Евгений Витковский. Земля святого Витта
страница №11
...ия не предусматривал, толи щука по-своему считала. Через мгновение Борис оказался по горло зарыт в
холодные, как лед, деньги; еще через совсем короткий миг экс-офеня ощутил
себя так, словно сидел в трамвае, а трамвай рванул с места со всей возможной
скоростью - верст, наверное, тысячу в час, или две. В краткий миг угасания
сознания зазвучала в его памяти старинная песня легендарного офени Дули
Колобка, петая на Камаринской еще в те времена, когда Кирилл с Мефодием,
возвратившись из поездки в Киммерию, сели сочинять для славян три азбуки:
глаголицу, кириллицу и тайную мефодьицу, секретную азбуку офеней. "Я от
бабушки трах-бах, я от дедушки трах-бах...", - потом все провалилось во
тьму.
Очень длинная, давно не спускавшаяся на воду черная лодка, задрав нос,
проломила стену римедиумской казначейни, в считанные секунды доползла до
Рифея, спрыгнула в него, миновала, резко свернув на юг, речной отрезок пути,
выбросилась на берег Лисьего Острова, раскидав стражников Лисьей Норы,
нырнула в нее, а еще через миг выскочила в Большую Русь и помчалась по
Великому Герцогству Коми в нужную Борису сторону, в сторону Вологодской
губернии. Лодка мчалась по прямой, не разбирая дороги, со скоростью
артиллерийского снаряда, однако в воздух не поднималась: ехала посуху.
Помимо бобра по имени Фи, и второго бобра, который попал в это дело как
кур в ощип, о чем будет рассказано ниже, никто перемещения черной лодки не
заметил. Стражникам у Лисьей Норы она показалась рванувшейся в темноту
тенью, ибо набрала к этому времени солидную скорость. В Герцогстве было, как
всегда, безвидно и пусто, и лодка неслась по стране, озаренной и воспетой
Хрустальным Звоном, вполне безнаказанно.
Теперь уж можно открыть читателю страшный секрет: Щука-на-Яйцах считать
умела только до трех, а слово "девять" было для нее синонимом понятия
"много", вот она и исполняла желания Бориса, покуда ей не показалось, что
уже вроде бы достаточно. Так что еще одно желание у Бориса Тюрикова все-таки
было - то, что успел он выкликнуть на десерт, на "третье". Поэтому в
Римедиуме случилось сразу многое. Сельдерееобразный римедиумец так и не
нашел обушка в казначейне, простая болезнь, паралич сердца, от этих поисков
его избавила. Отощавший зубр так и не опустил поднятую для шага к Илиану
ногу, хотя он собирался дать тому в морду за отказ выполнить некое - все
равно теперь какое - заветное зуброво хотение, - после паралича сердца
хотений уже не бывает. Тогда же еще двое римедиумских преступников, оба в
прошлом убийцы жен, которых сами же избрали себе на Куньей набережной,
рухнули среди огурцов на оранжерейные грядки. Еще один,
растлитель-геронтофил, осужденный по трехсотой минойской статье, колол у
причала щепу для растопки, но уронил сразу и топор, и щепу, и полено, и
самого себя прямо в воды Рифея, и все по той же причине. В одно мгновение в
Римедиуме рухнули все. Кроме бобра, приставленного к начищению денег,
который тоже рухнул, но всего лишь в деньги, что его и спасло. На некоторое
время.
И кроме Илиана Магистрианыча, который официально не был еще жителем
Римедиума, и потому остался жив. Его постигла особая судьба, но произошло
это целой неделей позже, а в тот день имели место события далеко за
пределами Римедиума, и без внимания оставить их никак нельзя. Не каждый
день, надо признаться, страшная черная тень врывается в пещеру на Лисьем
Хвосте и уносится прочь, оставляя ушибленными обоих старцев, мирно
стерегущих оную, перепугав всех оказавшихся поблизости до утраты, скажем
мягко, контроля над круглой мускулатурой.
Впрочем, деды, оклемавшись, помывшись и уняв дрожание вставных
челюстей, вызвали с Архонтовой Софии наряд гвардейцев. Гвардейцы в ряд по
четыре вошли в Нору. Прошли традиционные сто саженей киммерийской земли,
ничего не обнаружили и вернулись на Лисий Хвост, а позже на Архонтовой Софии
доложили, что, по показаниям более чем двух дюжин людей, из Киммерии в Нору
вырвалось Нечто Черное. Поскольку примет это Нечто из-за высокой скорости
движения не имело, было решено сие событие событием не считать и в городскую
летопись не вносить. Появившееся на следующий день в "Вечернем Киммерионе"
сообщение о том, что Нечто имело очертания черной лодки, мчащейся посуху, на
носу которой золотыми буквами пылало название "Кандибобер" сочли не особо
удачной шуткой журналистов, окончательно измотанных поисками городских
новостей. Журналисты ссылались на зоркую повариху "Офенского двора" Трифеню
Дребездищеву, но весь город знал, что в те дни, когда по кухне дежурит
Трифеня, можно, не ровен час, соль в сахарнице обнаружить. Вот если б
Василиса Ябедова! Но у той был в этот день отгул и какие-то дела на
Волотовом Пыжике - по слухам, заказывала она там, на конском заводе, коня в
подарок крестнику - и подтвердить слова Трифени не могла никак. А Василисе
бы город поверил, - впрочем, это мало что изменило бы, разве что ускорило
грядущие события, вспомнил бы кто-нибудь из стариков с Земли Святого Эльма,
что "Кандибобером" называлась лодка прежнего инкассатора. Так оно, конечно,
и случилось - но гораздо позже.
В полночь, как обычно, раскатился над водой незамерзшего в тот год
Рифея удар колокола с Кроличьего острова, и властная рука отворила
незапертую дверь в доме Астерия. Хозяин, умотанный долгим плаванием на Мyрло
и обратно, принял у нанимателей подарок (четверть бокряниковой), подарком
уже злоупотребил и контактам с окружающим миром был недоступен. Гость,
впрочем, мнением хозяина не интересовался, он открыл и вторую дверь, ведущую
в Лабиринт и, не обращая внимания на колючую проволоку, пошел по темным
коридорам как по собственной квартире. Свет ему не требовался, да он и
капюшона с глаз не откидывал: Мирон Вергизов пришел сюда в силу печальной
обязанности.
Трехаршинный рост заставлял Вечного Странника кое-где пригибаться, но
он точно знал - где именно, так что потолка не задел ни разу. Шаги его были
бесшумны, тишина воцарилась истинно мертвая, только коза Охромеишна бекнула
было, но осеклась; исчез и единственный звук, вечно портивший тишину
Лабиринта - Золотая Щука-на-Яйцах перестала жевать свою вечную жвачку и
поэтому знаменитое красивое эхо Лабиринта на некоторое время осталось
безработным. Ненадолго, ибо Мирон шел к Щуке не просто так. Разговор их
происходил в полной темноте, и начался с того, что Вечный Странник,
достигнув берега щучьего озерца, остановился и скрестил на груди руки, а
Щука заголосила:
- Я вдова честная!.. Как посадили меня на яйца, так и сижу...
Мирон долгих ламентаций слушать не стал.
- Ты что наворотила? Ты чьи желания тут исполняешь, дура
нефаршированная?
- Я в своих правах и обязанностях! Кто придет, тому желаний девять,
чтоб отвалил и с яиц не сгонял!
- Киммерийцу, дура, киммерийцу, и не все желания, а по особому списку.
Что в списке сказано?
- Я вдова честная!.. Я счету и грамоте неученая, да оттого других хуже
не сделалась! Не написано у него на лбу: киммериец он или нет. Кто людей в
Киммерию впускает? Змей. Кто Змея соблюдает? Ты, Мирон! Стало-то, ты
виноватый, не я! Ты кого допустил - того я обслужила! Все! Не вали вину свою
на мою на чешую!..
- Я свое получил, я свое получаю, я свое получу. Вот, приговор над
тобой исполнить должен. И исполню.
- Кто судил, кто? - заверещала Щука совершенно канареичьим голосом. - Я
тебе что, вяленая-мороженая? Подавись ты моей вязигой!..
- Не твое щучье дело. Как ты есть Древняя, сдать тебя на господский
стол Евреям, чтоб нафаршировали к субботе, я не могу, а надо бы. И простую
щуку под яйцами из тебя приготовить тоже дать не могу. А вот из Киммериона
выгнать, прописки городской тебя лишить - это в моей власти. Словом, брошу я
тебя в реку! Но ты не радуйся. На яйцах ты сидела, на них и дальше сидеть
будешь. Местом ссылки определен тебе остров Эритей, что между Крилем Кракена
и Рачьим Холуем точно на полдороге. Померзни за Полярным кругом, сука. Я к
тебе заходить буду... и рада ты моим приходам не будешь. Ох, не будешь,
щ-щ-щука!..
Одним движением снял Мирон визжащую рыбу с гнезда, перекинул через
плечо, взял гнездо под мышку и покинул Дом Астерия. Как и всегда, видели его
только те, кому он показаться хотел. Сегодня же он ни являться никому не
хотел, ни сам никого видеть не желал. Хоть и шел привычно, по воде, а дорога
предстояла неблизкая, в обход Мебиусов и Криля Кракена. Эритей был бы
обыкновенным островом, кабы не противный тамошний хозяин. К счастью, хозяин
этот, омерзительный Герион, как и всякий разумный Древний, тоже боялся
Мирона, - Герионовы незаконные плантации корня моли, наркотика, отшибающего
не только память, но и остатки ума, давно пора было извести, да все
получалось недосуг: кто раз нашел дорогу к Гериону, тот уже забыл ее
навсегда, так что торговля с ним не велась, а значит и вреда он большого не
приносил. В отличие от Щуки, которая безответственным своим поведением
изрядно наколбасила в грядущей Киммерийской истории, расхлебывать же кашу,
как всегда, по крайней мере отчасти, предстояло Мирону.
Одни неприятности от этого Лабиринта. Но засыпать его имеет право, по
древнему пророчеству, имеет право только... Эх, да чего торопить события.
Вот, Щука уже поторопила. Наколбасила, гадина. Наколбасила.
Наколбасила.
20
Зделано. Также без докладу никаких канцелярий не заводить.
Петр I. Резолюция
- С каких это пор, отец Василий, вы столь профессионально интересуетесь
народными промыслами? Или у этих поделок есть какое-то значение, на первый
взгляд невидимое? Просветите, отец Василий, я совершенно не в курсе дела,
подобными игрушками не интересовался даже в детстве.
Иеромонах неодобрительно, исподлобья рассматривал собеседника, и с
ответом не торопился. Будучи личным поверенным самого митрополита Фотия в
наиболее деликатных делах, Комитет Охраны Державствующей Церкви он посещал
регулярно, но заявиться посреди рабочего дня с целым чемоданом игрушек,
расставить их по столу заведующего и после этого не говорить ни слова, лишь
закатывая глаза - так, словно заведующий и сам должен понимать, в чем дело -
это как-то уж чересчур даже для личного поверенного.
- Это не игрушки, Иван Николаевич, - после долгой паузы, наконец,
пророкотал гость очень низким, хорошо поставленным голосом. - Отнюдь даже не
игрушки. Заблудшие чада, научаемые... нечистым, именуют предметы сии древним
русским словом - молясины. Называют их еще молитвенными мельницами
кавелитов. К сожалению, чада эти... кавелиты то есть, составляют ныне далеко
не одну секту. Еще при старой советской власти сект, использующих в своих
гнусных ритуалах эти, как вы их, увы, неверно определили, игрушки, было
зарегистрировано более десяти. Сейчас, конечно, Церковь стала Державствующей
и без нашего разрешения никакое новое религиозное объединение свидетельства
о регистрации не получит, но ересь возросла весьма и продолжает расти - без
официального признания. Скажу хуже: все молясины, что видите вы перед собой,
изъяты у прихожан Державствующей церкви. Вы, кстати, никогда не слышали
вопроса: Кавель убил Кавеля, или Кавель Кавеля?
Хозяин кабинета подавил раздражение и покачал головой. Ему выше головы
хватало склок и внутри одной только Благополучно Державствующей; под крылом
у него, правда, находились также староверы, но до тех руки уже не доходили,
да и не причиняли староверы особых неприятностей. Буддистами занимался один
из заместителей, Дозволенными Мусульманами - двое других, Недозволенными -
еще двое, кроме того двое - евреями, один - кришнаитами, еще один -
зороастрийцами, еще один - хлыстовцами... не по его ли это части? Или это в
ведении того, который просто сектами, кажется, Петрович с редкой такой
фамилией... На "зе" еще... Хоть стреляй, не вспомнить, - впрочем, да телефон
вот он, этот Иоганн Петрович под стеклом. Умственный человек. И хорошо, что
инородец: не подсидит начальника.
- Кавелиты - они ведь сектанты, отец Василий? Сейчас вызовем
референта... Да вы же знаете, ничего в сектах нет особенного, мало ли их в
России... Со всеми Божьей милостью управляемся и управимся, Василий
Петрович, сейчас референт п дойдет, он про эти игрушки непременно знает все,
что надо.
Монах изобразил на лице мировую скорбь пополам с жалостью к безумцам
мира сего, претендующим на всезнание; глаза его нехорошо заблестели.
- Если не трудно, Иван Николаевич, - проворковал он, доставая из бювара
листок с компьютерной распечаткой, - запросите у ваших референтов
численность вот этих сект. Вам тогда ясней будет. Я подожду. - Лист лег на
стол перед генералом, и заведующий с интересом прочел:
ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ ДО ДНЯ КОРОНАЦИИ НЫНЕ
БЛАГОПОЛУЧНО ЦАРСТВУЮЩЕГО ГОСУДАРЯ:
ИСТИННЫЕ ВЕСТНИКИ НАЧАЛА СВЕТА
("Братцы-медвежатники")
ЦЕРКОВЬ ПРОВОЗВЕСТИЯ НАЧАЛА СВЕТА
("Истинные кавелиты")
АНГЕЛЫ ПРИСНОБЛАЖЕННОГО МУЧЕНИКА КАВЕЛЯ
("Ярославны Премудрые")
ВОИНСТВО РАВНОАРХАНГЕЛЬНОГО КАВЕЛЯ
(Кавелиты-"пощадовцы")
ЩЕПКИ БОЖЬИ
(Кавелиты-"щеповцы")
КРОШКИ ГОСПОДНИ
(Кавелиты-"воробьевцы")
- Здесь только шесть первых указано, а зарегистрироваться успело еще
примерно столько же. Но вы запросите хотя бы эти, уверяю вас, цифра будет
весьма убедительная. Даже та, что в компьютере, не считая нелегалов. Если вы
сочтете, что дело несерьезно, я тут же извинюсь и уйду.
Генерал подумал. В таком тоне секретарь митрополита разговаривал редко,
да и запросить данные из генерального банка памяти - в любом случае дел на
четверть часа, не больше. Генерал вздохнул, отдал инструкции и в ожидании
ответа придвинул к себе одну из принесенных игрушек. Отец Василий быстро
перекрестился. Игрушка представляла собой круглый, плоский диск размером с
маленькое блюдце, судя по материалу, это был костяной спил, толщиной вершок
или полтора. В середине его была легко, но прочно закреплена вращающаяся
планка, длиной точно в диаметр основания. На концах планки стояли две
одинаковые фигурки, тоже из кости, каждая вершков по пять высотой, похожие
на солдат в противорадиационных плащах, только не в противогазах, а вовсе
без лиц.
В руках фигурки держали молоты с длинными ручками, при ударе один из
молотов попадал точно по голове другой фигурки, при следующем ударе фигурки
менялись ролями. Генерал подвигал планку, - с каждой стороны у "молясины"
имелось по маленькой ручке, приводившей молоты в движение.
- Вот-вот, - сказал монах, - Теперь раскрутите планку и начните
повторять: "Кавель Кавеля любил, Кавель Кавеля убил". После этого вы -
законченный кавелит, и подлежите отлучению от церкви.
- Это еще почему? - удивился генерал.
- После пяти, много десяти минут с вами знаете что будет? Как
говорится, полный улет, действует почище наркотика. Да, вот еще что.
Кавелиты ждут Начала Света. Заметьте, Иван Николаевич, не конца света ждут,
как все эсхатологические секты, а начала; по их мнению, человек еще и жить
не начинал, а начнет только после этого самого их Начала. А наступит оно
после того, как выяснится: Кавель убил Кавеля, либо же Кавель Кавеля.
- Что за белиберда? - удивился генерал, не переставая двигать фигурки,
- Это же два одинаковых имени, как их можно отличить?
- И фигурки на той мерзости, что вы крутите, тоже отличить нельзя,
особенно если вы их долго покрутите, и фразу, которую я вам сказал - монах
явно избегал лишний раз произносить "кавелеву молитву" - повторите
пятьсот-шестьсот раз. Из вас после этого веревки вить можно будет.
Подождите, сейчас вам данные принесут - узнайте, сколько народу вот этим
самым, чем вы сейчас, в России занимается.
- Я, батюшка, занимаюсь этим, исполняя служебные обязанности! - одернул
генерал монаха. Теократия хороша до известных пределов, и никому не
позволено забывать, что отнюдь не митрополит Фотий стоит во главе
Державствующей.
- В статистику посмотрите... - снова начал монах, но тут дверь
открылась и страничка с распечаткой заказанных данных скользнула прямо в
начальственные руки. По мере чтения кровь медленно отливала от лица
заведующего Комитетом Охраны Державствующей Церкви.
- Семизначное число? Откуда семизначное?.. - не веря глазам, генерал
пальцем пересчитал знаки внизу страницы.
- Именно, именно семизначное, Иван Николаевич, - веско сказал
поверенный и закатил глаза, - Это данные по шести сектам из числящихся в
наших архивах одиннадцати, и это лишь число легальных приверженцев. А все,
что вы видите перед собой, - монах обвел широким жестом выставку игрушек на
столе генерала, - все это, повторяю, конфисковано у якобы ревностных
приверженцев Державствующей Православной церкви. Державствующей!.. Само
собой, бывшие владельцы от церкви уже отлучены... но и только. Вот один из
ваших заместителей занимается, к примеру, делами зороастрийцев. Их, со всеми
возможными преувеличениями, сколько сейчас в Российской Империи?
- Ну, тысяча с лишним...
- Видите - тысяча! А этих, обобщенно именуемых "кавелитами", сколько?
Посмотрите на бумажку перед собой и перемножьте, по нашим средним прогнозам,
хоть на три, впрочем, боюсь, что на четыре, а то и на пять!
- Так это выйдет больше пяти миллионов! Увольте, отец Василий, этого
просто быть не может. Получается подпольная религия, вроде сатанистов... Да
откуда у нас сатанистов столько? А тут - религия?.. И мы о ней только теперь
узнаем?..
Последняя фраза была признанием в некомпетентности, и генерал прикусил
язык. Маленький калькулятор, выложенный на стол, уже предъявил ему число,
сильно превосходящее миллион. Заведующий прокашлялся и резко сменил тон.
- Н-да, оставим, пожалуй, эмоции в прошлом. Для начала: то, что вы мне
тут предъявили - кажется, тут слоновая кость, серебро, камни, вероятно,
драгоценное дерево, ведь все это стоит бешеных денег. И не менее, чем у
миллиона граждан империи, стало быть, есть свободные деньги на подобные
побрякушки?
Монах невесело усмехнулся.
- Подобные, как вы выражаетесь, побрякушки, по карману не всем, таких -
из числа нами изъятых - процентов десять, наверное. Большинство
довольствуется самоделками, а им цена небольшая, их на любой карман
производят. А кто и сам себе мастерит. Иной раз на рынках продают в открытую
- сами видите, как похоже на богородскую игрушку... И государство, как я
теперь, к сожалению, окончательно и с грустью убедился, не имеет об этом
никакого представления, не контролирует и не пресекает...
Кровь стала возвращаться к лицу генерала, притом в избыточных
количествах. Демонстрировать поверенному митрополита служебную бледность -
куда ни шло, но не свекловидность!.. Заведующий склонился к игрушкам и взял
в руки еще одну, где Кавели замахивались друг на друга топорами, основание
же было каменное, с довольно емким углублением и двумя желобками по краям:
видимо, молясина хотела прикинуться пепельницей, и кто не знал - мог
положить в желобок горящую сигарету. Но генерал, во-первых, не курил,
во-вторых, уже знал. Третья игрушка была деревянной, и вместо
солдатообразных Кавелей тут замахивались друг на друга молотами два
одинаковых медведя, подставка казалась тяжелой, сорт дерева генерал
распознать не мог. "Эксперты узнают" - мелькнуло в голове. Четвертая
игрушка, во всем напоминая первую, при малейшем движении заставляла одного
из Кавелей падать в ноги другому и тот в буквальном смысле слова бил
лежачего своим молотом, однако через полоборота фигурки менялись ролями. У
генерала зарябило в глазах, а он не осмотрел и половины выставки, устроенной
монахом на его письменном столе.
- А это что? - генерал удивленно потянулся к краю, где на планке вместо
людей стояли животные, притом разные: с одного конца планки - грозный,
зажавший кувалду в хоботе, слон, с другого - меньших размеров и жалкого вида
кит, то ли дельфин, с кувалдой в пасти. Здесь и размеры молотов не
совпадали. Молясина же была сработана вся из разных самоцветов, Оттягивала
руки и наверняка стоила, не при святом бы отце молвить, черта в ступе.
- Мы бы тоже очень хотели знать - что это. - монах придвинулся к столу,
- и если ваш отдел займется кавелитской ересью, мы, разумеется, предоставим
все имеющиеся у нас материалы. Однако именно по данной разновидности ереси
нет никаких сведений, прихожанин, предававшийся... радениям с этим
предметом, увы... застрелился раньше, чем был разоблачен. К сожалению
нашему, не могу от вас этого скрывать, застрелился он при неприятнейших
обстоятельствах, прямо в церковном дворе, где у него развалилась сумка...
после окончания службы. Что, увы, означает допущение к святому причастию, в
то время как при нем было не только оружие, но и... сие орудие греха.
- Ну вот что, отец Василий, - генерал окончательно перешел на деловой
тон и стал тем, кем был от природы - человеком, близким к самым высшим
кругам, - Вот что. Я сегодня же доложу о необходимости учреждения надзора за
этими сектами. Кстати, составляют они единую религию или нет? Как они друг к
другу-то относятся, эти... ярославны, скажем, как относятся к...
медвежатникам?
- Наше счастье, да будет мне позволено так выразиться, в том, что они
друг друга ненавидят. Все - всех. Это настоящая Дикая Охота - они ненавидят
всех, но больше всех - друг друга. И пишут друг на друга доносы, и срывают
радения, и разрубленные чужие молясины у порога церкви оставляют, да и
просто убивают друг друга, хотя здесь статистика скорей в ваших руках.
Скверно же то, что количество их разновидностей, количество толков, или -
они это слово у хлыстов позаимствовали - количество "кораблей" никакому
учету не поддается. Не так давно встречались как будто только те
разновидности, что официально зарегистрированы. А теперь, после... известных
событий, - монах слегка склонил голову в сторону поясного портрета на
парадной стене, - теперь каждый день что-нибудь новое.
Генерал задумчиво почесал подбородок. Не помогло. Тогда он не менее
задумчиво почесал затылок. Не помогло. Чеши не чеши...
- А не разновидность ли это хлыстовства, отец Василий? Те же радения,
тоже кручение-верчение, наркотики разные, тоже друг друга ненавидят, тоже
православными прикидываются...
Монах впервые посмотрел на генерала уважительно.
- Мы это отметили. Но это совсем не одно и то же. Хлысты по большей
части ждут конца света, а эти - начала. Невелика в каком-то смысле разница,
чисто внешняя, конечно, но, простите, ведь ни единая хлыстовская секта, даже
при советской власти, не получила официального разрешения на отправление
служб, не была зарегистрирована. И всегда это было от нашей церкви
достаточно далеко, я хочу сказать, далеко хотя бы пространстве, а тут,
изволите видеть, прямо на собственном пороге... Между тем, насколько я знаю,
один из ваших заместителей хлыстами занимается, ведет их учет и помогает нам
в их выявлении и преследовании по закону.
- Да, хлыстовство - специальность генерал-майора Старицкого, не
исключаю, могут у него быть и какие-то данные о хлыстовцах-молясинцах...
- Кавелитах, господин генерал-подполковник. Сами себя они так не
называют, разумеется, но хлысты - это хлысты, их вопрос о Кавеле не
интересует, а для этих только на Кавеле все и сходится. Кавель Кавеля - или
Кавель Кавеля.
Генерал, пораженный внезапной мыслью, откинулся в кресле.
- Отец Василий, я в тонкостях Писания искушен не слишком, поэтому вы
мне на всякий случай скажите: все-таки Кавель Кавеля убил... или Кавель
Кавеля?
Настала очередь монаху побледнеть, следом покраснеть, на лбу его
выступил пот, и, видимо, холодный. Генерал понял, что сморозил что-то
ужасное, налил в стакан воды и быстро протянул монаху. Отец Василий стукнул
зубами о край и перевел дыхание.
- Вот так они души и уловляют. Каин Авеля, а не Кавель Кавеля! В церкви
многое произносится скороговоркой, и кто-то, где-то, когда-то первый раз
ослышался. А что потом на это наросло - сами видите. - Монах указал на
выставку игрушек.
- Каин-Авеля, Авель-Каина, Каин-Авеля, Кавель... Тьфу, и в самом деле!
- Генерал позволил себе усмехнуться - Право, неудобные имена. Но, как я
понимаю, менять их поздно. Для начала мы создадим... подсектор по вопросам
кавелизма, я правильно назвал?.. Потом заставим уже зарегистрированные секты
пройти перерегистрацию - и, где, возможно, отказать...
- Нет, так просто не получится. - Монах опустил глаза. - У нас есть все
основания предполагать, что на вас... как и на нас... будет оказываться
определенное давление. И... что давление это будет весьма сильным. Даже
исключительно сильным. Ересь имеет распространение не в одном лишь
простонародье, хотя там, конечно, его опора. Радеющий с молясиной входит в
состояние, по сравнению с которым простой гипноз - тьфу, ничто, тут скорей
нужно припомнить опыты эриксонизации, по имени известного Мильтона Эриксона.
Или гаитянское изготовление зомби. В общем, самые скверные получаются
аналогии. Как вы знаете, в миру я подготовил докторскую...
- Знаю, знаю, - почти ласково перебил генерал, - в условиях
Державствования изучение вопросов ясновидения и предикции допускаться не
может...
- Это в прошлом, генерал, на сегодняшний день меня, как и вас -
интересует одно: пять миллионов, если не больше, погибающих душ. Погибающих
оттого, что народ занят размышлением на тему: Кавель Кавеля - или Кавель
Кавеля!
- А и в самом деле - Кавель Кавеля, - не удержался генерал, - или
Кавель Кавеля?..
Монах замолк чуть ли не испуганно.
- Шутка, отец Василий, шутка. Сейчас мы с вами займемся серьезными
делами. - он включил селектор, - Маняша, зайди ко мне.
Лишенная возраста (тридцать? пятьдесят?) секретарша генерала соткалась
из воздуха.
- Мне генерал Старицкий нужен. И не Салтавец, не зам, а сам. Словом,
нужны оба.
Генерал-майор Старицкий был разыскан мигом, и водворен к
генералу-старшему почти одновременно с Салтавцом; младшие чины во мгновение
ока становились средними чинами, замы на ходу обрастали замами, согласно
числу зарегистрированных ересей, а на роль консультанта - на первое время,
до начала Петрова поста - отец Василий скромно предложил себя, и тут же был
в этой должности утвержден.
По коридорам забегали молодые люди с опечатанными дискетами; в
новообразованный отдел, состоявший пока из почти одних вакансий,
перекачивали секретную информацию, час назад еще общедоступную. На подпись
министру юстиции готовились бумаги о немедленной перерегистрации одиннадцати
культов, при оформлении которых была грубо нарушена законность, другие
бумаги спешно стряпались уже напрямую в компьютерах- об упущениях,
недопущениях и прочем. Отец Василий, осматривая свой новый кабинет (две
сажени на одну с четвертью), заикнулся что-то о высочайшем повелении, но был
едва не убит взглядами присутствующих, хорошо знавших, как относится
император к мелочам - тот, кто не способен разобраться с ними
самостоятельно, не может долее служить и в статском чине коллежского
секретаря выходит в отставку. Никому не хотелось превращаться в отставных
поручиков, иеромонах же Василий, как принадлежащий к черному духовенству,
видать, основательно подзабыл все эти мирское тонкости. Подписи Ивана
Блекочихина, генерал-подполковника от воздушной кавалерии, на требуемых
документах было достаточно. И ставил он их щедрой рукой допоздна.
Напрямую Иван Николаевич подчинялся главе службы безопасности
императора, а это был человек занятый и к тому же хромой. Потрясенный
внезапным возникновением в тылах Империи Пятой (нет, Шестой! То ли Седьмой
или Восьмой?) колонны сектантов, да еще в таких непомерных количествах,
генерал поставил ближайшую цель - отменить уже зарегистрированных,
сопроводить, куда Макар никогда бы телят не погнал, всех
незарегистрированных, и скорейшим образом извести новоявленную ересь под
корень. Никто не поставил его в известность, что изымаемая из одних
компьютеров информация появляется в других в весьма отредактированном виде,
а в прежних - исчезает начисто, и место ее заполняется гигабайтами
знаменитой компьютерной игры "Дириозавр - любовь моя!" Никто не уведомил,
что документы о перерегистрации одиннадцати легальных кавелитских толков
давно подписаны его собственной рукой. Наконец, менее всего ожидал он, что
жизнь окажется коротка... Впрочем, нет, в тот вечер взрывпакет, готовый
оборвать его и отца Василия бренное существование, еще только заказывали
лучшим специалистам по взрывпакетам.
Меж тем без четверти двадцать четыре по московскому времени, когда по
всему этажу уже слегка прошлись пылесосом, лишенная возраста секретарша
Маняша на цыпочках прокралась через двойные двери, убедилась, что в
блекочихинском кабинете пусто, да и вокруг - тоже, с чувством облобызала
вознесенную слоном на молясине кувалду, плюнула на кита, завернула чудо
уральских камнерезов в запасной свитер и на долгие дни, месяцы и годы
исчезла из нашего повествования.
А ничего не понимающий генерал-майор Старицкий у себя в кабинете устало
стряхивал пепел сигареты в молясину "щеповского", покуда еще разрешенного
толка. Эта странная пепельница подкупила его сердце. Такая тонкость резьбы,
такая заточка топоров - как бы не платиновых! Одним словом, такая прелесть!
И в душе его неведомо откуда звучало назойливое: "Кавель Кавеля любил,
Кавель Кавеля рубил..."
А интересно, что думает император: все-таки Кавель Кавеля... или Кавель
Кавеля?
Впрочем, за такие мысли можно нынче...
Гнать надо их из головы, мысли-то.. Тогда есть шанс, что она, голова,
покуда еще не полетит. Не зря отец Василий предполагает, что борьба с
кавелитской ересью окажется весьма непростой. Не иначе, как имеет серьезные
основания думать, что победа в этой борьбе митрополиту Фотию вообще не
гарантирована. Кавель - Фотия... Подневольные люди иеромонахи, к сожалению.
21
Мне известно лишь одно место, столь же восхитительное летом, - замок
графа Палинского среди Уральских гор.
О'Генри. В Аркадии проездом
- Помилуй Бох-х-х!.. - вновь и вновь разносилось по всему замку. На
каждую комнату замка приходилось по несколько икон, граф ходил из дверей в
двери, везде крестился и произносил любимую свою фразу как бы вместо
молитвы. За окнами с трех сторон были обрывы в Азию, с четвертой открывался
вид на десятиаршинный уступ, целиком находившийся в Европе.
Граф строил замок с помощью военнопленных ромеев, половцев, татар,
монголов, шведов, поляков, турок, французов, англичан, японцев, итальянцев,
немцев, и каждый внес в его архитектуру что-то неповторимое, свое, - кроме
разве что половцев, по причине отсутствия у них не только стиля, но
архитектуры вовсе. И все иное было здесь вроде как тоже во множественном
числе, кроме самого графа, камердинера и Павлика. Даже день рождения граф
отмечал в разные годы по-разному и в разных частях замка. Только день
ангела, громогласно сетуя, что его природное имя - Сувор - по сию пору
остается неканоническим и нецерковным, граф праздновал всегда двадцать
второго сентября, на святого Стратоника.
Смотровых площадок над замком возносилось три: старинная турецкая,
похожая на минарет, резная итальянская, чуть наклонная в сторону Европы, и
совсем новая японская, с драконами и непонятными иероглифами, насчет которых
у Павлика недавно возникло серьезное подозрение, что срисованы они с пачки
стирального порошка. Хотя решительно все, что было с этих площадок видно, -
преимущественно вершины вертикальных скал и небольшие приплюснутости с
верхней их стороны, - было изъедено выветриванием, но у себя в замке
выветривание и все виды воздушной эрозии граф письменным приказом упразднил,
а стихии, как обычно, ему повиновались. Более или менее повиновались графу и
вымирающие, с трудом поднимающиеся на такую высоту орланы-белохвосты, но их
граф любил; однажды Павлик был свидетелем, как Палинский, чтоб спасти
великолепного стареющего самца, прыгнул с обрыва, поймал птицу в воздухе,
принес в замок своими руками и с помощью камердинера выходил. Ныне орлан
Измаил жил в уютном гнезде на турецкой смотровой площадке, никуда не летал,
принимал пищу из рук камердинера и бесконечные летние дни напролет смотрел
на север, - там за едва видными в тумане крышами Киммериона просматривались
Ивуарьи Скалы, большой район в левобережье Рифея, где по сей день бивеньщики
без большого труда за три летних месяца заготавливали мамонтовой кости на
потребности всего оставшегося года, отбирая лишь лучшие бивни и вовсе не
трогая несметное количество скелетов шерстистого носорога, тигрольва и
прочей плейстоценовой фауны, для которой в молясинном промысле пока что не
было отыскано никакого коммерчески разумного применения. Там же, только
немного правей - строго на севере - торчала гора Тельпосиз, которую Змей
неизвестно почему обогнул, видать, побрезговал, и на простых картах была она
обозначена, и даже альпинистов на них кто-то видал. Зато для самих этих
альпинистов все шесть Сокровенных Камней, возвышавшихся над сектантским
озером, были невидимы - их Змей в свои владения вобрал. Исключение составлял
Палинский Камень, который был выше всех, для трезвого глаза возникал
ниоткуда и парил в воздухе над полным тумана ущельем. Но где он, трезвый
глаз, нынче-то? А в принципе граф тут ни от кого не прятался: для всех
гостей было у него что-нибудь да припасено, от трофейного крымского хереса
до мощной ракетной установки. Впрочем, что и каким гостям адресовано, в
каком количестве - этим занимался камердинер, а вовсе не граф.
На западе в хорошую погоду тоже виделось что-то вроде скал, но совсем
иных. В графскую подзорную трубу можно было разглядеть длинную полосу
каменных столбов, все - примерно одной высоты, все - темно-серые, с
небольшим расширением вверху, словно расплющенные ударом небесного молота.
Этот каменный лес носил название Заратустрово Раменье, ибо - как
рассказывают киммерийские легенды - именно в тех краях, еще до приползания
Великого Змея на Северный Урал, стояла раньше деревня, в которой родился
пророк, известный в народе как Зароастр; малыш, родившись, первым делом
невообразимо расхохотался, отчего девяносто тысяч кочевавших поблизости
демонов остолбенели навеки до состояния каменного бревна. Пророк
впоследствии откочевал в южные края, а болваны полуверстной высоты остались.
Еще где-то там, со стороны Великого Герцогства Коми, имелась в земле дыра,
именуемая Нора, через которую в Киммерию вот уже который век ходят офени. Но
нору-дыру ни с какой из смотровых площадок Павлик, сколько ни смотрел,
разглядеть не мог. А ведь в той же стороне располагалась и столица
герцогства, старинный Усть-Сысольск, где сидел теперь наместник центральной
власти. Ибо титул великого герцога принадлежал императору, и отдавать его
кому-либо он не спешил.
На юге высились бесконечные горы - иные общеизвестные, вроде Денежкина
Камня или Конжаковского, иные же, как и сам Палинский Камень с возведенным
на нем замком, непосвященным людям и приборам нечувственные, невидимые. Там
было древнее Чердынское Царство, про которое никто толком ничего не помнил,
там лежали руины Угрской Биармии, давно растащенные на вторичные поделки из
малахита, запасы которого на всем зримом Урале давно иссякли; однако ни в
Киммерии, ни на Высоких Камнях (вместе составлявших Урал незримый) вопрос о
малахите не стоял, ибо справляющие нужду этим камнем хозяева и хозяйки
медных гор производили его в холодные зимы после каждого обеда даже больше,
чем нужно: свежий темно-зеленый малахит, пока на морозе застынет, пахнет
весьма нехорошо.
На востоке не было ничего интересного до самого горизонта - одно
бескрайнее болото, гнилые елки да осины, и так до самого Алексашинска, как с
некоторых пор официально переименовали бывшее Березово. В эту сторону даже
смотровой площадки на замке Палинского не было устроено, одно слово сказать
про те азиатские края - ссыльщина, и даже переименование Березова тут помочь
ничем не могло. Павлик, конечно, пытался в хорошую погоду из восточного окна
и с помощью графской подзорной трубы хоть что-нибудь увидеть, но если что и
обнаруживал, то совершенно неинтересное: нефтяные вышки, прочую чепуху.
В помещениях замка свистели и завывали бесконечные сквозняки, не
потому, чтоб камердинер не знал, как от них законопатиться, а потому, что
граф полагал их непременным элементом закаливания здоровья, столь же важным,
как портянки из гагачьего пуха, шпага на поясе, плевок через левое плечо
перед последней ступенькой лестницы, ведущей к замку от озера, "Отче Наш"
перед обедом и прочие раз и навсегда установленные вещи, о смысле которых
вопрошать не приличествует: они просто есть и будут до скончания веков. Сюда
же отчасти относились и сами жильцы замка, и даже их питомцы - от орлана
Измаила и ястреба-змееяда Галла до послушных, никогда выше цокольного этажа
не вползающих, ручных змей графа. Трудно, конечно, вообразить, чтобы
трехсотлетний змей с расписной шкурой, скитал-скоропостижник Гармодий так уж
боялся попасть на обед Галлу (на облет пасти Гармодия у ястреба и то ушло бы
несколько минут), но по негласному уговору змеи замка даже в бельэтаже не
появлялись никогда. От прожорливых сектантов и хищных ежей уползали они
сюда, за облака, и вершина Палинского Камня давно стала обиталищем не менее
десятка видов, неизвестных даже последнему изданию Ярко Красной Книги, и не
было на них никакого закона, который бы их защищал, ибо закон просто не знал
об их существовании. Однако многие из змей - тот же скитал Гармодий - уже
сейчас оставались последними представителями своего вида и рода, полностью
повторяя в том самого хозяина замка - графа Сувора Васильевича Палинского.
Кроме людей, птиц и змей замок Палинского был населен определенным, не
слишком большим количеством призраков. Преимущественно это были призраки
древние, как и все иные древние, весьма тяготевшие к Северному Уралу,
Великому Змею, Киммерии, ибо на всей планете для них, кажется, только и
осталось хорошего, что это заветное место. Призраки из снесенных французской
революцией замков, Белые Дамы из превращенных в горные отели немецких
"орлиных гнезд", домовые из вымерших русских деревень - всем им мечталось
набраться сил, да и доползти однажды до замшелых плит на вершине Палинского
Камня, уйти в них и под них, и тихо до-небыть всю оставшуюся до Страшного
Суда бесполезную вечность. Удавалось это очень и очень немногим, однако, к
примеру, две Белых Дамы, сперва чуть не распылившиеся от ужаса при виде друг
друга, теперь совершенно мирно проживали в нише за зеркалом на лестнице,
ведшей к итальянской смотровой площадке. Призрак английского адмирала
согласился на меньшее и жил в одном подвальном помещении со скиталом,
появляясь крайне редко и лишь по вызову хозяина дома: тот английское наречие
знал не особенно и нуждался в консультанте, когда давал уроки воспитаннику,
- да и не сам граф давал эти уроки, а камердинер Прохор (впрочем, имя его
считалось секретным), граф лишь присутствовал; язык этот он терпеть не мог,
но понимал, что в будущем воспитаннику без него в нынешнем изменившемся мире
не обойтись. Наконец, под закладным камнем Монгольской Башни спал
беспробудным сном и сильно храпел в зимние ночи известнейший в свое время
архитектор Китоврас, про которого Павлик только и смог добиться от графа,
что "А ну его!", от камердинера же вовсе ничего не узнал, тот был слишком
занят то уборкой, то стиркой, то прочими домашними делами. Словом, призраки
в замке были, но вели себя до робости цивилизованно: отказать им от дома
хозяину ничего не стоило.
Для кого-кого, а для Павлика время в доме графа Палинского шло долго,
медленно и трудно. Первое, чему взялся учить граф юного царевича, было не
учение, а отучение: граф желал, чтобы в русской речи Павлика не было и следа
простонародного говора. Сдвоенные киммерийские гласные, постоянное желание
подставить в слово "це" там, где надо бы произносить "че", главное же -
множество городских, чисто киммерийских слов наподобие "таласса", "колоша" -
все это преследовалось графом беспощадно. Плюнув на принципы, граф вставил в
видеомагнитофон кассету и продемонстрировал мальчику всю процедуру порки: от
вымачивания специальных астраханских ивняковых прутьев в соленой воде и
вплоть до натягивания штанов на сконфуженно алеющие, выпоротые задние части.
"А царевичей порют втрое пуще такого!" - многозначительно резюмировал граф.
Под жилье Павлику с первого, уже далекого дня определили две смежных
комнаты, построенных и обставленных не иначе как пленными китайцами: очень
низкая, совершенно твердая лежанка, косое деревянное полено вместо подушки
(но в чистой батистовой наволочке), суконное одеяло, низкий стол (как раз
под рост мальчика), шкафчик, другой шкафчик, стойка для шпаги, два кресла.
Во второй комнате, с окном как раз на Заратустрово Раменье, первые полгода
безвылазно прожил Варфоломей, покуда Тоня не успокоилась окончательно, не
поверила, что если где на белом свете для Павлика безопасно - так у
Палинского, куда не ходят офени, а гости только из допущенных Федором
Кузьмичом, да что там, сюда и птицам прилетать разрешается не всяким. И
очень полюбился ей старый белохвостый орлан Измаил, чье сходство со старцем
Романом Подселенцевым не бросалось в глаза разве что графу. Кончилось лето,
Павлику пошел седьмой год, он крепко сидел в седле - чего Тоне, понятно, не
демонстрировали, - знал названия всех вещей вокруг себя на трех, а то и
четырех языках; комнаты его верная Вера Коварди чуть не сплошь завесила
своими и Басилеевыми обманками, а кашу, которую в Киммерионе даже Нинель в
дите не запихнула бы, царевич съедал сам и корочкой хлеба дочиста вытирал
дно серебряной миски с фамильным гербом Палинского.
У Варфоломея против всяких ожиданий стала развиваться акрофобия, боязнь
высоты. В первые дни с огромным интересом парень рассматривал Урал со всех
трех площадок, потом стал держаться подальше от поручней, потом и вовсе,
поднимаясь к площадке вместе с Павликом, останавливался за несколько
ступенек до выхода на воздух и держал руку протянутой к ноге Павлика - чтобы
поймать его, если тот задумает падать в пропасть. Увидав такое дело,
Палинский объявил, что "жилец без куражу", в высотном замке жить не может и
пусть возвращается вниз - "государик" (так прозвал он Павлика с первого дня)
в няньке не нуждается. Варфоломею было до смерти обидно, но граф с
камердинером разъяснили, что боязнь высоты - болезнь, от нее лечиться надо,
а лечит ее опять же Федор Кузьмич, и едва ли кто другой помочь сможет.
Варфоломей брыкался недели две, потом, при очередном визите Веры и Тони,
уложил вещи и вернулся на Саксонскую. Увлеченный трудными науками, Павлик
никак своих чувств по этому случаю не выразил.
Из-за того, что занятия английским приходилось проводить в подвале у
скитала (рядом с которым анаконда - червяк, на коего разве что карася
поймать можно), где только и мог Палинский добиться подсказки, призвав на
помощь призрак адмирала, двигался этот предмет туго, не в пример, скажем,
фехтованию шпагой, штыком и столовой вилкой. Последнее граф учредил лично
для Павлика, пояснив, что уже одного царя из-за неумения фехтовать вилкой
Россия потеряла, так вот чтоб этого впредь больше повториться не могло. В
дальнейшем граф предполагал заняться и "укрощением шарфа" (из-за неумения
развязать шарф Россия потеряла другого царя), и собирался преподавать его
Павлику с помощью какого-то питона: к счастью, Павлик змей ничуть не боялся.
За едой любимым присловьем графа было: "В брюхе и долото сварится!"
Сказку про суп из топора Павлик знал, а про вареное долото так ничего и не
добился, хотя нередко пытался подглядеть на кухне - не кладет ли камердинер,
исполнявший также и обязанности повара, долото в похлебку. Другой пословицей
было "С тухлого растреснешь, со свежего воскреснешь!". Ничего тухлого в
замке не водилось - а очутилось бы что, так птицы и змеи мигом бы
оприходовали - зачем тогда пословица? Камердинер сжалился и объяснил, что
граф привык к сему присловью в Турции, а там жарко. Стало понятней, но не
намного. Присловий было много, и почти ни одно ничего знакомого не значило.
Но если граф был Павликом недоволен, то непременно говорил, растягивая рот:
"Ай, молодца, хараша лица!" Где, когда он всего этого набрался, для чего это
было нужно - Павлик недоумевал, покуда умница Вера не растолковала однажды:
граф так пар из себя выпускает, а то в нем воздуху горячего больно много. Не
зря же он в холодное озеро три раза в неделю прыгает. Павлик понял и стал
следить, чтобы в нем самом горячий воздух тоже не копился.
Из неведомой еды на столе у графа обнаружил Павлик такое, что сперва
принял за своеобразную разновидность змей, наподобие тех, что поглощал
усатый светящийся дядя в городке у подножия Палинского Камня. Оказались это
не змеи, а, как сказал граф, сердито убирая от мальчика тарелку-селедочницу,
речные рифейские миноги, которые и не еда вовсе, а солдатская закуска.
Поскольку самого Павлика граф нередко называл "Солдат, солдат, настоящий
солдат, будущее нашей державы!" - Павлик не понимал, почему ему эти
змеи-миноги не причитаются, и однажды одну потихоньку стащил. Сжевал и
проглотил. Потом сильно болел живот, но камердинер объяснил, что это не от
миноги, а от уксуса с горчицей. Павлику не понравилось, к миноге он больше
не тянулся.
День начинался одинаково: граф трижды сбегал с горы вниз и возвращался
обратно, камердинер в это время окатывал Павлика ушатом воды со льдом,
взятым с ледника прямо перед азиатским фасадом замка; потом был общий
завтрак, потом бесконечные занятия военными искусствами, потом обед и для
Павлика - часовой сон (граф прыгал с обрыва именно в это время, а когда не
прыгал - сидел в кабинете и пером очередной подвернувшейся птицы сочинял
стихи; как однажды проговорился камердинер, мечтой графа было найти немецкую
рифму к собственным имени, отчества и фамилии: имя зарифмовать удалось, даже
и фамилия с чем-то плохо, но вязалась, а отчество - никак, ни с чем оно в
германском наречии не соединялась, но в безнадежность предприятия граф не
верил и продолжал осаду этой упрямой крепости). Потом был подъем и час (на
самом деле два) иностранного языка, сперва французского, потом немецкого -
или же взамен обоих двойной час английского. За ужином граф непременно
рассказывал что-то вроде сказки, ну, и марш в кровать. А утром все сначала,
кроме тех дней, когда что-нибудь случалось - вроде взятия бедного орлана
Измаила прямо в воздухе, и кроме тех дней, когда приходили гости из
Киммериона: мама и Вера. Раз в месяц, не без труда, медленно взбирался в
замок и дедушка Федор Кузьмич. К этому дню камердинер чистил графу парадный
мундир, готовил что-нибудь необычное - варил, например, картошку, миноги же,
напротив, на стол не подавались, - а граф лично встречал старца у порога
замка... и почему-то, завидев Федора Кузьмича, непременно трижды кричал
петухом. Потом все немножко закусывали, а следом дедушка уединялся с
Павликом и устраивал ему экзамен по языкам. Про немецкий неизменно говорил,
что "даже слишком хорошо", французский поправлял, а насчет английского
ругался - доходило даже до скандала с призраком адмирала. Призрак занудно
ворчал, мол, колониальный жаргон ему противен, но в конце концов разъяснял,
чтo именно и как именно нужно говорить, при этом кому и зачем. Вообще Федор
Кузьмич вздыхал, что английский мальчику придется доучивать внизу. А когда
оно будет, это "внизу"? Времена года сменялись, зарубки, отмечавшие рост на
косяке китайской спальни Павлика, ползли вверх, однако же никакого спуска
вниз ему не позволялось.
Большим утешением служило обучение езде на лошади, к которому Палинский
приступил немедленно после того, ухода Варфоломея. Конюшен у графа было две,
в одной стояли низкорослые, мохнатые, послушные кобылки рифейской породы, в
другой - два жеребца "личных его сиятельства", арабские полукровки, умевшие
все - даже ходить по винтовой лестнице; именно так, поочередно на каждом из
жеребцов, граф выезжал на турецкую смотровую площадку и озирал по утрам
просторы российские, киммерийские и небесные. После чего уезжал обратно,
конюшни, которые, хотя и были вырублены в толще скалы, хорошо проветривались
и освещались электричеством. Овес и прочий корм, как и все потребное,
поднимал из Триеда грузовой лифт - мрачная, темная коробка, в которую
человеку лезть не хотелось. Павлику особенно. А вот конюшни были радостью.
Особенно его личная мохнатая трехлетка Артемисия. Гарцевать на ней по замку
и перед замком Павлик лихо умел уже к восьми годам. В девять, в порядке
подарка ко дню рождения, было ему разрешено перепрыгнуть на Нижний, малый,
специально превращенный в открытый манеж зубец Палинского Камня. Погарцевал,
прыгнул обратно. Лошадь слушалась Павлика не хуже, чем арабский жеребец -
графа. Граф одобрительно высказался по поводу прыжка обратно, к замку:
"Порода, порода видна!" Чья порода, его или лошади, Павлик не спросил. Не
то, чтобы постеснялся: просто понял, что ему этого достаточно: не прямо, но
похвалили.
Лошадки, помимо собственных-личных, были у графа местные, рифейской
породы - той, про которую ходил упорный слух, что в нее прилита кровь
стеллерова быка Лаврентия. Особенность этой породы, помимо низкого роста,
непомерно широкого храпа и гривы почти до земли, была та, что на одной лишь
растительной диете такая лошадка хирела и погибала: ей, как и сектантам из
Триеда, требовалась ежедневно змея-другая, а если не змея, то какое-нибудь
пресмыкающееся: хотя бы пол...
