Евгений Витковский. Земля святого Витта
страница №7
...о пьяному делу вполне случайно проехал государь ПетрАлексеевич. Как и всех иных юных, впервые пришедших в Киммерион без гасла,
иначе говоря, не зная пароля, усадили его на Лисьем Хвосте под
четырехстороннюю перекрестную беседу и допрашивали - как положено в таких
случаях - таможенник, священник, мирянин и офеня; последний, как всегда, был
избран просто - старший по возрасту из оказавшихся в Киммерионе в тот день.
Допрос велся непрерывно и вголодную, трижды двенадцать часов, по истечении
какового Борис и был единогласно опознан как настоящий новый офеня, получил
из специально существующего для таких случаев резерва выплату киммерийскими
деньгами за принесенную муку, и отпущен с миром: знакомиться с городом,
закупать товар, отдыхать понемногу перед уходом во Внешнюю Русь с
молясинами.
И все было буднично, лишь одним удивил таможенников Борис, когда
предъявил укупленное для досмотра. Он не взял не только молясин, не взял
даже семги или лососины, не взял ни пушных товаров, ни даже точильного
камня. Он набрал восемь пудов безделушек, как называли в Киммерионе эти
товары, что годами пылились в лабазах на Елисеевом Поле и редко-редко
расходились по очень низким ценам среди собственно киммерийцев. Нечего
удивляться, что и Борису они достались за бесценок, хотя иные были сработаны
декады три-четыре лет тому назад, да вот с тех пор так и не нашли
покупателя. Но свод таможенных правил никак экспорт подобных товаров не
ограничивал - столетиями выносили офени из Киммериона именно такое и такому
подобное - задолго до того, как все было вытеснено молясинами. Стражники
посоветовались с офенями, потом с резчиками и торговцами, и неожиданно бодро
выдумку Бориса одобрили. Потому как нечего неходовому товару пылиться. Все
одно из уже готовых вееров молясину не сделаешь, а сделаешь, так офени
побрезгуют. А тут мамонтовая кость, рыбий зуб, кованое серебро. Пусть берет,
пусть несет. Бориса проводили с наказом: непременно идти в город Арясин, да
закупить там кружев. Мука - мукой (телевизоры тогда уже были, но далеко не
японские - и моды на них особенной не имелось), а дочку замуж ведь и не
отдашь без двух пудов арясинских кружев! А уж если к Мачехиным подход
найдет, да у них кружева покупать станет - пусть тогда хоть все веера унесет
из Киммерии, все бильярдные шары. В Киммерии прохладно и так, а шары по
столу катать ни у кого времени нет.
Как ни рассуждай, был Борис Тюриков настоящим офеней, а поскольку
первые годы своих трудов посвятил он тому, что утаскивал у купцов по дешевке
откровенно залежавшийся товар, то за спиной дали ему вполне безобидную
кличку "Санитар". Желающих последовать его примеру за все тридцать лет
больше не появлялось, простой офеня твердо знал: молясины в Россию носить и
богоугодней, и доходней. Настолько доходней, что иной раз чуть не в каждую
церковь Киммериона можно свечу в полпуда поставить, да и на монастырь
Святого Давида Рифейского кое-что пожертвовать. А уж насчет богоугодней -
простым же глазом видно, как мало молясин в России, как лихо распродаются
самодельные - что уж говорить о настоящих киммерийских!
Однако Борис был не так-то прост (хотя не будь он достаточно прост - не
признали бы его в свое время офеней). После удачного похода он, конечно,
ставил свечи, даже дорогие, подолгу молился и просил отпущения главного
своего греха, греха стяжательства, но киммерийские батюшки, привыкшие, что
все как один офени именно этот грех свой считают главным (надо-то вот ведь
задаром бы ходить! да ног таскать не будешь!...) пропускали покаяние Бориса
мимо ушей и без епитимьи все грехи ему отпускали. А кто-то из лабазников,
заказывая на Бориса и Глеба молебен во здравие раба Божьего Бориса, с
потрохами выдал себя коллегам, и те при очередном визите непростого офени
старались его к себе тоже зазвать. Если Борис еще не загрузил свои
четырехпудовые тюрики, а лабазник не ломил цену, как Собакевич за мертвую
душу, лежалый товар немедленно менял владельца. С годами Борис даже мог не
платить всех денег, ему верили в долг, ибо первое, что он делал при
следующем приходе в Киммерию - это долги возвращал. Безукоризненная
честность Бориса вошла в поговорку (нечестных офеней нет в природе, но
простому того не втюхаешь, что возьмет Борис, простому подавай молясин,
молясин, молясин и ничего больше); с него никогда не просили дорого: на
дорогой товар Борис лишь грустно глядел и с четырьмя "о" выговаривал:
"Дорогонько..." В итоге через какое-то время товар дешевел, Борис слезно
благодарил купца за уступку в цене, и товар покидал Киммерию. Куда сбывает
он веера и шахматы - никого не интересовало, как-то влез в Арясине Борис к
семье Мачехиных в доверие, и таскал в Киммерион пудами именно их кружева.
Пшеничную муку приносил. Вьетнамские вяленые бананы - первостатейный товар
для дальнейшего обмена у бобров. Словом, деньгами Тюриков ворочал огромными,
хотя русских с собой не имел обычно никаких, разве что копейки. А
киммерийские, полученные за свой добротный товар, до осьмушки обола оставлял
в Киммерии, весь неистраченный остаток неукоснительно жертвуя на церковь.
Ангел с тюриками за спиной (вместо крыльев) был Борис, да и только. И
никто, кроме лабазников, им не интересовался в Киммерии. Интересовался им
только Гаспар Шерош, но по природной робости никогда не рискнул бы почетный
академик (а также косторез, лодочник, мясник, банщик, бобер и многое другое)
пойти с вопросами к совсем незнакомому ему офене. Да к тому же Борис всегда
бывал такой занятой - не в пример академику, чаще посиживавшему в скверике и
бисерным почерком записывавшему разные праздные мысли. Притом все, что
касалось необычного офени, заносил Гаспар в записи при помощи минойской
пиктографии, ее (да и то с трудом) могли бы прочесть лишь гипофеты. Словом,
ничьего опасного внимания за все тридцать лет Борис Тюриков не привлек. Да и
зачем бы? Офеня как офеня, их три тысячи. А что покупает не то, что все
остальные - молодец, да и только.
Впрочем, Гаспар так не считал. Давно в записной книжке у него
значилось:
"ТЮРИКОВ - офеня, который не хочет торговать молясинами. Оборот товара
- вдвое выше обычного офенского. Покупает резную продукцию, приносит кружева
и прочий дефицит. Если он в Киммерионе выполняет роль бактеориофага, то..."
Дольше пока не было ничего: академик так ничего и не мог выяснить. Ни
на грош не обладая даром ясновидения, Гаспар просто нутром чувствовал, что
ЛИШНИЙ какой-то человек в Киммерии этот офеня, не вписывается он в общую
картину древнего Рифейского Убежища, из какой-то другой истории это человек.
Неправильный, неестественный офеня, место ему не здесь, а в какой-нибудь
апокрифической литературе, где главный положительный герой - Иуда; сгодился
бы и советский шпионский роман, даже южноамериканская новелла с подкопами
под Вавилон, словом, где угодно, только не здесь. Офеня - всегда камаринский
мужик (потому что всю жизнь ходит по Камаринской дороге). А Тюриков - мужик,
но почему-то не камаринский. Впрочем, такие головоломки жизнь подсовывала
Гаспару ежедневно, еженощно.
Он весьма часто страдал бессонницей и бродил по безлюдному в ночное
время, хорошо освещенному Киммериону, лишь он один мог увидеть, как некий
достойный пристального внимания человек наносит визит в дом некоего другого
человека, по каким-либо причинам достойного внимания. Только Гаспар мог
пронаблюдать, как с полупустым мешком за левым плечом однажды вошел офеня
Борис Тюриков на крыльцо к Илиану Магистрианычу, палачу-цветоводу. Увидев
такое в третьем часу ночи, Гаспар сперва не захотел глазам верить, потом -
захотел, но понял, что на роль топтуна под окнами президент академии наук
никак не годится. Гаспар поскорей удалился с Земли Святого Эльма, ничего
дожидаться не стал, хотя славная мудрость "крепче знаешь - меньше спишь"
была в самый раз для него (он старался знать больше, как можно больше,
оттого и спал с годами все меньше и меньше) - знать слишком много он не
опасался. Поэтому, придя домой, увиденное все точно записал, на всякий
случай использовав самый древний, даже гипофетам почти непонятный вариант
минойской азбуки - клинописную вязь. Постороннему взгляду эти строки
показались бы чередой кусающих друг друга за хвосты бегемотов. Или еще чем,
но никак не буквами.
В музее при Доме Петра один пергамент такой вязью был исписан, и никто,
кроме Гаспара, целиком прочесть его не мог. Но даже он в этот пергамент не
углублялся, это была всего лишь одна из довольно многочисленных копий
Минойского Кодекса, который ни в оригинале, ни в каноническом переводе
печатному станку предан не был. Древность начального свода киммерийских
законов определению не поддавалась, лишь известно было то, что на берега
Рифея киммерийцы пришли с уже весьма истрепанной копией допотопного
оригинала. С тех пор в кодексе ничего не меняли, только перевели на
современный язык, но и оригинал на всякий случай тоже хранили. Кодекс был
невелик, всего триста уголовных преступлений без всяких подпунктов
предусматривал руководящий документ Минойского судопроизводства. Притом над
некоторыми статьями кодекса киммерийцы давно и в открытую потешались; статья
138 выглядела так: "А ежели какой мужик со своей овцой согрешит, выпороть
того мужика примерно, овцу тож". Статья 139: "А ежели какой мужик со своей
свиньей согрешит, выпороть того мужика примерно, свинью тож". Статья 140: "А
ежели какой мужик со своей коровой согрешит, выпороть того мужика примерно,
корову тож". Насчет коровы, заметим, статья имелась, бык был пропущен, зато
статьи 141 и 142 радовали киммерийцев (особенно в минуты нетрезвого досуга)
так: "А ежели кто с кобылой своей согрешит, тому наказания никакого, а
кобыле задать овсу вдвое супротив обычного", - и соответственно: "А ежели
кто с жеребцом своим согрешит, тому наказания никакого, да только покормить
обоих досыта". Статей, предусматривающих совокупление с росомахой, рысью,
медведем, куницей, соболем, горностаем и другой прочей чисто киммерийской
живностью в кодексе не было, видать, не водилась эта живность в тех краях,
где составлялся кодекс. Однако на все подобные случаи имелась грозная статья
за номером 300: "А ежели кто еще какое преступление учинит, что выше не
предусмотрено, тому смерть, либо же, по размышлению, простить того вовсе, но
на оный случай впредь не ссылаться". Таким образом, минойское уголовное
право не было прецедентарным и полностью сходилось в этом с обычным
уголовным кодексом Российской Империи.
Ни слова не было в Кодексе и об офенях. Их польза, даже необходимость в
экономике Киммерии была самоочевидна, но неужто за тридцать восемь столетий,
протекших между островами Киммериона, никогда не нарушали они писаную часть
Минойского кодекса? Отчего же, нарушали. И по статье 35 (пьяная драка с
членовредительством), и по статье 72 (повреждение общественной
собственности), и по статье 155 (человекоубийство простое, неумышленное) -
за долгие столетия все такое в истории Киммериона было, и всегда суд архонта
находил возможность примирить Минойский кодекс с уголовным. В единственном
известном истории случае, когда офеня убил киммерийца (попросил того
пособить мешок с товарами поднять, не удержал, уронил восемь пудов товаров
на немолодого приказчика, тот и отдай Богу душу), по-минойски его
приговорили к штрафу, обязали уплатить в казну гильдии камнерезов ведро
серебра, - тогда на Руси рубль с бакенбардистым царем густо ходил - да и
простили по трехсотой минойской. Кажется, таково было самое серьезное
преступление из числа известных среди офеней, и то помнили о нем больше
потому, что офеня тот, оказавшись долгожителем, полвека сдавал все новые и
новые ведра серебра в казну камнерезной гильдии, а помереть умудрился в
Киммерионе, и хоронила гильдия человекоубивца с таким почетом, что не совсем
прилично все это как-то вышло перед народом.
А с другой стороны - какое право у Киммерии судить минойским кодексом
хоть одного офеню, если среди них никогда не было и, видимо, не может быть
ни одного киммерийца? Были случаи, что престарелый офеня просил разрешения
дожить остаток дней в Киммерии. Всегда такое разрешение давали, монастырь
Святого Давида Рифейского для них даже кельи в резерве держал. Но бывало это
редко, чаще офеня заканчивал свой торговый путь на Камаринской дороге:
останавливался, сбрасывал мешки, оборачивался на восток, к Уралу, осенял
себя двойным офенским крестом - и падал навсегда, лицом в сторону
Киммериона. Через какое-то время братья-офени находили его, тут же, у дороги
хоронили и заравнивали место так, чтоб ни бугорка не оставалось, а товар из
его мешков прибавляли к своему - так повелось уж, такой сложился обычай. За
тридцать восемь столетий, если бы над каждым офеней оставляли хоть малый
бугорок, обозначилась бы Камаринская дорога что твое шоссе. Офени были для
Киммерии неким органом общения с внешним миром, рукой, - отпадет одна,
отрастет другая. Но если б кто пустил слух, что намерены офени объединиться
в гильдию, в Киммерии даже смеяться бы не стали: глупо, невозможно и...
никогда этого не будет. Поэтому Почетным Бобром был Гаспар Шерош, а вот
почетным офеней - нет. И почетным Палачом - тоже нет, ибо нет такой гильдии.
Визит странного офени к обыкновенному палачу-цветоводу именно поэтому
заслуживал внимания. Гаспар до утра придумывал - какой товар мог
понадобиться офене у палача. Конечно, это могли быть засахаренные семена
настурций, - но они шли только бобрам и никому больше, на этот счет имелся
указ архонта, бобры имели право объявить забастовку... Едва ли. Очень уж
тяжкое преступление. Мог ли офеня взять подобный грех на душу?
Гаспар так ничего и не придумал. Иначе, чем за товаром, офеня к
киммерийцу в дом не входил никогда. Случаев известных не было. Гаспар не
выспался совершенно, с утра пошел на любимую скамеечку в скверик к монументу
Евпатию и его Викториям. И продолжал думать. И все без пользы, хоть иди к
Илиану да спрашивай напрямую. Но Гаспар был робок, и в конце концов принял
обычное для сомневающегося киммерийца решение: сходить к Сивилле. Благо с
нынешним молодым гипофетом отношения у него складывались вполне
доверительные. И Витковские Выселки - недалеко.
Сивилла сейчас при треножнике состояла на диво дряхлая, потрясающе
сумасшедшая, известная всему городу еще по тем временам, когда держала в
кулаке пусть маленький, но важный рынок на острове Волотов Пыжик; рынок,
возле конского завода, обслуживал в основном лошадиные нужды, на чем его
"мамаша" однажды и погорела - проклятые умники отдали на анализ колбасу!
Приговор был короткий: "На декаду - в сивиллы!" Что самое скверное - очень
бездарна была она поэтически, строку прорицания сложить не могла правильно,
и уставал гипофет Веденей, ее пророчества не только толкуя, но и редактируя.
Сейчас сивилла сидела в своем углу, похоже, подремывала, а гипофет
писал что-то минойскими значками в амбарной книге. Когда Гаспар,
наклонившись, чтобы не удариться о притолоку, вошел в помещение оракула,
Веденей покраснел, вскочил и разве что не заорал "Ваше величество!.." К
счастью (больше для Гаспара - тот просто умер бы от такого приветствия) - не
заорал. Гипофет и академик пересели за кофейный столик, весь их разговор,
как обычно, шел по-киммерийски, поэтому значительную его часть в русском
переводе воспроизвести невозможно, увы, как было много раз уже сказано, нет
в русском языке подозрительно-обаятельного наклонения никаких глаголов, даже
модальных; нет псевдоимперативных форм настоящего времени, позволяющих
заподозрить человека в самых грязных делах, ничуть его даже за глаза не
обижая; нет виртуальной формы множественного числа для существительных
неопределенно-травестийного рода, даже самого этого рода нет. Словом, много
чего нет. Но оттого в обиходной речи киммерийский язык и не используется
(кроме ругани), что в нем для простого человека слишком много чего есть. И
приходится просить у читателя прощения уж в который раз. Мало к риллицы для
выражения чувств души. Латиницы тоже мало. Даже иероглифы никакие не
помогут. Интуиция нужна, лишь с ее помощью кое-что еще можно понять в
воспроизводимом ниже переложении этого разговора на русский язык конца
двадцатого века, не знающий даже "царственного императива".
- Киммерион? - для вежливости осведомился Веденей.
- Рифей. Бобры. Настурции. Офени. Великий Змей. Арясинские кружева, -
ответил Гаспар. - Офеня. Настурции. Земля Святого Эльма. Римедиум
Прекрасный. Граф Сувор Васильевич Палинский. Офеня. Золотой дождь. Мамонт...
в посудной лавке.
Веденей с сомнением покачал головой.
- Киммерион... - пробормотал он.
- Увы. Караморова сторона. Наследник престола. Необходимо помнить.
История не простит. А предпринять ничего нельзя, не могу пока ничего
придумать - две последние фразы академик произнес по-русски, с большой
грустью.
- Киммерион... - неизвестно на каком языке и совсем растерянно сказал
Веденей.
- Кроме вас, Веденей Хладимирович, мне подозрениями делиться не с кем,
- ответил академик по-киммерийски всего двумя словами, по-русски звучащими
совершенно неприлично. В своем углу заворочалась и издала ряд неопределенных
вздохов дряхлая сивилла.
- Наверное, следует вопросить... - с все растущей тревогой сказал
гипофет. - За счет города. Имеется резерв на такой случай. А отчет только в
конце июня. То есть почти через квартал. Да я и за свой счет...
- Отчего же, я тоже могу...
- Киммерион! - с пафосом возгласил гипофет, и академик не стал больше
спорить.
Гипофет расставил жертвенник, достал обычное: серу, кориандр. Дубинку
отложил - не такой посетитель. Зато извлек порошок размолотых шляпок
лилового мухомора, перышки гуся, сошедшего с ума на почве вожделения к
яблокам (еще при жизни: самофарширование всегда считалось в Киммерии
страшной приметой), семена лотоса, печень рифейского осьминога и - на
кончике охотничьего ножа - махорку.
Тут же возникло затруднение. Сивилла, сволочь старая, дышала таким
перегаром, что сесть на жертвенник самостоятельно не могла. Гипофет и
академик с трудом донесли ее туда и усадили, а для устойчивости Веденей еще
пропустил у нее под мышками ремень, закрепленный в блоке у потолка, - не
первый раз такое с дурой случалось. Веденей зажег серу и стал поочередно
добавлять компоненты. Через самое короткое время сивилла заблевала все
вокруг, академик засмущался, но Веденей его успокоил: это пророчество наружу
рвется и путь расчищает. Заодно бросил сверху немного поташа. Не помогло.
Добавил селитру, марганцовку, шлифовальный порошок "миусский бальзам".
Сивилла все блевала. Гипофет отчаялся, достал банку с нашатырем и сунул ей
прямо под нос.
Сивилла закатила глаза, стала синеть. Потом заговорила.
- Быстры как волны рифейские песни да пляски! Восемь бильярдных шаров -
боль головная для вас. Ухо царево прочло... Запретить бы офеням вовеки нашу
газету в куски для упаковки кромсать! Поздно. Учти, академик, живешь в
интересное время! Будет чего записать!.. Изверги, дайте опохмелиться...
Переломавши все законы элегического дистиха, сивилла окончательно
сомлела. Веденей, забыв о ней, смотрел на академика. Губы его сжались в
нитку. Так же выглядел и академик.
- Киммерион!.. - сказал на этот раз именно он. Что в переводе на
простой русский язык могло бы приблизительно означать: "Ну, что ж, теперь мы
хотя бы предупреждены". И добавил по-русски: - Я, пожалуй, посещу архонта. А
вам, Веденей Хладимирович, придется взять отгул. Вам нужно навестить брата.
Непременно нужно.Варфоломей Хладимирович все-таки несовершеннолетний. А он,
- академик грозно сверкнул очками, - кажется, вскоре собирается жениться. По
минойским законам он не может этого делать без согласия старшего в семье.
Статья двести пятая.
- Дайте опохмелиться! - подозрительно ясным голосом заканючила сивилла.
Академик и гипофет, не сговариваясь, синхронно плюнули на золу жертвенника.
- Пусть попробует без моего согласия, - сказал Веденей. Я его... в
сивиллы упеку.
- Киммерион! - попробовал успокоить гипофета академик. Гипофет
огорченно поворошил золу и грустно отозвался:
- Киммерион.
14
Геракл преследовал их своими стрелами и убил целую массу. Остальные же
покинули страну и больше никогда не возвращались в нее.
Г.Шваб. Мифы классической древности
- А паразиты иногда!.. - лязгнула европейская голова. Она нехорошо
рассмеялась, показавши все восемьдесят зубов. Азиатская вместо зубов могла
предъявить лишь черепашьи режущие пластины, и скорбно поджала кожу вокруг
клюва.
- Обижаешь. Пример младшим, а?
Двухголовая птица тяжело качнула крыльями, оборачиваясь. Стая, кажется,
не слышала их разговора. Все тридцать восемь птиц за медным хвостом главной
стимфалиды исполняли свои обязанности, которых было немного: соответствовать
и наблюдать. Кого карать, чего терзать, как рвать на части - это все решала
главная двуглавая, железноклювая, медноперая гарпия. Впрочем, на слово
"гарпия" птицы обижались, именно поэтому так чаще всего обзывала одна голова
другую. Трехгранный клин древних чудовищ сейчас летел на север, строго над
Уральским хребтом. Справа была Россия. Слева - тоже. Но слева была еще и
Москва. А в Москве обитало Верховное Начальство Всех Стимфалид. Хотя, если
честно, все стимфалиды стаю над Уралом как раз и составляли. Главный
Начальник Начальства был отнюдь не Геракл, хотя человек во множестве
отношений выдающийся.
А по правую руку... тьфу, по каждое правое крыло простиралась Азия. В
ней уже который год прятался Призрак, периодически забегавший в Европу и,
пользуясь известной степенью безнаказанности, мутил разную воду, норовя
перекроить границы, преимущественно на Балканах, - в других местах ему
просто давали под тазовые кости сапогом. Призрак раздражал нормальных людей
несказанно: ветхое его одеяние (и учение - тоже ветхое, мертвое, дурно
пахнущее), нудное бормотание, маниакальная страсть "избрать президиум",
воспоминания о судьбоносной конференции в неведомом году - и слезы, слезы,
которыми он заливал Европу, требуя вернуть "паровозик", иногда "локомотивчик
историйки", а чаще - "броневичок" и прочие игрушки маразматика. И находились
другие маразматики, избирали президиум - и получалось в точности то, что
сейчас отхаркнула над Уральским хребтом Главная Стимфалида: "А паразиты -
иногда!" Пора было кончать эту "иногду".
Официально Российская Империя лишить гражданства призрачную ублюдину не
могла потому, что нельзя лишить того, чего никогда не было, того, что почти
триста миллионов живых людей все-таки имеют. Предикторы от разговоров на эту
тему отмахивались: тот, что жил в Америке, сообщал : "Предмет исчерпает себя
быстрее, если ничего не делать". Тот, что жил в Южной Африке, предлагал
собрать всех призракопоклонников на отдельно взятом острове Колгуеве и дать
им возможность построить то, что они хотят построить в своей отдельно взятой
партии. Тот предиктор, что обитал в России, бросал трубку со словами: "Не
мешайте мне играть". Кажется, первый ответ стоил второго и оба уступали
третьему. И тогда Большой Человек, ведающий Нервами Государевыми, призвал
Человека Мощного, Повелевающего Самонаводящимися Крылатыми Стимфалидами.
Повелеть один человек другому ничего не мог, но - попросил. Обещано было,
что птицы Эту Гадость поищут и при случае расклюют к едрени матери. Но
попросил на выполнение год. Больно велика Россия, больно мелка цель.
Пришлось соглашаться.
В документах стимфалиды именовались Особым Звеном Патрулирующих
Истребителей. Умели они одно: патрулировать границу между Европой и Азией,
их племя отрастило две головы (еще неизвестно, справился бы с ними Геракл
теперь, - в тот раз у них по две головы не было), одна глядела в Азию,
другая в Европу, и всегда двухголовым птицам было о чем поболтать самим
собой, а то и поцапаться; был в их стае - давно, правда - даже один приступ
евразийства. Ну, сдали птицу в металлолом, продали за границу, потом, на ней
катаясь, одна экс-принцесса навернулась с летальным исходом. Стимфалиды это
точно знали. Никуда нельзя вольной стимфалиде с границы Европы с Азией. Из
Греции в Колхиду от лишнего шума улететь пришлось, потом с Кавказа - ну, и
хватит. Шума стимфалиды не любили. Они с ним боролись. И сами старались
лишний раз не шуметь. Впрочем, границу Европы и Азии они стерегли в основном
в северной части, лишь изредка совершая пролеты над рекой Урал (бывший Яик,
- говорят, скоро опять обратно переименуют) до Каспия - и вновь отбывали на
север.
Тот кусок, что расположен между Гирканским и Эвксинским Понтами птицы
патрулировать не желали, покуда морям нормальные названия не вернут. Да и
воспоминаний о Кавказе с эллинских времен птицы сохранили немало, все -
скверные. Шумно там. То ли дело Урал. Слева... Справа... Словом, более-менее
и там и там - тихо. Стимфалиды старались следить, чтобы здесь было еще тише.
Особенно на самом севере, где горы кончаются и стеречь границу вовсе некому.
Ну, и к югу от Чердыни. В промежутке... А в промежутке птицы резко набирали
высоту: здесь возлежал вытянутым колечком их старший ровесник, исхудавший
Великий Змей, и обнимал милую его сердцу речку, на берегах которой кто-то
жил - но тихо жил, и стимфалиды туда не совались. Из области, вокруг которой
обернулся змей, одиноко торчал двойной зубец, увенчанный старинным замком.
Здесь было запрещено задерживаться, но глянуть туда четырьмя глазами каждая
из тридцати девяти стимфалид страстно желала, ибо владелец замка, граф Сувор
Палинский, долгожительством решил сравняться и со Змеем, и с ними,
медноперыми птицами. Порою птицы видели сухонькую фигурку графа, прыгающую с
обрыва вниз, в непроницаемый для зрения туман, - а иной раз удавалось
увидеть, как та же фигурка появляется из тумана и бежит вверх, только кудри
седые по ветру вьются.
Приближения к себе даже на версту Змей не терпел, птицы понимали, что
разинь он пасть, зевни - и летать им по кругу из его пасти да в желудок и
дальше через выделительный орган обратно в пасть. Сколько неосторожно
летающих существ и предметов отправилось в это вечное путешествие! От
полярных сов и гусей - до современных пикирующих истребителей, даже до
пары-другой перелетных молясин, которые секта кавелитов-стерховцев
использует. И никто никогда не вылетел обратно. Стимфалиды терзались
любопытством: почему? И каково там, внутри?.. Но беседовать с ними Змей
отказывался. Где-то бродил по земле некий Вечный Странник, умеющий укрощать
Змея. Но знакомиться со стимфалидами не желал и он. Впрочем, птицы этого
Странника побаивались, хватит и тех хозяев, что есть. Но уж от этих никуда
не денешься. Москва как-никак. Заглотала даже Великого Змея. И никаким пером
ее не прошибешь. Про топор и говорить нечего - это ее собственное любимое
оружие. А также письменная принадлежность.
Питались птицы, как и в древности, сырой нефтью, которой с азиатской
стороны Уральского хребта встречались местами целые озера, человеку то ли не
нужные, то ли невидимые. Кое-где нефть была плохая, птицы, страдая
метеоризмом, маялись неучитываемой в условиях нормального питания реактивной
тягой, вовсе им лишней. Обработанную нефть их желудки не принимали вовсе.
Мазут вызывал у них припадок гнездования, стимфалиды клали полные гнезда
покрытых медными перьями яиц, но из яиц вылуплялись непонятные гады
доэллинской мифологии, и вместо того, чтобы стремиться к небу, они
зарывались под Уральский хребет, стараясь залезть под медные горы и
устроиться там хозяевами и хозяйками. Свое земное червеподобное потомство
вольные стимфалиды глубоко презирали и старались по возможности вообще не
размножаться. Но, старайся не старайся, а иной раз и размножишься.
Последний раз стимфалиды обильно размножались от безделья: на целый год
пришлось уйти им в глубокие пещеры с азиатской стороны Заполярного Урала, и
отсиживаться под многосаженной толщей малахита, что было особенно неприятно
потому, что именно малахитом ходят под себя их незаконные дети - Хозяева и
Хозяйки Медной Горы. Больше прятаться было некуда, небеса в то время
безраздельно принадлежали летающему оборотню, монстру по имени Дириозавр,
которого стая лишь единожды издалека увидела - и мигом нырнула в окаменевшее
дерьмо собственных деток. Ходил страшный слух о том, что это не простой
Дириозавр, а лично Зевс Хронович. Но потом Дириозавр куда-то убрался, и стая
вернулась к патрулированию.
Именно тогда Москва предложила стимфалидам штатную работу в обмен на
неограниченное право пользоваться лучшими сортами сырой нефти, причем
обязалась в тех местах, где нефти нет, ставить поилки. Великий московский
колдун, Начальник Наиболее Сырой Нефти и Природного Газа, взял птиц на
работу. Впервые с доэллинских времен стимфалиды пошли на службу. Отдельным
пунктом Начальник гарантировал защиту от несанкционированных Гераклов.
Совершенно не хотелось птицам с налетанного места из-за чьих-нибудь трещоток
куда-нибудь уматывать. Хотя вообще-то были приглашения на Сверхдальний
Север, туда, за Северный Полюс, где процветает нынче Гренландская империя...
Ну да ладно, пока и тут неплохо.
Люди изрыли Уральские горы, взяли все, что смогли увидеть, и почти ушли
из этих краев, - не считая, конечно, того куска Рифейского Урала, который
обернул своей ленточной тушей одряхлевший Великий Змей. Именно поэтому для
древнейших чуд и гад земли здесь был истинный заповедник: живи в свое
удовольствие, только носа (хобота, клюва и т.д.) наружу не показывай. Должен
же быть на круглой земле угол, куда можно спокойно уползти/улететь/уйти на
старости лет, пить нефть, кушать лазурит, размножаться в разумных
количествах. И кое-кто из особо древних полагал, что другого места на свете,
кроме захапанного Змеем Рифея, для древних на свете нет, - однако к Рифею
змей почти никого не допускал, вот и толклись они вокруг него, пугая друг
друга. Кто бы не испугался: выходишь поздно вечером на шоссе попутную машину
поймать, а там уже стоит сторукий, половиной рук голосует. Или летит выше
облаков, в стратосфере, взмокшая белая корова, за ней - огромный овод, оба
куда-то исчезают почти сразу. Или выползает из дыры в земле престарелая
богиня Эрида, специалистка по раздорам, начинает гнилой хурмой кидаться,
думает, что это яблоко раздора. Побросает, побросает, обратно уползет, а
хурму вороны поклюют и драка между ними начинается. Где-то в пещере под
кайфом балдеет сверхдревний бог Гипнос, от которого даже богов в сон тянет,
но его уже давно никто не видел: то ли белены объелся, то ли мухоморов, в
России еще и не то есть, а может, враки это и нет ни бога, ни мухомора.
Стимфалидам нужен был воздух и простор. И они его получили, в тех
границах, в каких требовалось им, и как раз в тех, охрану которых совершенно
некому было поручить Империи. Справедливо бы поинтересоваться - зачем
Империя должна охранять свою середину. На этот вопрос у государя был ответ:
"Я приказал, и надо выполнять". Государь, может быть, не знал, что слово в
слово процитировал недоброй памяти Нестора Махно. Но об этих словах помнили
разве что в городе Гуляй-Поле, где они были долотом высечены на пьедестале
памятника. Памятник поставили на частные пожертвования в первый же год
царствования нынешнего царя, теперь уже никто не помнил - чего ради.
Примерно на таком же основании зачислили на нефтяное довольствие и
медно-железную стаю. Пусть летает. Наверное, однажды пригодится.
Стимфалидам такое положение вполне нравилось. Эти невероятные чудища
были самодостаточны: поругаться всегда могла одна голова с другой, но при
общении между собой (и в редчайших случаях - с посторонними) птицы говорили
парой голов, хором. И вот настал такой день, когда дважды тридцать девять
железных глоток единым хором вынуждены были гаркнуть: "Будет исполнено, ваше
превосходительство!" Гаркнуть пришлось в ответ на предложение разыскать в
Уральских горах хитротазого Призрака, норовящего пробраться в Европу и там
бродить вопреки исторической необходимости. И в Москве, и в стае полагали,
что искать его специально не надо: так и так попадется во время
патрулирования. А дальше предполагался следующий сценарий: пусть подонок
убирается куда хочет, но чтоб в Европу больше не совался. Наелась Европа
призрачной каши до отвала, аж рыгать сил нет.
Однако пока что Призрак не попадался. Возможно, что развалился на
отдельные кости и зря на него охота идет, но еще возможней, что сидит он
где-нибудь в болоте по макушку и новые козни выдумывает: замышляет стачку,
стычку или стучалку всенародную. Между тем никто Призрака (в отличие от
стимфалид) в штат не оформлял. Рано или поздно вылезет он из болот под
Ханты-Мансийском, и обычным своим путем, через Уральское Междозубье в районе
истоков Печоры попытается пройти в Европу. Тут его и взять за тазовую кость.
В скалах над пропастью Междозубья имелись у стимфалид кое-какие неприметные
ни сверху, ни снизу "гнезда" с некоторым запасом сладкой сырой нефти. Отсюда
открывался широкий обзор троп из Европы в Азию; следуя привычке, Старшая
Стимфалида улеглась на сторожевое место. Поскольку облюбованная пещера
находилась в южном обрыве, лечь пришлось по-особому, переплетя шеи, ибо
азиатской голове совершенно не хотелось смотреть в Европу, и наоборот.
Настроение у птицы было ниже среднего; из-за сырости в воздухе перья быстро
покрывались зеленью и крошились, оба железных клюва нуждались в заточке.
Пользуясь случаем, птица положила обе головы на приготовленные московской
прислугой бруски, вздохнула, ругнулась на ею же самой позабытом языке и
стала елозить клювами по влажному от тающего снега камню.
Несмотря на сытный запах нефти из глубины пещеры, аппетит у птицы так и
не проснулся. Последнее время это случалось так часто, что поневоле в обе
головы к ней закрадывалась мысль - уж не старость ли это? Она вылупилась из
пернатого яйца в южной Греции в те годы, о которых можно сказать лишь то,
что медный век был тогда на исходе и начинался железный, оттого и клюв ее
был иным, чем оперение. Не очень прочно, зато легко затачивается. Точильного
камня здесь, на Урале, вдоволь. Однако - холодно.
Откуда взялось само слово Урал? Лет всего пятьсот прошло, как стали его
употреблять. А до того говорили просто Камень. И все вокруг называлось
похожими словами, включая тот кусок земли, где не утихала вулканическая
деятельность, который обхватил мертвой хваткой Великий Змей: когда-то
назывался он Кеми, теперь на греко-славянский манер - Киммерия. Стимфалида
иной раз хотела бы нырнуть под ту скалу, с которой прыгал вниз граф
Палинский, и поглядеть - что там творится. Тем более, что располагался замок
совершенно незаконно, большая часть его находилась в Азии, но десять аршин
главной, "ломберной" гостиной размещалось в Европе, ибо замок висел над
обрывом. Змей в этом месте разместил свое тело в дыре, проходящей
непосредственно под горой, и получалось, что в его владения вход сверху
все-таки есть. Стимфалида знала, что есть в эти владения и подземный,
подречный вход из Европы. Так что не очень-то строго оберегал Змей свои
владения. Но снизу входили на эту территорию лишь коробейники, сверху -
вовсе никто не входил, только граф здоровье закаливал и два-три раза в
неделю туда упрыгивал. Любопытно, конечно, - но на всякий случай стимфалида
убедила себя в том, что ничего интересного там, внизу, нет.
Мог, конечно, там прятаться известный Призрак, тем более что Киммерия
вся целиком располагалась в Европе. Но тогда было бы всем плевать на него в
Москве - в высшей степени. Киммерия - место закрытое, бродить туда-сюда по
нему, из него и вокруг него дано лишь Змееблюстителю. Он первый Призрака бы
и прищучил. Раскрыл бы пасть Змею, Призрака туда бросил - броди, милый, по
кругу. Но у Вечного Странника в Москве начальства не было. Нет пока на него,
видать, штатной единицы. Где же Призрак-то? Может, переломал где в тайге
кости, да гниет, бедолага, под корягой, болезный, гнида подколодная... Или
вовсе угулял во льды? Ищи его теперь от Колгуева до Чугуева... Сволочь.
Птица кончила точить клювы, сполоснула их свежим снегом и придвинулась
к обрыву. Зрение у нее было всякое, любую движущуюся в Междозубье букашку
она бы отследила... и вот только что отследила. Что-то. Где-то за версту под
стимфалидой одинокая фигура топталась, словно исполняла ритуальный танец,
или же вино из невидимых гроздьев клюквы выжимала. Это был никак не человек,
не Вечный странник, не зверь, не птица, не рыба, не... Не мясо? Да нет,
вроде бы мясо. С запахом рыбы. Притом - на такие вещи у стимфалиды нюх был
настоящий - очень древнее это было мясо. Тысячи лет было этому мясу. И пахло
оно совершенно неприлично. Такой запах стоит в комнате
бардака, где много дней идет непрекращающийся трах, а белье не меняют,
к этому надо прибавить запах еще другого чего-то подобного, но людей
поменять на лошадей - словом, воняло на дне пещеры живое олицетворение
случки.
Стимфалида рывком упала с обрыва, более безопасная левая пасть
перехватила вонючку поперек того, что с натяжкой могло у вонючки сойти за
талию, и вернулась на карниз возле пещеры. Тварь почти не сопротивлялась и
шлепнулась на условную задницу там, где была поставлена. За спиной
стимфалиды послышалось шевеление: стая заинтересовалась. Но стаю немедленно
отослали подальше, добыча никак не могла быть Призраком, ибо ни один призрак
так не воняет. Впрочем, на очень глубокое знание всех мировых мифологий
птица не претендовала, - а вдруг все-таки вонючие призраки бывают? - поэтому
отпускать чудище без выяснения обстоятельств она не собиралась.
Не принадлежи стимфалида к биомифологическому роду, от которого на
всей-то Земле осталось тридцать девять особей, она решила бы, что таких
существ не может быть. Верхняя половина тела у существа была с одной стороны
человеческой, но с другой - это было тело крокодила, из-за такой розни с
одной стороны у существа была человеческая рука, с другой - крокодилья лапа,
а лицо и вовсе сочетало в себе черты человека и крокодила, и оттого было
перекошено. Пасть была скорей человеческой, зубы - определенно крокодильими.
Нижняя часть тела представляла собой уж и вовсе издевательство над
эстетическими канонами: одна нога была петушиной, другая была... рукой,
настоящей волосатой нижней рукой гориллы. У развилки этих конечностей
находилось нечто вроде слоновьего хобота, приглядевшись, стимфалида поняла,
что размеры роли не играют, но пойманное существо - это самец. Даже
наверняка самец. Словом, изловлено: черт знает что. Особые приметы: самец и
воняет. Попыток бегству не делает. Ну, и дальше что? Впрочем, четверть
натуры у существа была птичьей, стимфалида прококотала на курином обычный
вопрос: мол, сразу вижу молодца, да из какого ты яйца? Чудище пошевелило...
ну, тем, что было у него вроде хобота, а потом скрипло ответило на
современном русском:
- Никогда!
"Тоже мне ворон..." - зло подумала стимфалида. Но русский она знала
получше, чем курий.
- Даку-у-у-менты!
Чудище пошевелило тем, чем, видимо, шевелило всегда, откашлялось (очень
простужено) и изрекло:
- Токолош. К вашим услугам.
- Чего тут делаешь? Здесь закрытая для полетов зона!
Токолош изумленно вскинул хобот.
- Когда это я летал? Где?
- Ты... четвертьпетух! Значит, покушаешься летать.
Морда Токолоша приобрела очень человеческое выражение.
- Совсем обалдела, да?
Стимфалида смутилась.
- А ты откуда знаешь, что я женщина?
Хобот победно взлетел вверх.
- Это-это-это... я чую! На то и Токолош! Занесен в ярко-красную
книгу!.. В спецгруппу...
- Кончай махать... аппаратурой. Приступим к допросу. Какого хрена
ошиваешься в закрытом для ошивания районе? Сюда вход разрешен только
древним, либо с разрешения Москвы.
- Я? Я-таки древний! Человечество в Африке на свет вылупилось, а я
тамошний. Я даже человек на четверть. Бабушка у меня была человечиха.
Дедушка крокодил ее догнал. И получилась моя матушка. А дедушка-петух догнал
бабушку-гориллу. Получился мой батюшка. А потом батюшка догнал матушку. Ну,
и получился Токолош. Мне теперь все равно кого догонять - лишь бы
шевелилось. Но в Африке стреляют... и жарко. Теперь все сюда ползут. Мы по
дедушке-крокодилу с Великим Змеем пресмыкающиеся родственники. Хочу к нему
проситься. Сексуального убежища прошу.
Стимфалида задумалась. Токолош забыл, что по дедушке-петуху он
приходится родней и ей, вольной стимфалиде. Получалось, что через этого
вонючего она, да и вся ее стая, приходились свойственницами Великому Змею.
Интересная новость. Вообще-то и Палинский что-то дольше живет, чем простые
люди, со скалы на две версты не прыгающие. И Кракен, древний десятиногий,
говорят, где-то в Карском море лежит, в речку Кару втискивается.
Притягательны здешние места для древних. И ведь это только те, кого Змей
внутрь захапанной им территории явно пускать не хочет! Бродил тут где-то
последний Василиск, змееподобный гад, от взгляда которого должны бы все
каменеть, но уже давно вот не каменеют: Вечный Странник, говорят, поймал его
и неделю держал в зеркальной комнате, тот на себя нагляделся, не то, чтоб
околел или там окаменел, но подагру теперь имеет страшную. Австралийский
чудо-юдий Баньйип, громадина полупрозрачная, тоже сюда приперся, но этот как
холодно - так впадает в спячку, лежит небось в луже где-нибудь и ждет
Великого Парникового эффекта, - а дождется, того гляди, Ледникового периода.
Словом, все древние тут, некуда им податься, кроме как под бок к Змею.
Призрак (тот, что по Европе раньше ходил, воздух портил), значит, тоже тут.
Не зря Москва предупреждала, чтобы не путали с Призраком ходячего языческого
идола Посвиста (безвредного, кажется), и еще кто-то, вроде на "Э" его
фамилия - ну да, Франкенштейн...
- Ты чего делаешь!.. - взвизгнула стимфалида на вонючего, но он свое
дело знал туго и убирать хобот оттуда, куда единожды влез, не был намерен.
- Я делаю... природе соответственно. Я... ы... я... ы... о!.. Ну, летай
дальше...
Возмущенная стимфалида резким движением азиатской головы скинула
Токолоша с карниза: внизу больше версты, по другому разу нагличать не будет.
Стимфалида не заметила, как ловко развернул он за спиной одинокое петушиное
крыло, как изящно спланировал на противоположный карниз, совершенно
неприлично облизнулся - и стал спускаться. А стимфалиду обуяла обида. И
жажда. Она протянула обе шеи в пещеру и поискала бочку. Сунула обе головы в
нее и хорошо отхлебнула.
И тут же обе головы вытащила назад. В бочке был чистый мазут. Опять,
черт возьми, придется размножаться. Опять пойдут Хозяйки медной горы
плодиться с писателями Бажовыми... Яйца пернатые тоже класть больно... Это
только Дириозавр мог позволить себе яйцами-болтунами города бомбить. А тут -
вишь, Токолоша подослали, мазут подсунули. А Призрака кто ловить будет?
Токолошу между тем было плохо. Если после этого дела нет возможности
сразу в теплый ил зарыться - лихорадка начинается. Простуда. Пневмония может
начаться. Простатит. Стимфалидит инфекционный подхватить можно, а эта
болезнь не зря называется еще по-другому- железный триппер. Чем лечить его?
Кто лечить будет? Кому на Урале есть дело до старого, доброго, ласкового,
африканского Токолоша?..
Токолош плакал крокодильим глазом. Человечий его глаз горел ненавистью.
Обезьянья нога-рука дрожала. Лишь петушиная лапа держала Токолоша как надо.
Надо искать общий язык с Великим змеем. Иначе - писец Токолошу. Голубой,
последний. Где ты, где ты, где ты, Великий Змей?..
15
Проклятая немогузнайка! Намека, загадка, лживка, лукавка, краснословка,
краткомолвка, двуличка, вежливка, безтолковка.<...>От немогузнайки много
беды!
А.В.Суворов. Три воинские искусства
Азбуку мальчик выучил сам - по географическому атласу киммерийского
издания, по размещенной на первых четырех страницах подробной карте
Киммерии, а также по занимавшему весь следующий разворот плану города
Киммериона. Буквы ему все сказала мать, души в нем не чаявшая, а на
бесконечные вопросы о родном городе (на них Антонина ответов не знала) самым
подробным образом отвечал дядя Варя, из всех Павликовых дядь самый
наилюбимейший дядя.
Другие дяди были тоже любимые: дядя Поля и дядя Ведя, последний
отличался тем, что приносил больше всех подарков. Тети у Павлика были тоже
ничего: тетя Глаша, тетя Доня и тетя Нина. Были еще дедушки: дедушка Ромаша
и дедушка Федя. И все они в маленьком мире Павлика образовывали (с мамой,
конечно) девять планет, крутившихся вокруг него, солнышка ненаглядного по
имени Павел Павлович, пяти лет от роду. Все, кроме дяди Веди, жили в одном
доме с Павликом, и было у них в жизни одно-единственное важное дело: вокруг
Павлика танцевать с утра до ночи. Павлик их всех ужасно любил, потому что
все они были очень послушные и вели себя почти всегда хорошо. Павлик за это
водил их гулять: и по набережной, и в Рощу Марьи, и на бульвар через мост, и
в разные другие места, которых они еще не видели и которые нужно было им
непременно показать - а то сидят весь день дома, ничего на свете не видят
кроме телевизора да кухни. А воздухом дышать надо, а то не вырастешь такой
большой и умный, как дядя Варя.
Павлику шел шестой годик, он уже умел не только читать, но и считать до
сорока восьми. Мама пыталась его учить считать как-то иначе, по пальцам, но
этому Павлик обучиться пока не мог. Он даже умножать умел: если трех теть
умножить на двух дедушек, получалась половина дюжины. А если прибавить еще
трех дядь, маму и два телевизора, день и ночь не выключавшихся в доме - то
как раз выходила целая дюжина. И при чем тут пальцы? Да и другие считают
только на дюжины. Это Павлик точно знал, всегда и все считали на дюжины и на
рынке Петрова Дома, и на маленьком рынке на Пыжике, - на другие рынки
старшим было гулять еще рано. И плавать на лодке Павлик им еще тоже не
разрешал: рано. На трамвае, когда лето - это пожалуйста. С наступлением
теплого времени трамвай превращался для подопечных взрослых, да и для самого
Павлика, в развлечение. Целых два часа ехал трамвай на север, на Рифейскую
стрелку - и обратно, до остановки "Гостиный двор" на Елисеевом поле. В
другую сторону, на юг, Павлик ездить не хотел. Толкотня там, бобров слишком
много. А их с любого места на Саксонской и так видать. Ну, рыжие. Зубы у них
красные. Каштаны любят и бананы. Так их только дурак не любит. Хотя
как-нибудь на досуге Павлик туда, на юг, этим летом собирался наведаться. И
к дяде Веде на работу тоже: у него там, правда, дыма много, но все равно
маме нужно показать, как правильно отвечать, если спрашиваешь про что завтра
будет. А то она все "не знаю" да "не знаю"! Откуда у нее такие привычки
взялись? Вот тетю Нину спросишь - она всегда все точно знает. Только тетя
Нина косоглазая. Павлик еще не решил, любит он косоглазых или нет. Не решил,
любит он, когда холодная вода за шиворот льется - или наоборот, не любит. Не
решил, какими дровами он больше любит когда печку топят: кедровыми или
березовыми. Но точно решил, что карту Киммерии из всех карт в атласе он
любит больше других. Куда до нее встралии, например! Там и рек-то нет
настоящих. А чтоб город стоял на одних только островах - совсем такого в
атласе нигде Павлик не нашел. И дедушка Федя подтвердил, что нигде в мире
нет такого замечательного города, как Киммерион.
Павлик вырастал законченным киммерийским патриотом - чтоб не сказать
хуже. Рука у него была обыкновенная, русская - ничего страшного. У
киммерийцев тоже не у всех пальцы длинные. Смотря какую работу делаешь. Тетя
Нина сказала как-то, что Павлику, когда он вырастет, пальцы сгодятся любые.
А тетя Нина знает, что говорит. С этим даже мама согласна, а она такая
упрямая: почти никогда и почти ни с чем не согласна. Вон, рабы живут в
подполе, а рабам полагается раз в неделю баня и порка. Всегда так было
заведено, дядя Ведя сказал, дедушка Роман тоже сказал. Почему их не порют?
Надо их пороть. Приглашать порольщика и пороть. Интересно же! Сами бы
посмотрели, другим бы рассказали. Когда он, Павлик, большой вырастет, и у
него рабы будут, - много рабов! - то он еще других рабов заведет,
специальных, чтобы первых пороли. Много и часто. И больно. И долго.
Никакой жестокости между тем в характере Павлика не было, основной
чертой его, очень радовавшей Федора Кузьмича, была гипертрофированная
хозяйственность. Только-только научившись класть нос на парапет Саксонской
набережной, он высказал неудовольствие: вон сколько всего по реке плавает, а
где регулировщик, почему светофор не висит? Почему бобры и лодки плавают
вдоль и поперек, а не как на улице, держась правой стороны? Почему дядя
Астерий - лодочник, и еще другие дяди есть, которые лодочники, а одеты все
по-разному? Надо их в одну форму одеть. Гликерия умилилась, и - как всегда -
сдуру проболталась об таком трогательном высказывании киммерийца Павлика
кому-то из соседей. Уже через неделю пара гнедых кляч доставила на дом
Астерию новую униформу, сшитую из прорезиненной мешковины - и клеенчатую
фуражку с острым верхом. На спине лодочника теперь красовалось что-то,
похожее на пронзенную стрелой грушу, - это было стилизованное изображение
знаменитой статуи "Дедушка с веслом", - статую гильдия лодочников присвоить
не могла, но никто не мог ей запретить пользоваться "Дедушкой" как эмблемой.
Разговоров об униформе для лодочников "Вечернему Киммериону" хватило на три
воскресных номера. Другие гильдии не захотели отставать, появились сперва
формы у камнерезов, затем у евреев - и пошло-поехало. Гильдия портных,
понятно, очень сильно разбогатела, но в...
