Юрий Никитин. Человек, изменивший мир
страница №6
...-- Что? — сказал он потерянно.Сильный и всегда уверенный, ни разу не дрогнувший даже
перед чудовищными квазирастениями Темного Мира, он впервые не
знал, что делать.
— Брек Рот,-- повторила она,-- нам остается только ждать.
— Ждать?
— Да. Я понимаю тебя... Я счастлива. Я люблю тебя, но
люблю и будущего ребенка. Прости, мой повелитель, но я и сейчас
не знаю, кого люблю больше.
Он вздохнул, судорожно прижал ее голову к своей груди. Эли
закрыла глаза и затихла.
С каждым днем он находил в ней что-то новое. Он выполнял
все ее желания, старался предугадать возможный каприз, а их
было много. Будущий ребенок с каждым днем становился
требовательнее. Эли вдруг принималась грызть молодые веточки,
глотала известняк, однажды пила кислоту в немыслимых для
организма концентрациях...
И вот его весна кончилась.
Эли увезли в Дом Окончательной Метаморфозы.
Он два дня метался затравленным зверем по комнате, потом
выскочил на улицу. Вдоль проезжей части неслись колеблющиеся
воронки перегретого воздуха, на площади вздымалось сухое марево
горячей пыли. От металлических деревьев падали призрачные тени:
летом по небу метались три-четыре солнца. На улицах пусто,
редко кто выйдет в такую жару на открытое место.
Брек Рот шел посреди дороги. В зоне Огненного Пояса было
жарче, к тому же здесь нет прыгающих ядовитых растений... но
есть страшное многоэтажное здание, к которому он приближался с
каждым шагом, — Дом Окончательной Метаморфозы!
Он, замедляя шаг, прошел вымощенную камнем площадь. Сердце
стучало часто. Дом вырос, занял половину неба, заслонил собой
весь мир.
Ворота распахнулись только к концу дня. Брек Рот ринулся
вперед. Навстречу. двигалось около сорока женщин с детьми на
руках. Странно, только у двух-трех лица казались опечаленными,
а ведь им всем придется вживаться в мир заново. Правда, Город
взял на себя заботу о матерях, отныне каждая имеет свой дом и
средства к существованию...
В переднем ряду матерей шла приземистая тяжелая женщина с
орущим младенцем, далее — жгучая брюнетка с подчеркнуто прямой
спиной и горделивой походкой, рядом держалась бледная белокурая
девушка, смутно напоминающая Эли, а крайней шла миниатюрная
рыжеволосая женщина с не по росту огромным свертком в руках...
Брек Рот всмотрелся в них, впился взглядом в следующий
ряд, в следующий... Женщины, много женщин, все чужие женщины!
Он чувствовал к ним непривычное сострадание, словно все они
были его младшими сестрами, которых надо защищать, но глаза все
отыскивали и отыскивали ее, единственную...
Кто-то взглянул сочувствующе, и тут Брек Рот снова
посмотрел на брюнетку: Та двигалась уверенно, стройные ноги
легко несли гибкое плотное тело. На прямую спину ниспадает
роскошная черная грива великолепных волос, черные миндалевидные
глаза выглядят глубокими и загадочными, губы — вызывающе
яркими и припухшими...
И вдруг черты незнакомого лица словно растопились. Брек
Рот в немыслимом озарении увидел другим зрением, внутренним, о
каком никогда и не подозревал, да и от других не слышал --
увидел Эли...
Он облизал пересохшие губы, негромко позвал:
— Эли!
Брюнетка чуть повела глазами, но продолжала идти вместе со
всеми. Брек Рот догнал ее, пошел рядом.
— Эли, — повторил он, — я узнал тебя.
Брюнетка молча двигалась вместе с остальными матерями. Ее
тело было как жидкий огонь, смуглая кожа резко контрастировала
с бледностью женщины, что шла рядом.
— Эли, — сказал он настойчиво. — Я узнал тебя!.. Я
узнал тебя, понимаешь?
Она повернула к нему лицо, и он увидел, что румянец
сменился бледностью. Вдруг из ее изумительных глаз брызнули
слезы, она свободной рукой обхватила его за шею.
— Брек Рот, — сказала она со вздохом, — ты все-таки
узнал меня... Ты узнал!
— Узнал, — повторил он. — Пойдем домой. И больше сюда
— ни ногой!
Она остановилась, пораженная:
— Ты... ты берешь меня с собой?
Матери молча обтекали их с обеих сторон, вскоре они
остались одни.
— Конечно, — выдохнул он.
— Но я... другая.
— Нет.
— Другая, Брет Рот.
— Нет!
— Я думаю иначе, чувствую иначе...
— Я знаю, что ты моя прежняя Эли.:
Ее слезы мгновенно высохли. Брек Рот взял завернутого
младенца, другой рукой подхватил ее под руку. Он все еще не
решался как следует взглянуть ей в лицо.
В первый же день Эли перестроила квартиру, полностью
заменила мебель, перекрасила стены и потолок в яркие цвета.
Свои любимые сентиментальные романы с недоверием повертела
перед глазами, затем с отвращением швырнула в утилизатор.
Быстрая в движениях, веселая, она невзлюбила торчать дома,
и Брек Рот вынужденно таскался с нею по Городу, посещал
выставки, аттракционы, спектакли, соревнования, увеселительные
заведения, бывал в гостях — Эли заводила знакомства мгновенно,
— узнал жизнь Города доскональнее, чем когда-либо.
Странное дело, ему с Эли было уютно и весело в
ресторанчиках, куда брезговал заходить раньше, на выставках
узнал немало интересного, вплоть до бескровных способов
сдерживания квазирастений на Рубеже — Эли таскала его и в
технические салоны, — а новые знакомства вовсе не оказались
обременительными: Эли чутьем находила веселых и вместе с тем
достойных людей, среди которых оказалось несколько
высокопоставленных ученых, деятелей Расширения.
Даже любовь для него открылась с неожиданной стороны...
И жил он в новом мире, жил в незнакомом знойном лете, но
однажды острое чувство утраты заставило сказать:
— Один ребенок... А если с ним что-либо случится? Я
потеряю шанс на бессмертие. На это не имею права... За мной --
тысячи поколений! Каждый из предков оттачивал мысль и
тренировал тело, чтобы послать в будущее достойного
представителя вида. Я не имею права ставить под удар эстафету
поколений...
В ее глазах блеснула искорка. Через месяц он увидел
красные и желтые пятна на ее чистом лице. Он закусил губу,
побледнел. Она со вздохом сжала ему пальцы:
— Ты не ошибся...
Спазмы сжали ему горло. Он передохнул с трудом, сказал
тяжело:
— Но ведь так... я тебя потеряю.
Она мотнула головой. В широко расставленных и темных, как
лесные озера, глазах сверкнул огонек не то отчаяния, не то
вызова.
— Мы и так перехитрили судьбу! Мы ведь были вместе
снова... Не отчаивайся. Я люблю тебя, но это... жизнь, Брек
Рот. Не всегда такая, какой нам бы хотелось.
Он потрогал ее пышные волосы, склонился поспешно над ее
лицом, чтобы она не увидела его покрасневшие глаза. Сердце
сжало болью, и он знал, что отпустит не скоро. Если отпустит
вообще.
Когда он вез ее в Дом Окончательной Метаморфозы, холодный
ветер гнал по дороге желтые листья.
Пришла осень.
Он ухитрился взобраться по вертикальной стене, заглянул в
зал. Ни одна из женщин не смотрела в его сторону: все стояли
лицом к руководству Города, тот в этот момент напыщенно говорил
о великом вкладе в дело Расширения... Брек Рот висел на
кончиках пальцев, чувствуя, как немеют фаланги, с отчаянием
шарил взглядом по женским лицам. Ни одна не походила на Эли. Ни
на хрупкую и робкую, ни на страстную и жаркую. Даже отдаленно
не походит!
Он спрыгнул, больно ушиб колено и, прихрамывая, заспешил к
воротам. Вскоре массивные засовы загремели, тяжелые створки
медленно пошли в стороны, донеслись приглушенные расстоянием
звуки старинного гимна.
Через ворота выходили женщины. У каждой на руках покоился
аккуратно спеленатый ребенок. Все безучастно обходили Брека
Рота, который метался, хромая, с надеждой заглядывал в
спокойные лица.
И вдруг словно кто-то толкнул его в спину. В сторонке к
стоянке экипажей шла русоволосая женщина с крупными ясными
глазами. Движения ее казались слегка замедленными, вся фигура
излучала покой, тепло и ласку.
— Эли!
Он сглотнул и снова крикнул:
— Эли!!!
Женщина спокойно протянула ему руку и сказала просто:
— Ты снова нашел меня, Брек Рот...
— Я нашел тебя, Эли!.. И, клянусь, никогда не отдам.
Ее большие ясные, как день, глаза спокойно встретили его
полубезумный взгляд, прошлись по бледному измученному лицу.
— Брек Рот, — сказала она и повела ладонью по его
небритой щеке, — я совсем другая.
Он задохнулся от неожиданной ласки. Знал, что женские руки
могут быть нежными и трепетными, узнал и то, что могут быть
горячими и страстными, но что могут бить такими ласковыми и
успокаивающими...
— Ты моя Эли!
— Нет, Брек Рот. Ничего общего. Я не понимаю, как можно
было целыми днями носиться по выставкам, смотрам,
соревнованиям, презираю ее взбалмошность, осуждаю визгливое
веселье... Извини, но я совсем другая. Ну а девичество вообще
помню как смутный сон.
— Ты любишь меня? — спросил он с надеждой.
— Да, — ответила она так же просто, — я люблю тебя.
Он взял у нее из рук ребенка и подозвал экипаж.
Брек рос и воспитывался без матери, как и положено
будущему Покорителю Диких Земель, потому не знал материнской
заботы, но сейчас в свои тридцать три года впервые ощутил уют,
ласку... Эли прекрасно готовила, и он впервые обнаружил с
изумлением в ежедневном поглощении пищи иные достоинства, кроме
зарядки калориями.
В костюмах, которые связала Эли, он готов был и спать,
настолько нравились, но для сна она приготовила другие,
восхитительно мягкие и неправдоподобно удобные одежды. По
комнате ползали два маленьких веселых человечка, приставали,
требовали внимания, но — странное дело! — возле них отдыхал
еще больше.
Даже мебель она заменила полностью, стены выкрасила в
мягкие спокойные тона. Он чувствовал, что в этой его квартире
он впервые по-настоящему отдыхает, с души спадает корка
усталости, раздражения, приходит блаженный покой.
Не скоро появилась тревожная мысль, но однажды повертелась
на языке и сорвалась:
— У нас двое детей... Нас двое, и мы дали двоих. Увы, не
все доживают до брачного возраста, не все из добивших женятся,
не у всех женившихся бывают дети... Нужно хотя бы троих детей
на семью, чтобы население не уменьшалось. Клянусь тебе, Эли,
это в последний раз!
Она обняла его, ее губы были мягкими и теплыми.
— Меня убеждать не надо. Сама любовь — порождение этого
инстинкта. У нас будет третий ребенок, Брек Рот.
Вскоре лицо ее покрылось красными пятнами. В оставшиеся
дни она заботилась о его будущей жизни... Чтобы ему было удобно
с последующей женщиной. Кем бы она ни была. Эта новая черта ее
характера потрясла его, заставила выскочить из дома, пряча
покрасневшие глаза, где стояли слезы. Если в первый раз она --
впрочем, она ли это? — готова была умереть вместе с ним, во
второй раз — красиво погибнуть за него, то сейчас
самоотверженно заботилась о его будущей жизни...
И снова боль сжала ему сердце. Какой она будет? Останется
величавой красавицей Севера или вернется к прежнему состоянию
знойной южанки? Превратится в робкую девчонку, которую привел в
дом, даже не спросив ее имени? Или характеры сольются? А может,
откроются совершенно неведомые тайники женской души?
Когда он вез ее в Дом Окончательной Метаморфозы, подул
ледяной ветер, и с неба сорвались первые снежинки.
Наступила зима.
ЭСТАФЕТА
Когда Антон, насвистывая, вошел в свою комнату, оператор
сразу же усилил освещение и включил его любимую мелодию.
— Полезная машина,-- Антон ласково похлопал по стене в
том месте, где должен был находиться оператор,-- только что нос
не утирает.
Крошечный пылесос и полотер бросились подбирать комочки
грязи упавшие с ботинок, пыль с пиджака. Дубликатор подхватил
сброшенную рубашку и туфли и тотчас же смолол их.
Антон выключил вспыхнувший было глазок гипновизора:
— Нет, сегодня зрелищ не будет. Будет работа, и на этот
раз все придется делать самому.
Он давно собирался заняться перестройкой дома, но
отсутствие свободного времени, а то и просто лень всегда
мешали. Наконец его дом, выстроенный еще пять лет назад, стал
казаться допотопным чудищем по сравнению с соседними, которые
обновлялись и перестраивались по нескольку раз в год.
Оттягивать дальше было просто невозможно, и Антон, решившись,
почувствовал облегчение, словно уже сделал половину.
Полотер надраил пол, где прошелся Антон, и хотел было
юркнуть в свою щель, но Антон ухватил его за усик и швырнул в
дубликатор. Полотер только пискнул, за ним полетел пылесос,
затем Антон, кряхтя, поднял японскую вазу и тоже опустил ее в
дробилку. С картинами было сложнее: полотна пришлось скомкать,
а раму из черного ореха сломать, иначе они не влезали в
дубликатор, зато голова Нефертити прошла в отверстие свободно.
Передохнув, Антон отнес несколько изящных раковин из атоллов
Тихого океана.
Когда в комнатах остались одни голые стены, он захватил
альбом с трехмерными фотографиями новых домов, который ему
вчера прислали по телетрансу, дал команду на разрушение и
вышел.
Пока стены плавились и застывали белой пластмассовой
лужицей, он внимательно перелистал альбом. Все-таки здорово
изменилась архитектура за последние пять лет. Ни одного
знакомого силуэта. Взять, к слову сказать, дома соседей. Почти
не отстают от новейших форм! Недаром коллеги подтрунивали над
его спирально-эллиптическим домом, а ближайший сосед вызвался
лично посдирать светящиеся ленты со стен и повытаскивать штыри
башенки.
И все-таки, сколько Антон ни листал альбом, ни один из
проектов как-то не лег на душу. Даже почему-то стало жалко
сломанного дома. Он еще раз перелистал альбом, на этот раз с
конца. Новые проекты вызывали внутренний протест, Антону
казалось, что архитектору на этот раз изменило чувство меры,
это не тряпки в конце-концов, когда какую только гадость не
напяливают. В доме все-таки жить.... Его старый дом был проще,
уютнее и солидней.
На улице становилось холодно. Антон вышел в безрукавке и
шортах, ветер постепенно давал о себе знать.
Постояв в нерешительности, он швырнул альбом в дубликатор:
— Восстановить все как было.
Через полчаса он вошел в дом, избегая прикасаться к еще
горячим стенам. На экране дубликатора красный огонек сменился
зеленым, и Антон распахнул дверцу. Оттуда в обратном порядке
посыпались восстановленные вещи, последним появился полотер.
В прихожей хлопнула дверь, по дереву застучали подкованные
бериллием сапоги.
— Привет троглодиту! — Аст в своих мерцающих тряпках был
похож на привидение из германского замка.-- Я думал, что ты
хоть сегодня перестроишь эту пещеру.-- Аст пошел к своей
комнате, притронулся к стене и тотчас отдернул руку.-- Ого!
Горячая!
Антон пожал плечами.
— Ты перестраивал? Но почему все по-прежнему?
— Не подыскал подходящей модели.
— Подходящей модели? — Сын все еще дул на пальцы.-- Да
они все подходящие, и чем новей, тем лучше.
— Мне так не кажется.
— Ты отстаешь от времени, отец! — Аст ушел в свою
комнату.
— Может быть,-- вслух подумал Антон.-- И черт с ним! Все
равно мой дом лучше всех.
Он вспомнил своего отца и засмеялся. Теперь он чуточку
понимает его — тот тоже не соглашался перестроить или обновить
свой дом. Антон, тогда четырнадцатилетний мальчишка, уговаривал
отца заменить хотя бы устаревший пенопласт виброгледом. В то
время появились первые громоздкие дубликаторы Д, но старик
отказался и от этого. Он к дубликаторам относился сдержанно,
хотя сам был одним из их создателей. Антон восторженно принял
Д-4; возможность дублировать любую вещь, кроме органики,
казалась чудом из чудес, и он не мог понять привязанности отца
к старым вещам. Какой скандал разыгрался, когда он сунул в
дубликатор нэцкэ и две лучшие фигурки из карельской березы,
которыми отец особенно гордился, так как вырезал их около двух
лет, а нэцкэ ценой невероятных усилий не то выменял, не то
просто выклянчил у какого-то известного японского
коллекционера.
Старик просто побелел, когда увидел на столе десяток
совершенно одинаковых нэцкэ, среди которых самый совершенный
анализ не нашел бы подлинную. Впрочем, теперь все они были
подлинниками. А вокруг этой кучки стояла добрая сотня фигурок
из карельской березы.
Антон тогда убежал из дому и долго шлялся по улицам,
ожидая, когда гнев отца утихнет, но трещина между ними
постепенно превращалась в пропасть, и через год Антон стал жить
отдельно. К тому времени они окончательно перестали понимать
друг друга. Отец отказался установить в доме
усовершенствованную модель Д-4.
Антон поселился в двухстах километрах от отца, дубликатор
ему не полагалось иметь до шестнадцати лет, и на первых порах
ему пришлось туго, так как он захватил из дома отца только
картину "На дальней планете", да и ту без спроса. Эту картину
отец особенно берег, но и Антон любил ее не меньше. Черное
небо, серебряная ракета на багровой земле и яростное лицо
звездолетчика в термостойком скафандре. А вдали похожий на
мираж огненный город какой-то немыслимой цивилизации!
Он редко бывал у отца, вдали от него женился и вырастил
Аста.
С тяжелой головой Антон поднялся по звонку оператора и
пошел в столовую. Из своей комнаты вышел, не глядя на него,
Аст. Антон придвинул к себе соки и груду витаминизированных
ломтиков, приготовленных киберповаром по указанию киберврача.
Аст брезгливо посмотрел на тарелку отца и принялся за свою
протопишу. Антон, в свою очередь, старался не смотреть на
отвратительное желе на тарелке Аста. Так в молчании прошел весь
обед. Далеко не первый такой обед.
И снова Антон вспомнил отца. Точно так же держались и они
перед окончательным разрывом.
После обеда Антон долго лазил в мастерской, гремел давно
заброшенными инструментами, пока не отыскал коробку с
гравиопоясом. Это чудесное достижение науки и техники появилось
всего пятнадцать лет назад как окончательная победа над
гравитацией, но быстро устарело, уступив место телепортации.
Антон обхватил тяжелым поясом талию и обнаружил, что он не
сходится на целое звено. "Кажется, начинаем толстеть". Он
обеспокоено потрогал складку на животе. Нужно вставить новое
звено, тогда пояс сойдется, заодно увеличится и
грузоподъемность...
Дубликатор выбросил из окошка гравитационное колечко, и
Антон пристегнул его к поясу.
До Журавлевки было далеко, пришлось взять обтекатель.
Антон поправил пояс и взвился в воздух. С высоты птичьего
полета город оказался красивее, чем ожидалось.
Антон распахнул обтекатель, укрылся за ним от
пронизывающего ветра и взял курс на восток. Иногда ему
попадались фигуры таких же путешественников, кое-кто обгонял
его, но большинство летело к югу. Антон поджал ноги и увеличил
скорость. Теперь встречные фигуры проносились как призраки, но
Антон успел разглядеть, что все пилоты его возраста и старше.
Ну, это естественно. Антон невесело улыбнулся. Молодежь
предпочитает пользоваться более скоростными средствами
передвижения.
Подлетев к Журавлевке, он основательно замерз, стуча
зубами, опустился возле знакомого дома и снял пояс.
По-видимому, отец не перестраивал свой дом ни разу. Антон
огляделся. Да, все точно так же, только цветов вокруг дома
стало значительно больше; вероятно, отец отдает им все свое
время.
Антон поднялся по настоящим деревянным ступенькам и едва
не стукнулся лбом о дубовую дверь, которая и не подумала
открыться. Пришлось шарить по двери в поисках примитивного
электрического звонка — отец так и не поставил в дверях
фотоэлемент. Предупредив отца звонком, Антон распахнул дверь и
шагнул в прихожую. Пол, как и большая часть мебели в доме, был
сделан из натурального дерева.
— Можно? — он потянул дверь за медную(!) ручку.
— Можно,-- прогудел откуда-то слева бас.-- Кого там черти
несут в такую рань?
Антон зашел в столярную мастерскую. Навстречу поднялся
седой, но крепкий, атлетически сложенный старик. Он был в
рубашке из натурального материала.
— Антон,-- его мохнатые брови удивленно изогнулись,--
какими судьбами?
— Да вот соскучился,-- виновато развел руками Антон.
— Соскучился, говоришь? — сказал отец медленно.-- Ну
ладно, пойдем пропустим по маленькой с дороги, а то нос у тебя
стал совсем синий от холода. А потом ты расскажешь, что у тебя
новенького и почему ты вдруг соскучился обо мне.
Они прошли в гостиную. Антон с удивлением увидел целую
батарею бутылок с яркими этикетками.
— Ну, за встречу!
Антон глотнул содержимое своей рюмки и едва не задохнулся,
огненный ком встал в горле, потом медленно провалился в
желудок.
— Это же сокращает жизнь,-- наконец сумел он пролепетать,
с трудом сдерживая слезы.
— Зато придает ей остроту. Но не будем спорить,
усаживайся в это кресло, ты любил его раньше.
— Это то самое? — Антон погладил старые подлокотники.
Какое-то теплое чувство проснулось в нем при виде
поцарапанной ножки, по которой он часто стучал носком конька,
ожидая, когда отец позволит пойти на каток. "Старею",-- подумал
с грустью.
Старик нажал кнопку дистанционного пульта, и вспыхнул
экран телевизора. Не гипно-, не стерео-, не цветного.
Обыкновенный черно-белый экран. Двумерный. Антон не мог
оторвать взгляд от спины отца. На рубашке виднелись слабые
пятна кислоты — видно, старик еще возится в своей лаборатории.
А рубашку носит до износа. Его привычки ничуть не изменились. И
Антон почувствовал странное облегчение.
— Ты говорил, что твоего деда родители сами женили, без
его ведома?
— Ну в целом так,-- усмехнулся старик.
— И как... они?
— Да ничего, прожили счастливо. Раньше разводы были
редким явлением. Это уже в мое время, когда полная свобода,
когда почти всегда вопреки воле родителей. А, кстати, сколько
лет Асту?
— Четырнадцать.
Отец скользнул внимательным взглядом по лицу сына. Вот оно
что... Собираясь уйти из дому, Антон тоже советовался с отцом.
Но Антону было тогда пятнадцать.
— Он еще у тебя?
— Да.
— Значит, тебя потянуло вспомнить старое доброе время?
Отец засмеялся, показав крепкие натуральные зубы.
— Нам досталось ого еще как! Мы носились с самыми
сумасшедшими по тому времени идеями. И мы их осуществили. Но
если бы мы бросились завоевывать новые высоты (а мы бросились
бы завоевывать, не поставь природа предохранительный клапан),
то что бы получилось! Над нами висел бы груз готовых схем и
понятий, а это только тормозит! Для нового скачка — новое
поколение!
Старик остановился перед Антоном.
— Главное: какие у них идеалы? К чему стремится молодежь
сейчас?
Антон опустил голову. Он не знал. Старик прошелся по
комнате.
— Мы очень разные с тобой, но цель у нас одна. А как Аст?
У тебя есть с ним что-нибудь общее?
Антон еще ниже опустил голову.
— Не знаю. Я его иногда совершенно не понимаю.
Отец налил полные фужеры. На этот раз вино не показалось
Антону таким отвратительным. Старик угощал Антона натуральными
фруктами, и тот с наслаждением уплетал сочные яблоки и груши и
замечал, что непривычные аромат и вкус не вызывают неприятных
ассоциаций, как было принято думать в его время. Отец тоже
поглощал дымящиеся куски мяса и вареных раков, щедро приправляя
их соусом и запивая целыми водопадами столового вина. Старики
были не дураки поесть и выпить. Антон это теперь усвоил крепко.
Вино у отца было великолепное. Антон это понял, когда
старик раскупорил третью бутылку. Чувство тревоги рассеялось, и
он смирился с тем, что факел переходит в руки сына. Так ведь
положено. Все по законам природы.
Было уже поздно, когда он, попрощавшись с отцом, соединил
пластины гравиопояса.
Антон поднялся в гостиную и остановился. Что-то в доме не
так, чего-то не хватало.
Вдруг стена слева от него засветилась. Антон посмотрел и
все понял. Ну что ж, этого и следовало ожидать. Не вечно же ему
быть молодым. Если он замедлил темп жизни, то это еще ничего же
значит. Есть молодые и сильные руки, которые понесут факел
дальше.
А по стене все бежали беззвучные слова: "...там я и буду
жить. Не беспокойся, я буду навещать тебя, но там я буду
чувствовать себя свободнее..."
И тогда Антон понял, чего не хватало в доме. Со стены
исчезла его любимая картина "На дальней планете".
ЧЕЛОВЕК, ИЗМЕНИВШИЙ МИР
Этот человек явно был нездешний. Он растерянно вертел
тощей шеей, старательно читал заржавленные таблички с названием
улиц, сверяясь с бумажкой.
Потом направился к его дому. Никольский не сомневался, что
к нему. Человек подошел и постучал в калитку. Еще одно
свидетельство, что пришел истинный горожанин. Абориген попросту
дернул бы раз-другой за ручку, а пес возвестит, что вот лезут
тут всякие, а я не пускаю. Стараюсь, значит. Если нет пса --
заходи во двор смело. В такую погоду хозяин обычно возится в
садике, собирает гусениц, поливает,
окучивает, подрезает, подвязывает — словом, занимается
повседневной работой фельдмаршалов-пенсионеров. А в окно стучи
не стучи, бесполезно. Со двора не слышно.
Никольский распахнул окно.
— Чем могу? — спросил он любезно.
Человек от неожиданности отпрянул. Это был маленький
старичок с желтым морщинистым лицом и оттопыренными ушами.
Видимо, он ожидал обычной реакции: кто-то где-то услышит стук,
но решит, что ему почудилось. После третьей попытки начнет
искать шлепанцы. Наконец подползет к окну, но не к тому. В
конце концов выяснит, кому, кого, зачем надобно, и только тогда
пойдет разыскивать Никольского.
— Так чем же смогу? — сказал Никольский еще раз, не
давая гостю опомниться.
— Вы Никольский? — спросил старик.
— Я Никольский,-- ответил Никольский.
— Писатель-фантаст? — уточнил старик.
Никольский поклонился. Может быть, это и есть слава?
Кто-то же должен приходить почтить его труды? Жаль только, что
женщины не читают фантастику. Поклонницы — это, вероятно,
терпимо...
— К вашим услугам,-- сказал он.-- Заходите. Да, прямо во
двор. Слева калитка. Кстати, вы в нее только что стучали.
Собаки нет. В самом деле нет. Ну хотите, забожусь?
Все-таки он вышел встретить и проводить в комнату
неожиданного гостя. Странно, почему это жители центральной
части города убеждены, что у них в каждом дворе сидит на
якорной цепи злющий кобель ростом с теленка.
— Садитесь,-- сказал он старику, показывая на
единственный свободный стул.-- Раздевайтесь. Можете повесить
вот сюда. Или сюда. Фантаст в моем лице представляет, как и его
жанр, большие возможности.
При постоянном бедламе в комнате, естественно, плащ можно
было вешать где угодно. Интерьер от этого вряд ли изменился бы
в худшую сторону. Однако, несмотря на такой радушный прием,
лицо посетителя оставалось скованным, даже напуганным, словно у
обиженного зайца из детской сказки. Казалось, что он вот-вот
скажет: "Может быть, я вам уже надоел? Может, мне уйти?"
Почтение так и светилось у
него в глазах.
— Меня зовут Леонид Семенович Черняк,-- представился
наконец старик с церемонным поклоном: он робко присел на
краешек стула и, не удержавшись, окинул комнату любопытным
взглядом, робко подвигался на краешке стула, почтительно
кашлянул и сказал: — Я страстный любитель фантастики.
Коллекционер...
"Ну и слава богу,-- подумал Никольский.-- Поклонник --
всегда приятно. Давненько жду поклонника. Надоело, когда каждый
постучавшийся спрашивает дорогу к ближайшей пивной или просит
разрешения воспользоваться туалетом. В другой раз только
соберешься обсудить с гостем мировые проблемы, а это,
оказывается, пришел управдом с требованием убрать конские
каштаны на его участке улицы. А то еще участковый прицепится с
требованием выдергать бурьян подле забора..."
— Кхм-кхм,-- сказал Черняк, и его запавшие глаза впились
в фантаста,-- еще раз прошу прощения, я оторвал вас от
работы... Тысяча извинений... Над чем, если не секрет, вы
работаете в настоящее время?
Несмотря на обыденность тона, а может быть, именно
благодаря ему, Никольский насторожился. Обычно задающие этот
тривиальный вопрос полагают, что приобщаются таким образом к
тайнам творчества, потом при случае хвастаются знанием
творческих планов знаменитости. Но у этого было иное выражение
лица.
"Постой, а может быть, ты из числа неудавшихся фантастов?
Есть у меня такие знакомые, есть. И немало. День и ночь строчат
"хвантастику", заваливают ею редакции, издательские столы.
Ответ им приходит стандартный... Да и какое может быть в этом
случае разнообразие ответов? Но писать не бросают. "Ведь
Никольского печатают. Правда, не иначе как по блату..." --
рассуждают горе-писатели. И никто из них не знает, что он
работает над каждым рассказом так, словно от этого зависит
существование всего человечества!
— Есть парочка завалящих идей,-- ответил он небрежно.--
Над ними и работаю.
— Завалящих?
Старик почему-то встревожился. Что случилось? Может быть,
он из числа тех графоманов, что охотятся за чужими идеями?
Бедолаги всерьез полагают, что вполне достаточно какого-нибудь
поворота старой идеи для написания рассказа. А ведь идея --
только ингредиент. А образы, мотивировка, характеры,
злободневность...
Никольский бодро прошелся по комнате, разминая кости и
давая посетителю возможность увидеть и по достоинству оценить
его плакаты на стенах. Особенно два из них. На стеллажах с
коллекционными книгами белел листок с корявой надписью: "Книги
домой не даются", а на противоположной стороне сразу бросалась
в глаза надпись: "Соавторы не требуются".
— Для меня это очень важно,-- сказал старик, и Никольский
с удивлением отметил упрямую нотку в голосе прежде робкого
посетителя.
— В самом деле?
— Это важно,-- повторил старик.-- Я обязан знать, над чем
вы работаете в настоящее время. И не только для меня важно. Для
всего человечества.
"Ух ты! — подумал Никольский.-- Но почему не для всей
Галактики?"
— Так что, если это не секрет,-- сказал старик
просительно.
— Тема рассказа проста,-- сказал Никольский медленно,--
очень проста. Над нашей грешной Землей нависает грозная
опасность. Вызвали ее люди. Каждый в этой, новой ситуации ведет
себя по-разному. Обнажаются характеры, выявляются истинные
отношения... В этом, собственно, вся соль рассказа...
— Действие происходит в наше время,-- спросил старик,
быстро.
— Да.
И старик начал бледнеть. Сначала кровь отхлынула от
дряблых щек, потом ушла со лба, четко выделились мешки под
глазами. Сразу подумалось, что он очень стар. Морщины на лице
стали до предела резкими, словно на бронзовой маска ацтека.
"Из-за чего так переживать?" — подумал Никольский с
невольной досадой.
— Вы злой гений! — сказал вдруг старик.-- Уничтожьте
рассказ, пока он не наделал беды!
— Ну вот, спасибо. Собственно, это даже комплимент.
Все-таки гений, а не бездарность. Хоть и злой.
— Вы все еще ничего не понимаете! — сказал старик почти
яростно.-- Идеи ваших рассказов осуществимы!
— Да? — сказал Никольский очень вежливо. Сам он был
уверен в обратном.-- Знаете ли, для меня главное психологизм,
философия, внутренний мир человека...
Черняк перебил:
— Помните рассказ "Я знаю теперь все!"?
Никольский кивнул утвердительно. Как же не помнить свой
собственный рассказ, да еще один из лучших. Некий чудак
проделал несложный опыт, который позволил ему видеть
интеллектуальную мощь мозга. Ходит теперь по улице и видит
ореол вокруг головы у каждого прохожего. И сразу ясно: кто
дурак; а кто гений. Рассказ в свое время наделал шуму. Все-таки
в нем в очень резкой форме говорилось, что не все иногда
находятся на своих местах.
— Это осуществимо! — сказал старик очень горячо.
— Да? — снова спросил Никольский очень вежливо. А знает
ли его гость о поджанрах фантастики? Научная основа обязательна
только для "научной фантастики". Остальные пользуются
наукообразным антуражем или даже легко обходятся без оного.
Приключенческая, юмористическая, психологическая,
аллегорическая. Сам он работал преимущественно в жанре
аллегорий. Ясно, что обязательное требование научной
основы попросту зачеркивало бы большинство рассказов. Ведь
и в рассказе "Я знаю теперь все!" описание научного опыта
понадобилось лишь как вежливая уступка наиболее ортодоксальным
редакторам. Сама же идея предельно проста: не все в этом мире
на своем месте. Вот академик — дутая величина, а рядом стоит
киоскер с энциклопедическими знаниями. Проходит девушка,
которая притворяется очень умело горячо любящей, а издали
смотрит тихая Золушка... Все это герой видит благодаря ореолу
над их головами, а вот они ничего не замечают... Ему,
Никольскому, понадобился ореол, а Лесажу — хромой бес. И все
для одной и той же цели: показать скрытое от людских глаз,
выявить истинную ценность человеческих отношений.
— Вы мне не верите,-- сказал старик тихо. В его голосе
слышалась горечь.-- Да, вы мне не верите. Я это вижу. По вашему
ореолу.
Никольский дернулся. Старик смотрел на него с горькой
насмешкой.
— Да,-- сказал он спокойно.-- Я повторил эксперимент,
который так красочно описан в вашем рассказе. И получил тот же
самый результат...
— К-к-к-какой результат?
— Ореол. Вы снова не верите... Впрочем, я бы на вашем
месте тоже... Но убедиться нетрудно. Давайте выйдем на улицу.
Он поднялся первым и терпеливо ждал, пока Никольский в
полной растерянности хватался то за плащ, то за шляпу.
— Но это же невозможно! — Никольский наконец
опомнился.-- У меня фантастика чисто условная! Символическая!
— Не спорю,-- ответил старик несколько грустно.-- Кстати,
Уэллс тоже писал условную фантастику. В отличие от Жюля Верна.
Он мог бы добавить, что предсказания Уэллса нередко
сбываются с величайшей и потрясающей точностью, но Никольский
знал это не хуже его самого.
Что-то подсказывало Никольскому: старик говорит правду. В
конце концов, если писатель — инженер человеческих душ, то
писатель-фантаст должен быть главным инженером человечества.
Он, как сомнамбула, вышел за стариком, запер дверь,
опустил щеколду на калитке и пошел рядом, даже не
поинтересовавшись, куда это они идут.
От былой неуверенности старика не осталось и следа. Теперь
он выглядел как пират на пенсии, который сереньким таким
старичком дремлет на завалинке и оживает лишь тогда, когда на
город налетает шторм или надвигается неприятель. И что за жизнь
без звуков боевой трубы?
Черняк с иронией посматривал на деловитых прохожих.
Никольский смятенно собирал воедино хаотические мысли, пытаясь
представить, что же все-таки наблюдает ясновидящий спутник. И
никто ничего не подозревает!
— Всюду эти нимбы,-- сказал старик с недоброй усмешкой.--
Могу судить об интеллектуальной мощи характера... О мужестве,
трусости, упорстве... Все это отражено в спектре... Да зачем я
все это говорю вам? — Он засмеялся коротким смешком.-- Вы все
это знаете лучше меня. Рассказ-то ваш собственный! А вот и
наглядный пример несоответствия. Посмотрите на этого
невзрачного человечишку! Интеллект колоссальнейший,
потенциальные возможности огромны, а рядом с ним — это же
просто-напросто питекантроп с дурацким галстуком в горошек.
Никольский смолчал. Мимо прошли известный специалист по
ядерной энергии и его неизменный партнер по рыбной ловле --
егерь Никифорович. Доктор наук по случаю рыбалки был одет в
брезентовые штаны с бахромой на калошах и потрепанную,
заплатанную телогрейку. Нормально одетый егерь выглядел
сказочным принцем рядом со светилом науки.
— Или взгляните вот сюда,-- продолжал старик.-- Видите
парочку возле киоска? Юноша с женской прической и девочка,
стриженная под мальчика? Если бы вы только видели, какой
голубой нимб невинности и платонической любви светится над этим
мальчиком и какое багровое облако чувственной страсти
конденсируется вокруг его избранницы! Бедолага!
— Почему же она бедолага? — решился что-то сказать
Никольский.-- Мы, слава богу, живем не в монастыре... В
современном обществе...
— Я о нем,-- сказал старик коротко.
Они перешли по булыжной мостовой на другую сторону улицы.
Там было меньше пыли и грязи, а комментировать нимбы можно было
и оттуда. Благо узкая улочка ни в коей мере не напоминала
сверхавтостраду с двенадцатирядным движением.
— Куда вы меня ведете? — спросил Никольский.-- не в
преисподнюю?
— Нет,-- ответил загадочный старик,-- не в преисподнюю.
Время от времени он давал характеристики наиболее
интересным, по его мнению, прохожим, которые в изобилии сновали
вокруг. Никольский, несмотря на потрясение, невольно поражался
верно схваченным портретам. Бесценная вещь — сразу видеть, с
кем имеешь дело!
— Как видите,-- сказал старик,-- я не стал ждать ста лет,
чтобы начинать осуществлять ваши идеи.
— И много вы осуществили? — спросил Никольский. Несмотря
на все старания держать себя в руках, голос дрогнул.
— Всего две. Остальные не по силам, да и не по средствам.
Так что не пробовал. Ну всякие там полеты в свернутом
пространстве, роботы, контакты с иными цивилизациями... Хотя не
могу поручиться, что в свое время не осуществятся и другие ваши
идеи.
— А вторая? Вы осуществили две мои идеи?
— У вас есть рассказ "Полноценный",-- напомнил старик.
— Что в нем? А-а! Один из самых ранних рассказов. Причем
на тривиальную тему. Избавление ото сна, человек получает
двадцать четыре часа в сутки для занятий любимым делом: все
счастливы, все поют...
— В некотором роде так,-- согласился старик,-- я
просто-напросто повторил всю описанную вами методику.
Представьте себе — получилось! И что самое примечательное — я
ничуть не удивился. Все правильно: так, мол, и написано, именно
так и сделал доктор Хорунжий. Я не первый. Не сразу удалось
втемяшить себе мысль, что никакого доктора Хорунжего не было,
что рассказ — вымысел, что я первый, кто проделал это на самом
деле.
— Наивность? — пробормотал Никольский.
— Нет! — Старик живо обернулся к нему и даже забежал
вперед, чтобы видеть лицо Никольского.-- Нет! Наивность тут ни
при чем, хотя, сознаюсь я бываю непрактичен в некоторых
житейских вопросах. Все дело в необычайной жизненности
рассказа. Главное в этом. Признайтесь, судьба вымышленных Ромео
и Джульетты волнует нас больше, чем недавний трагический случай
на Бурбонском острове. Помните газетную заметку? Извержение
вулкана, жертвы... А если бы эту заметку написал Шекспир?
— Лондон, Беккер-стрит, 109, мистеру Шерлоку Холмсу,--
сказал невольно Никольский.-- До сих пор идут письма по этому
адресу...
— Вот-вот! Все дело в достоверности. Одни пишут
знаменитому сыщику письма, другие требуют предать суду Синюю
Бороду, а я повторил опыты из ваших рассказов.
— Но ведь они противоречат современной науке!
— Так то современной...
Некоторое время они брели молча. Потом старик мягко
коснулся рукава Никольского:
— Все дело в том, что вы не столько писатель...
Увидев, как протестующе дернулся Никольский, старик цепко
схватил его за рукав и умоляюще заглянул в лицо:
— Пожалуйста, выслушайте меня, возмущаться будете потом!
Иначе я и сам собьюсь. И слушайте внимательно. Вы талантливый
футуролог, хотя сами об этом не подозреваете. Да, в первую
очередь футуролог, хотя ваших талантов хватило и на
литературную сторону дела...
— С детства не терплю математики,-- признался
Никольский,-- а футурология, как я слышал, сплошной лес из
социологических исследований, графиков, уравнений, подсчетов...
— Стоп! — сказал старик. Теперь он обрывал его
бесцеремонно, а Никольский безвольно подчинялся бурному
натиску.-- У футурологии много методов заглядывать в будущее.
Вы слышали, вероятно лишь о самых распространенных. Много
сейчас машин? В будущем будет еще больше. Крупные они? В
грядущем станут еще крупнее. Это метод экстраполяции, самый
простейший и, следовательно, самый распространенный метод.
Между нами говоря, ерундовый метод. Годный лишь на ближайшее
будущее. Есть еще метод постройки моделей. А вы пользуетесь
самым трудным и наименее изученным методом — интуитивным. Что
в тот момент происходит в вашем мозгу, вы и сами не в состоянии
проследить. А налицо великолепный результат!
Они подошли к маленькому, невзрачному домику. Старик
остановился, похлопал себя по отвислым карманам, потом
близоруко нагнулся, разыскивая замочную скважину.
— И вы стали писать фантастику,-- бормотал он невнятно,
тыкая ключом в дырочку.-- Естественная подсознательная реакция.
Доказать расчетами невозможно, а поведать миру необходимо. Как
быть? И вот, к счастью, есть еще такая отрасль литературы, как
фантастика...
Он распахнул отчаянно завизжавшую дверь, сделал
гостеприимный жест: дескать, проходите, чем богаты, тем и рады,
потом спохватился и шмыгнул первым. Никольский слышал, как он
убирает с дороги что-то тяжелое.
Донельзя потрясенный всем услышанным, он машинально прошел
в квартиру этого алхимика ХХ века и сел на пыльный стул. Комнат
было две. Первая представляла помесь мастерской с лабораторией,
вторая — библиотеку. Книг было великое множество. И
отечественных, и зарубежных авторов на нескольких языках.
— Фантастика...-- сказал Черняк очень мягко, перехватив
взгляд Никольского.-- Моя сила, моя слабость... Ни одна
библиотека города не имеет столько наименований. С материальной
стороны приобрести столько книг вовсе не трудно. А вот собрать
все...
На его сухих губах блуждала слабая улыбка, даже глаза
прикрыл на мгновение от удовольствия. Видимо, вспоминал
выгодный обмен или крах коллекционера-соперника.
Но Никольский жаждал испить чашу до дна. Он спросил:
— И как вы теперь, когда... не спите?
— Не жалуюсь,-- ответил старик коротко.-- Вам обязан. Но
иногда бессонными ночами подумываю, что было бы полезнее, если
бы вы сочиняли нормальные космические боевики в стиле лошадиной
оперы. Ну там похищение мутантами блондинок на звездолете,
железные диктаторы, галактические вампиры, кибернетика и
ниндзя... Захватывающе, лихо! Читатель в диком восторге, хотя и
знает, что все это бред собачий и ничего подобного не будет. Вы
меня понимаете? Есть вероятность, что вы можете наткнуться на
опасную идею. И кто-то, а я не думаю, что только на меня ваши
рассказы так подействовали, так вот, кто-то может попытаться
осуществить.
Никольский почувствовал, что его охватывает озноб. Все,
что говорил старик, было чудовищно, но вместе с тем реально.
— Над чем вы работаете сейчас? — вдруг снова спросил
старик.
Никольский сжался. А вдруг и в самом деле?..
— Проблема возрастания мощи,-- ответил он послушно,
словно школьник в кабинете директора.-- Я занимаюсь проблемой
возрастания мощи отдельного человека. Для сравнения можно
представить, например, древнего грека, который обиделся на весь
мир и решил ему отомстить. Что он в максимуме способен
сделать? Зарубить мечом или топором несколько человек,
прежде чем горожане опомнятся и зарубят его самого. А вот
пулеметчик начала века уже мог отправить в рай или ад несколько
десятков царей природы. Теперь обратите внимание на самолет с
атомной бомбой. Разгневанный пилот способен ввергнуть в небытие
целый город. А трехступенчатая термоядерная ракета порядка
трех-четырех беватон? Она сотрет с Земли целый континент. А вот
недавно в печать просочились сведения о вольфрамовой бомбе.
Одна штучка способна превратить земной шар в обугленную
головешку. И так далее. Все это этапы того, что может натворить
один человек.
На лице старика застыл ужас. Он порывался что-то сказать,
но превозмог себя и кивнул Никольскому, чтобы тот продолжал.
— Таких людей,-- продолжал Никольский монотонно,-- будет
становиться все больше. Я имею в виду вообще людей,
распоряжающихся большими мощностями. Не обязательно, чтобы это
были военные. Число людей, потребляющих колоссальные мощности,
неуклонно увеличивается. Сначала это были одни физики, потом
стали подавать заявки геологи и химики, биологи и даже
метеорологи. В моем рассказе все это уже наступило. Действие
происходит в наше время. Практически каждый получил возможность
взорвать земной шар благодаря одному нехитрому изобретению...
— Несчастный! — крикнул старик.-- И вы описали?
— Да,-- сказал Никольский с отчаянием.-- Я же не думал,
что могу угадать. А редактор требует научную основу. "Нечего,--
говорит,-- мне мистику разводить..."
— Немедленно уничтожьте рассказ. Сожгите рукопись! Где у
вас гарантия, что из четырех миллиардов человек не найдется
маньяка, способного взорвать нашу Землю?
Никольский уронил голову на ладони скрещенных рук. Лицо
его было белым.
— Поздно,-- сказал он.-- Я могу сжечь рукопись, но что
это даст? Есть еще журнальный вариант, он гораздо слабее в
художественном отношении, но изобретение описано там очень
подробно. И этот номер уже вышел. Со дня на день жду гонорар.
Старик вскочил. Волнуясь и ломая длинные пальцы с
выпирающими суставами, он забегал по комнате. Губы его
подергивались.
— Что же делать? Что делать?..
Глаза у него были жалкими, словно его только что побили ни
за что. Никольский старался и все не мог поднять тяжелую
голову. Словно вся кровь превратилась в расплавленный свинец и
затопила мозг. Во рту появилась хинная горечь, стало вдруг
невыносимо тоскливо.
Старик остановился перед ним и тряхнул за плечо костлявой
рукой.
— Вы сумели выпустить джинна,-- сказал он отчаянным
голосом,-- теперь загоните его назад в бутылку!
— Каким образом? — спросил Никольский безнадежно.
— Это уж ваше дело! — огрызнулся старик.-- Во всяком
случае, мне не по силам было бы и выпустить его на свободу! Вы
сумели сломать печать Соломона, теперь постарайтесь избавить
нас от угрозы!
— Избавить! Если бы это было возможно... Но есть законы
человеческого развития... Открытие, сделанное однажды, никто не
закроет... И ничем... И никогда...
— Но что же тогда?
Никольский нашел в себе силы безнадежно пожать плечами:
— Против меча был изобретен панцирь...-- сказал он
нехотя,-- против пули — броня... Самолет и зенитка...
— Против яда — противоядие? — догадался старик.-- Клин
клином?
Никольский кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он не
мог смотреть в измученные глаза старика, в которых сверкнула
надежда.
— Так делайте же! — крикнул старик.-- Немедленно!
— Это не так просто,-- сказал Никольский тихо.-- Хорошие
идеи приходят редко. А по заказу... Даже и не знаю, возможно ли
так вообще...
— Но сейчас обстоятельства чрезвычайные. Вы обязаны!
— Знаю...
Он хорошо понимал всю безнадежность принятого решения.
Только профаны полагают, что фантазировать проще простого. Сел
за пишущую машинку и стучи о чем попало. Дунул, плюнул — и
все! А здесь, оказывается, столько законов, и ни один нельзя
переступить. Даже если выполнены все мыслимые требования,
остаются законы человеческой психологии. Сколько ни говори, что
полезнее ходить пешком, а человек предпочитает ездить. Сколько
ни убеждай, что прыгать на ходу опасно, прыгали. Пока не
появились автоматические двери...
— Так сделайте эти автоматические двери! — сказал старик
горячо.
Никольский вздрогнул от неожиданного вторжения в свои
мысли. Оказывается, он начал рассуждать вслух.
— У вас появилась идея? — спросил старик нервно.--
Только не отбрасывайте человечество назад в пещеры! И помните:
для спасения человечества никакие меры не велики! Что вы
придумали?
— Так,-- пожал плечами фантаст.-- Ерунда одна. Разве что
телепатия.
— Телепатия? — сказал старик с недоумением.-- При чем
тут телепатия? Хотя... Если все будут знать мысли друг друга...
то пусть кто и надумает нехорошее... Гениальная идея!
— Бред собачий...-- сказал Никольский тоскливо.-- Вы
представляете себе мир, в котором все будут читать мысли друг
друга?
Старик поежился, но сказал твердо, даже слишком твердо:
— Но человечество будет жить!
— Да, но захочет ли оно жить вообще? Гордые нарты в
сходном случае предпочли смерть... Человек может, конечно,
иметь миллион нехороших мыслишек, но все же он достаточно
благороден, чтобы стыдиться их. В нашем обществе этика, слава
богу, достаточно сильна, чтобы закрыть дорогу любому
изобретению, если оно угрожает основам морали. Так что
телепатия не пройдет...
— Я понимаю,-- сказал старик, подумав,-- я понимаю,
конечно, да... Но лично я позволил бы в своих мыслях...
Неприятно, конечно, весь как у врача со своими язвами, но
лечиться надо?
— В вашем возрасте меньше скрывают недостатки. Все понять
— все простить... Может, в этом и скрыта житейская мудрость. А
вот молодежь скорее запустит любую болезнь, чем признается
окружающим.
— Окружающим, но не врачам! — возразил старик и осекся,
увидев лицо фантаста.
Никольский замер, стараясь сосредоточиться на робкой
мыслишке, мелькнувшей где-то в глубине воспаленного мозга.
Окружающие и врачи... Медкомиссия, когда ему пришла повестка в
армию...
Старик отошел на цыпочках. Он видел, каким пламенем
светилось лицо фантаста. Этого было достаточно, чтобы замереть
и не двигаться.
— В конце концов,-- сказал Никольский вслух,-- можно
убрать и последний нюанс неловкости. Психологов или психиатров
в принципе можно заменить диагностической ма...
