на часы. Ленка не поняла еще, ухватил
его за рукав:
— Там сейчас пронесется грузовик!
— Верю,-- сказал он просто.-- Вы хотите, чтобы я выбрал
между свободой и рабством. Так я выбрал.
И он спокойно, привычно сгорбившись, пошел через улицу. Он
был на середине, когда внезапно с грохотом и свирепым воем
стремительно вырос огромный МАЗ с бампером до середины шоссе.
За стеклом мелькнуло перекошенное лицо. Сзади послышалось
нарастающее завывание милицейской сирены.
Зверев не ждал покорно своей участи. Он бросился вперед,
почти успел уйти от удара, но широченный бампер задел его
краем, отшвырнул как тряпичную куклу.
Ленка вихрем оказалась возле него, подняла его голову.
Зверев был мертв, изо рта и ноздрей текла темная кровь. В
глазах Ленки была смертельная боль, словно грузовик ударил по
ней, круша кости, душу, гордость, веру...
— Что он наделал? — закричала она отчаянно.-- Что он
наделал!!!
Я отвел взгляд. Я просто грузчик, но я знал, что он
сделал.
ЛОКАТОР
Панель гигантской машины искрилась сотнями циферблатов,
больших и малых экранов, множеством разноцветных лампочек. Это
была знаменитая электронно-вычислительная машина "Алкома-12".
Я находился в зале машинных расчетов и чувствовал себя
очень уютно в старом глубоком кресле. Его спинка едва слышно
поскрипывала, когда я наваливался всей тяжестью, деревянные
подлокотники поблескивали от прикосновения сотни рук.
— Олесь,-- сказал я,-- как попала сюда эта архаика? В
твоем страшном царстве машин пристало бы что-нибудь
соответствующее.
Олесь возился с перфокартами. Он был высоким и сильно
сутулым парнем. На длинном некрасивом носу сидели огромные
очки. В свои тридцать лет он уже заимел изрядную лысину и
бледное нездоровое лицо.
На мое замечание он буркнул:
— Завтра специально для тебя принесу зубоврачебное
кресло.
— Ну зачем же такие жертвы? — сказал я томно.
Хотя, честно говоря, именно такие страшилища дожили и
подошли бы такому чересчур строгому помещению. Здесь все
блестело и сияло чистотой и хромированными деталями, а холодный
блеск металла спорил безжизненностью с люминесцентными
экранами. А мне почему-то больше нравились запыленные
помещения, полные старых книг и картин, когда в каждом углу
висит роскошная паутина, а пол испещрен следами мышиных
лапок...
— Готово! — объявил Олесь.
Он вставил последнюю катушку, в стремительном темпе сыграл
на пульте управления. Пальцы у него были гибкими, как у
музыканта. Я тут же подумал, что это сравнение устарело. Скоро,
желая похвалить музыканта, будут сравнивать его с виртуозным
программистом.
— Ты всерьез? — спросил я недоверчиво.
— Разумеется,-- ответил он очень серьезно.
— Поручаешь машине подобрать невесту?
— Все верно, поэт. Все верно.
Я не люблю, когда меня называют поэтом. Как-то нескромно
звучит, хотя действительно зарабатываю на жизнь стихами.
— Брак по расчету... Ужасно! Не представляю, как вы
посмотрите друг другу в глаза. Я бы со стыда сгорел. Твоя
избранница должна быть такой же толстокожей, как и ты!
— Проповедуешь стихийную любовь? — спросил он.
— Да, любовь должна быть неожиданной. Случайной. Чтобы
нечаянно встретились, взглянули друг другу в глаза и --
разгорелось пламя! Понимаешь, глаза в глаза!
Он некоторое время молча смотрел на меня поверх очков,
словно бы я сморозил невесть какую глупость, а не высказал
кредо настоящей любви. Потом быстро подошел к двери, ведущей на
балкон и резко распахнул.
— Иди сюда, поэт!
Я нехотя вылез из кресла. Олесь стоял у перил и смотрел на
улицу. Ощутив мое присутствие, молча указал вниз.
По улице текла полноводная людская река. Из подъездов
контор и учреждений выливались новые ручейки, из массивных
ворот расположенного напротив военного училища вырвался сильный
и бурный поток зеленого цвета. Чуть дальше к полноводному
течению присоединялись черные струйки служащих главков, потом
влился веселый жеребячий ручеек светло-зеленых штормовок
студенческих стройотрядов, мощной струей хлестнул оранжевый
поток рабочих-- дорожников, выплеснулась мутная пена из дверей
гигантского пивного бара.
Русло было испещрено черными дырами подземных переходов и
метро, над ними завихрялись людские водовороты. И все же
исполинская река не мелела, ибо на всем ее протяжении из
множества дверей выплескивались новые ручьи.
Иногда возникали круговороты возле лотков с пирожками,
время от времени можно было увидеть буруны фонарных столбов, но
в целом река текла, не встречая препятствий. Вдоль всей улицы
ее жадно сглатывали разномастные автобусы, трамваи,
троллейбусы, маршрутные такси. Значительная часть проваливалась
в черные дыры метро и продолжала путешествовать подземными
потоками, часть всасывалась корнями лифтов и затем возгонялась
по стволам небоскребов, но река все так же текла неудержимо,
напористо, неистощимо, неуклонно, неукротимо, настойчиво... И
не было ей ни конца, ни края.
Как и всякая бурная вода она несла в себе и долю мусора.
Трудолюбивые рыбки-санитары — названные здесь дворниками,--
усердно вылавливали сор, старательно чистили дно великой реки.
На перекрестке река разветвлялась. Соседний квартал
выглядел сахарным островом в море кипятка. На миг промелькнуло
нелепое опасение: не рухнет ли под напором, не растворится ли?
— Здесь около ста тысяч человек,-- сказал Олесь. Он все
также хмуро смотрел вниз.-- Из них десять тысяч незамужних
девушек! Скажи, ты с каждой из них знаком? Учти точно такое же
столпотворение в моменты пик наблюдается во всех центральных
районах Москвы. В других городах страны — примерно такая же
картина. А теперь объясни мне, как ты с каждой из живущих на
Земле девушек сможешь посмотреть "глаза в глаза"?
Я молчал. Не хотелось признаваться, что и самого мучила
мысль о необъятности мира. Столько останется непрочитанных
книг, стольких прекрасных девушек даже не увижу...
— Извини, чуткая душа,-- сказал он едко,-- но ты очень
похож на одного моего друга.
Он приоткрыл дверь и громко позвал:
— Вася, друг!
За дверью послышался шорох Олесь приоткрыл створки пошире
и в щель важно вошел большой черный кот. Хвост он держал
трубой, на меня посматривал недружелюбно.
— Вот существо,-- сказал Олесь,-- которое тоже
довольствуется "стихийной" любовью. Радиус его действия
ограничивается крышами двух соседних домов.
Кот потерся о его ногу и что-то сказал на кошачьем языке.
— Он спрашивает о твоем радиусе,-- перевел Олесь.--
Знаешь ли ты всех девушек в своем доме? Не говоря уже о
соседних.
Кот смотрел на меня зелеными глазами. В животе у него
противно урчало, Олесь достал сигарету, закурил. Потом сказал:
— Кроме того, признайся: "глаза в глаза" — басня.
Поэтическая метафора. Твое приличное воспитание не позволит
знакомиться на улице.
— Не позволит,-- согласился я неохотно.
— Вот-вот. Значит выбор у тебя еще более ограничен, чем у
Васьки. А я поведу поиск по всему земному шару! Чтобы найти ту,
Единственную. А теперь скажи мне, поэт: кто из нас больший
романтик?
Он бросил сигарету на пол, яростно затоптал.
— Я не верю в машины,-- сказал я упрямо.
Он отмахнулся:
— При чем тут машины? — Все знают, что самец бабочки
находит самку за десятки километров. Одни говорят о запахе,
другие ссылаются на биополе, третьи и вовсе докатываются до
телепатии... Но дело не в этом. Самец как-то "вычисляет"
местоположение бабочки и летит к ней, хотя на его пути порхают
сотни и тысячи таких же!.. Увы, это только на наш взгляд точно
таких же. А ему нужна Та — Единственная.
— И ты как бабочка! — сказал я с негодованием.
Он все так же криво усмехнулся:
— Дружище... Мне надоело встречаться с не теми женщинами.
Надоело — не то слово. Я уже не выношу чужих женщин.
— Давно ли ты стал не выносить? — спросил я иронически.
Все мы знали его влюбчивость, знали о четырех его браках.
Он ответил очень серьезно:
— С тех пор, как понял, что они чужие.
— Все женщины одинаковые,-- попробовал я отшутиться,--
различаются только габаритами, возрастом и мастью.
— Я тоже так думал. Я подсчитал, что за всю историю
человечества,-- учти! — за всю тьму веков, ни разу не
встречались юноша и девушка, как говорится, созданные друг для
друга. Ни разу! Это страшно. Во все времена женились на чужих
невестах, выходили замуж за чужих женихов. Отсюда
недоразумения, размолвки, ссоры. Чужие и есть чужие. Я даже не
могу и представить, каким будет брак, если отыщется та самая,
Единственная. Это должно быть и правду что-то необыкновенное,
небывалое, непохожее на все остальные заурядные браки!
Мы вернулись в зал. Я снова опустился в кресло, стараясь
выразить в словах невообразимое чувство протеста перед
машинизацией вопросов любви и брака.
— Все упирается в машину. Все-таки, я не позволил бы ей
выбирать мне жену.
Олесь следил за светящейся линией на одном из экранов.
Вдруг сделал несколько быстрых переключений и лишь тогда
ответил:
— Молодец. Герой! Страдалец за доброе старое время. Но
все-таки, учти, не машина мне подбирает невесту, а я — через
машину. Машина — мой локатор. Ты знаешь, что такое локатор?
— Все равно,-- сказал я упрямо.-- Кибернетика в любви --
кощунство. А я, как и всякий нормальный человек, стою за
освященные атрибуты. Лунный свет, тихий сад, журчание ручья...
И никаких тебе транзисторов. Только соловьиная трель!
— А все-таки достижения техники не гнушаешься и на
свидании,-- сказал он иронически.-- Снимал бы часы. Ведь
счастливые часов не наблюдают? И вообще, одевался бы в звериные
шкуры. Заодно иди громить технику, как некий писатель на
Западе, купивший три роскошных автомобиля, но предпочитающий
ходить пешком. Бедолага из-за этого ни разу не побывал на
зарубежных пресс-конференциях. Сейчас модно вздымать нежную
душу против уж-жасной технизации и тянуть в доброе старое
пещерное время, но вся эта мышиная возня обречена на провал. И
раньше было немало попыток остановить цивилизацию, но это не
удалось ни в пещерный век, ни во времена средневековья, ни
удастся и сейчас!
Не кричи так,-- сказал я.-- Не кричи. Тебе выть надо, а не
кричать!
Его руки порхали над белыми зубами клавиш, и тем никак не
удавалось цапнуть его за пальцы.
— Ты полагаешь, что все учел? — сказал я, переходя в
новое наступление.-- Учел все свои н а с т о я щ и е
требования? Закажешь одно, а подсознательное "Я" желает другое.
Мечтаешь о блондинке, а твое альтер эго ищет только рыжую. Или
возьмем другой случай, когда ты сам не знаешь, что ищешь.
Например, ты уже встречался с блондинками, брюнетками,
шатенками — худыми и толстыми, рослыми и коротышками. Все
нравилось, со всеми было хорошо. И только я, твой приятель,
заметил интересную деталь: у всех девушек была капризно
оттопыренная верхняя губка. Именно это и придавало им в твоих
глазах неописуемое очарование. А ты этого и сам не знал. Так
можешь ли быть уверенным, что учтешь все подобные вещи?
Он обернулся, посмотрел поверх очков.
— Возражение резонное,-- сказал он, глядя с сожалением.--
Веское возражение. Достойное поэта. Ты и взаправду не знаешь
таблицу умножения?.. Гм, никогда бы не подумал. Неужели всерьез
полагаешь, что я сяду перед микрофоном и буду бубнить: "Хочу
блондинку, с длинными шелковыми волосами, лучезарными глазами,
нежным сердцем, маленьким ротиком и ласковыми ладонями"?
— Примерно так,-- ответил я, стараясь сохранить
достоинство,-- Конечно, ты можешь дойти и до таких вмешательств
и непристойностей, как пожелаешь узнать ее возраст, объем
груди, талии...
— ... и бедер,-- добавил он замогильным голосом.
— И бедер,-- сказал я с достоинством.
— Так и говори, поэт.
— Не думаю, чтобы кто-то откликнулся на такие гнусности.
Он встал, потянулся. Суставы захрустели, однако сутулая
спина осталась сгорбленной. Длинные худющие руки с
растопыренными бледными пальцами больше подошли бы узнику
Бухенвальда или средневековому аскету.
— Поэт! — сказал он презрительно.-- Литератор! Чистая
непорочная душа. Ты еще не знаешь до каких гнусностей — с
твоей точки зрения — может дойти настоящий кибернетик! Пора
тебя обшокировать по-настоящему. Ты будешь раздавлен, поэт!
— Ну-ну,-- сказал я неуверенно.
— Ничего такого я не ввожу в машину. Примитив. Да и
зачем? Я вложу свои данные. Не разумеешь? Знакомлю с
энецефаллограммами, щелочным составом крови, строением нейронов
и схемой их связей, хромосомами, ДНК... и прочими необходимыми
вещами. А машина уже сама подберет то, что я ищу. Ну как?
Я чувствовал себя так, будто меня окунули в зловонную
лужу. А потом еще истоптали сапогами. Состав крови, хромосомы,
перестальтика, экскременты...
— Ты это всерьез? — спросил я хрипло.
— Как бог свят! — ответил он и захохотал.
Он всегда смеялся неприятно, но на этот раз хохот был
просто отвратительным.
— Тем хуже для тебя,-- сказал я.
— Почему? — спросил он.
В стеклах очков отражался закат солнца, и я вместо зрачков
видел багровые блики. На миг ситуация оказалась знакомой. Но
тогда меня звали Фаустом, а его... его тоже звали иначе.
— Почему? — повторил он вопрос.
— Потому, что ты получишь то, что заслуживаешь,-- ответил
я зло.
Он позвонил через неделю. Голос показался мне
взволнованным. Когда срочно попросил приехать, я поколебался,
но не поленился одеться и выйти на улицу в слякотную погоду,
хотя все еще не остыл от злости.
Едва я вошел в зал машинных расчетов, Олесь протянул
длинную ленту с крохотными дырочками.
— Что это? — спросил я сердито. Никому не нравится, если
его тычут носом в собственное невежество, к тому же момент не
слишком подходил для шуток.
Но Олесь не шутил. Он спохватился и сказал:
— Ах да, ты не знаком с двоичным кодом... Это адрес.
Один-единственный. Она выдала его сразу после твоего ухода. Ты
еще фыркал на лестнице, как рассерженный кот, а я уже держал
это в руках.
— И что тебя тревожит?
Я оглянулся. Старое кресло стояло на прежнем месте. Это
немного примирило меня, и я опустился на мягкое сидение.
— Понимаешь... Все получилось несколько иначе. Во-первых,
я полагал, что "Алкома" выдаст несколько адресов. Таким
образом, у меня осталась бы хоть какая-то свобода выбора.
Во-вторых, я сразу же написал письмо. Объяснил незнакомке, что
и как...
— Ну и...? — подтолкнул я, ощущая нарастающее волнение.
— Вот тебе и "ну и",-- сказал он сердито.-- Взгляни.
Он протянул еще один листок. Я покосился на бумажку
подозрительно, но это был простой бланк телеграммы. Там стояло
всего два слова: "Еду. Ива."
— Красивое имя,-- сказал я примирительно.-- Оригинальное.
Ни разу не встречал.
— При чем тут имя? К тому же на телеграфе наверняка
перепутали. Скорее всего Ева или Ира.
— Или Ида...
— Да перестань ты с именами! Она вот-вот явится!
Он смотрел растерянно, за толстыми стеклами его очков
беспомощно мигали покрасневшие глаза. Тонкие пальцы ерошили
остатки шевелюры. Я невольно ощутил злорадство.
— Решительная девушка,-- сказал я.
— Очень решительная! А я хотел постепенно. Познакомиться
сначала. Словом, чтобы все было как положено...
В этот момент раздался стук в дверь. Олесь вздрогнул и
побледнел. Я ощутил, что сердце забилось намного быстрее.
— Это она,-- прошептал он.
— Может кто-нибудь по делу? — предположил я
неуверенно.-- Твой шеф?
Он отрицательно покачал головой и обречено двинулся к
двери. Я с замиранием сердца следил за его скованными
движениями. Вот он взялся за ручку...
В коридоре стояла девушка. Некрасивая, сутуловатая, с
короткими волосами мышиного цвета.
— Ива,-- сказал он нерешительно с полувопросом.
— Нов! — сказала она. Голос у нее был резкий, без
привычной женской мягкости.
Они одновременно протянули друг другу руки. И в момент,
когда вытянутые кончики пальцев коснулись друг друга, вспыхнуло
ослепительное сияние! Я отчетливо видел огромную искру,
проскочившую между руками. Как молния, как ослепляющая дуговая
сварка! Они изумленно и радостно смотрели друг на друга. Он уже
был рослым, стройным и широким в плечах, с красивыми
мужественным лицом языческого бога. Она порывисто вложила
прекрасные ладони в его сильные пальцы. Ее темные бездонные
глаза сияли, как два солнца.
У меня под ногой хрустнули стекла его очков. В зале
полыхал белый плазменный огонь, немыслимое пламя звездных недр!
Почти теряя сознание от потрясения, я взглянул на панель. Все
приборы кричали о чудовищно высоком уровне энергии. В помещении
явственно сгущались могучие силовые поля. Пространство-время
начинало деформироваться.
— Гинандроморфы! — вскрикнул я в ужасе.-- Народ, мощи
которого страшился сам Зевс!
Я вспомнил древнее прекрасное сказание о людях прошлых
времен, перед которыми трепетали боги-олимпийцы. Чтобы лишить
их-- силы, громовержец разорвал их пополам и разбросал по всему
свету. С тех пор, лишенные своей прежней мощи, половинки ищут
друг друга, ошибаются, снова ищут, опять ошибаются, и в
конце-концов смиряются, ибо жизнь коротка...
Могучие и красивые титан и титанида счастливо смотрели
друг другу в глаза.
МЕТАСТАБИЛЬНОСТЬ
Она стояла на том же месте, как и в предыдущие дни.
Маленькая, худенькая, с длинной гривой черных волос цвета
воронового крыла. За последние три-четыре дня она, как заметил
Александр, заметно похудела. На ее бледном личике крупные глаза
казались совсем огромными. "Глаза на ножках", подумал он с
сочувствием.
Он заскочил в ближайшее кафе. После работы всегда хотелось
зверски есть, а дома его ждали только консервы да полголовки
засохшего сыра. Здесь же по крайней мере можно выпить стакан
горячего кофе, съесть пару сарделек с булочкой.
За дальним столиком расположился Дмитрий, его коллега по
лаборатории. Элегантный плащ он повесил на спинку стула, чтобы
не испачкать, галстук слегка расслабил и даже расстегнул
верхнюю пуговицу на рубашке. Самый красивый мужчина в
институте, разносторонний спортсмен, охотник, игрок сборной
страны по бриджу. Но для Александра было важнее, естественно,
что товарищ по работе обладает острым целенаправленным умом,
всегда четко знает, какое направление в работе выбрать в данный
момент из сотни равноценных и потому почти никогда не
оказывается в тупике. Его мозг не знал усталости. Он мог
шестнадцать часов подряд биться над сложнейшей проблемой, затем
ночь сидеть за шахматами, а с утра браться за самые запутанные
задачи.
Александр взял кофе с сардельками и булочкой и
присоединился к Дмитрию. Тот был насуплен и, против
обыкновения, ел молча. Александр расправился с первой
сарделькой и тут заметил через окно одинокую фигурку. Девушка
сиротливо шла от института. Ее голова была опущена, спина
горбилась. Она походила на маленького обиженного муравья из
детского мультика.
— Не дождалась,-- сказал Александр сочувствующе.-- Жаль.
Интересно, кого бы это?
Дмитрий посмотрел на него подозрительно. Александр
простодушно любовался тонкой фигуркой.
— Она ждала меня,-- ответил Дмитрий коротко.
— Тебя? — удивился Александр.
— Меня. Что тут странного?
— Да нет, ничего. А почему ты не вышел?
Александр пожал плечами. Девушка была уже далеко, наконец
скрылась за поворотом.
— Не захотел.
— А почему ей так прямо не сказал?
— Говорил.
— И что?
— Как видишь.
Они помолчали. Александр позавидовал умению товарища
очаровывать женщин. Где он не появится, красивая половина
человечества не сводит с него глаз, старается понравиться.
— Здорово она к тебе привязалась.
— А, привязалась! Просто причину отыскала.
— Какую?
— Вескую, по ее мнению. Думает, что заставит этим
жениться.
— Ух, ты... Быстро ты с ними...
Дмитрий не ответил, только пожал плечами. Дескать лишний
вопрос. Мы не дети, должны понимать друг друга.
На другой день Александр пришел на работу не выспавшийся,
к тому же опоздал. Вчера вечером домашние затеяли эксперимент с
изучение иностранного языка в состоянии гипнотического транса.
Лариса промучилась с ним до утра, пытаясь вогнать в
гипнотическое состояние, и в результате чего он отправился в
институт, так и не сомкнув глаз, и опасаясь, что забыл те
слова, которые изучил еще в школе по нормальному методу.
Дмитрий чисто выбритый и подтянутый, в аккуратно
отутюженном халате сидел за их общим письменным столом. Перед
ним как и во все предыдущие дни громоздилась целая кипа книг,
журналов, рефератов.
— Послушай,-- сказал он оживленно, едва Александр вошел в
лабораторию,-- вот еще интересное место: "... и крикнул Ватину
страшным голосом, и обернулись на его крик враги. А увидев
могучего демона, обратились в камень..." И здесь то же самое!
Сначала увидели, так сказать, лишь потом превратились в камень.
Не от заклинаний, а от внешнего, так сказать, облика
перципиента.
— Здорово,-- согласился Александр. У него раскалывалась
голова.-- В нартском эпосе тоже есть похожее сказание. Гунда и
Нартгжоу превращаются в камень, а еще герои многих крымских
сказаний...
— Жена Лота,-- подсказал Дмитрий.
— Даже и она обратилась в соляной столб от одного вида
страшного зрелища, а не от каких-нибудь проклятий! Словом,
древние источники дают достаточно материалов для подтверждения
нашей версии. Теперь осталось найти этот компонент...
— Легко сказать: найти! — желчно усмехнулся Дмитрий.--
Как будто мы не ищем все эти шесть лет! С того дня, как была
основана лаборатория.
— У тебя есть таблетки от головной боли? — спросил
Александр.
— Откуда? — удивился Дмитрий.-- У меня ничего не болит,
дружище.
— Ладно... Побудь и за меня, схожу в медпункт.
Вернулся Александр чуть посвежевший, хотя непрестанная
зевота грозила вывихом челюсти. Головная боль уже почти стихла.
— А твоя девчонка снова торчит у входа,-- сообщил он.
Дмитрий недовольно поморщился.
— Брось о ней, слышишь? Ее время прошло. Пора бы понять,
что я... ну, словом, не желаю.
— Гм... А как же насчет старомодной порядочности?
— Ты же сам сказал, старомодной. Я же человек
современный. Не желаю связывать руки.
— Ладно-ладно, дело ваше. Кстати, вот еще пример: Медуза
обращала в камень тоже одним своим видом, а не проклятиями.
— Есть, сгодится. И тоже эта версия подтверждает гипотезу
о метастабильности человеческого организма. Кто-то или что-то
способно нарушить в человеке эту структуру и перестроить ее
совершенно иным способом. Но что?
Он зло оглянулся на прекрасное оборудование лаборатории.
Две современных ЭВМ, вибростенды, центрифуги, сотни других
приборов и установок — увы, не приблизили к разгадке проблемы
ни на шаг. Другие группы, которые поставили себе задачи
попроще, давно уже справились с темами, теперь успешно
разрабатывают другие, тоже в пределах здравого смысла. А они
выдвинули гипотезу о нестабильности структуры человека и вот
уже шесть лет пытаются подобрать к ней ключ. При благоприятном
решении перед человечеством откроется заманчивая перспектива...
Человек сможет тогда перестраивать свой организм произвольно!
— Слушай,-- предположил Александр нерешительно,--
летаргия, амбивалентность, проекция... Они тоже результатов не
дали. А нет ли связи с такими понятиями, как... совесть,
порядочность? Погоди, это не так уж дико! Мы всегда
рассматривали этих превращальщиков в камень как обязательных
носителей зла, а всегда ли так? Вон даже Медуза, по
исследованиям Голосовкера, была юной прекрасной титанидой,
самой красивой на земле, ей завидовала сама Афина! Именно Афина
подбила Посейдона, который, превратившись в коня, гнусно
овладел спящей Медузой... И у той от омерзения и ненависти в
глазах появилась такая тоска, что всякий, на кого она смотрела,
превращался в камень!
Данил Данилович, их коллега за соседним столом,
прислушался, подтвердил:
— И я читал. Это самые старые мифы, забытые уже при
нашествии данайцев. А потом память о прекрасной титаниде
забылась, а остались слухи о злобной женщине со змеями на
голове...
Дмитрий, скептически улыбаясь, сказал:
— Сперва дайте мне параметры совести. Что такое
вытеснение или интериоризация — я могу описать. Дайте мне
формулу порядочности, и я тут же ставлю опыт.
В обед сотрудник из соседней лаборатории сказал, пока
стояли в очереди с буфет:
— Рискуете, братцы... Все, что изобретается, легче
обратить для разрушения. Атомная энергия, например... Пока
научитесь делать людей оборотнями, сколько их превратите в...
боюсь сказать, во что. Ломать легче, чем строить.
— Рискуем,-- согласился Дмитрий.-- Однако, вся наша жизнь
— риск. Сейчас же, как мне кажется, при нашей нервной
сумасшедшей жизни с ее бешенным ритмом... все больше вокруг
метастабильных людей! Все мы в той или иной мере нестабильны.
Малейший толчок — и с нами черт те что делается...
Перед концом работы в лабораторию заглянул Макар
Макарович, проныра из зала машинных расчетов.
— Дмитрий Львович,-- сказал он, интригующе улыбаясь,--
вас дама ожидает... Симпатичная такая... Ай-яй-яй!.. Конечно,
быль молодцу не в упрек, но вы уж совсем законспирировались...
Дмитрий побелел от ярости.
— Послушайте,-- сказал он свистящим шепотом.-- Скажите
этой даме, пусть убирается к такой матери! А то позову милицию.
Свинство, уже и на улице проходу нет!
— Дмитрий Львович, как можно...
— К такой матери,-- подтвердил Дмитрий мрачно.-- Не
забудьте!
Макар Макарович исчез. Александр осуждающе покачал
головой.
— Зря ты так... Явно же не просто так... И ты любил, и
она же не зря так...
— Заткнись,-- прервал Дмитрий резко.
И вдруг дверь лаборатории резко распахнулась. На пороге
стояла та самая девушка, "глаза на ножках". Ее лицо пылало
гневом. Она шагнула вперед, прежде чем растерявшийся Дмитрий
успел подняться с места. Пальтишко ее распахнулось, бледное
лицо разрумянилось. А глаза... В них была боль. Всесокрушающая,
черная...
Александр хотел что-то сказать, но язык прилип к гортани.
Он разом понял причину нарушений метастабильности. Для этого
стоило только взглянуть ей в глаза.
А ее страшный взгляд был направлен на Дмитрия. Ее черные
волосы развивались вокруг бледного лица, придавая странно
знакомое сходство... С кем?..
Она все сильнее и сильнее вонзала взгляд за спину
Александра. Тот отступил на шаг, удивляясь, почему друг
внезапно замолчал.
И пальцы его наткнулись на еще теплый камень.
СТРАННЫЙ МИР...
Длинная ящерица грелась на пригорке. Я уже начал осторожно
приближаться к ней, держа сачок наготове, как вдруг сверху в
просвет между деревьями скользнул белый блестящий диск и грузно
опустился среди цветов.
"Летающее блюдце" — понял я, все еще держа сачок
наготове. "В лесу... Может, тоже редких ящериц ловят? Вот бы
влезть к ним, полетать по другим мирам!"
Дверца раскрылась, на траву выпрыгнули два зеленых
человечка. Первый раскрыл рот и сразу затараторил:
— Какие краски, какой вид!.. А фауна, а флора!
Бесподобно!!!
— Сумел, старик,-- отозвался второй,-- ничего не
скажешь... Лебединая песня. А какие изумительные растения
измыслил!
Я сидел за кустом удивленный, что все понимаю. Правда, я
точно так же восхищался природой и потому в конце концов решил,
что ценители прекрасного всегда друг друга поймут, даже если с
разных планет, язык прекрасного у них один.
Оба существа, восторженно вереща, расползлись в разные
стороны, осматривая каждый камушек, каждую травинку. Скоро один
удалился за пределы слышимости, а второй пошел на четвереньках,
рассматривая букашек, и скоро оказался перед кустом, где
прятался я.
Видя, что он вот-вот боднет меня, а потом еще вдруг помрет
с перепугу, я приподнялся и сказал очень вежливо:
— Здравствуйте, не правда ли чудесный день?
Зеленый человечек вздрогнул, затравленно оглянулся в
поисках блюдца, но оно оказалось за моей спиной.
— Здравствуйте! — пролепетал он,-- а в-в-вы кто?
— Человек,-- ответил я.-- Хомо сапиенс. Хомо хабитулус. И
еще человек, которому нужно знать, почему вы здесь очутились?
Он испуганно косился на мое лицо, которое должно было
казаться зверской рожей, ибо мои худые бледные руки рядом с его
лапками выглядели лапищами лесной гориллы. Когда я улыбнулся,
он задрожал при виде моих зубов:
— Не ешьте меня! Я все скажу!
— Давай, говори,-- согласился я и улыбнулся шире.
— Нас здесь много,-- пролепетал зеленый человечек.-- Вы
даже не представляете, сколько кораблей кружит вокруг вашей
планеты! А сколько еще висит в длиннющей очереди, что тянется
на три мегапарсека... И билеты стоят бешеные деньги.
Я удивился:
— Но почему к нам такой пристальный интерес?
Зеленый человечек опасливо оглянулся по сторонам,
зачем-то заглянул в мышиную норку и только тогда прошептал,
вытянувшись ко мне на цыпочках:
— Дело в том, что ваш мир... не отредактирован!
— Как это? — не понял я.
— Дело в том,-- терпеливо объяснил зеленый человечек,--
что у нас искусство не бесконтрольно. Оно должно работать,
служить обществу. На творцах гигантская ответственность!
Поэтому любое произведение обязательно проходит через
художественный совет. Если Совет примет, то после тщательнейшей
редакции выпускает в гигамир! Но обязательно, после самой
тщательнейшей редакции!
— Но как же...
— Совпали редчайшие обстоятельства. Во-первых, творец был
немолодой и весь заслуженный с головы до пят. Во-вторых,
редактрисса попалась молоденькая и робкая: не решилась править
великого, чьи про...
