Евгений Витковский. Чертовар
страница №7
...авыдка рванул по бездорожью в тусторону, в какую указала Матрона, - но оказалось, что не он один служит во
славу Кавелью, пришлось вернуться. Из-за пятитонки вышел ничем не
примечательный человек: изрядного роста, с некоторым животиком, который у
бывших спортсменов бывает, с лицом, беспощадным от врожденной
интеллигентности, с чемоданчиком, потолще "дипломата", как раз два пулемета
в разобранном виде в такой хорошо ложатся. Чтобы у присутствующих не было
никаких сомнений, показал всем развернутую синюю книжечку:
- Капитан-лейтенант Никита Стерх. Императорская служба безопасности.
Можете звать меня батя Стерх. Меня так все зовут.
Потом извлек из чемоданчика рясу, легко подпрыгнул и единым разом
оказался в полном облачении журавлевского попа. Качнуло от удивления только
Кавеля Адамовича: весной такой службы в следственных верхах еще не было! А
если была - то с секретностью, наверное, в семь нулей впереди знака. Да нет,
точно не было. Иначе он, Кавель, знал бы. Все-таки про журавлевский народ в
научных публикациях есть кое-что, причем... причем... Да, точно! Был такой
Стерх! Правда, научно-популярные книжки он писал под псевдонимом "Никифор
Басов" - но чтобы тот был этот самый?.. Стало быть, и ему работу менять
пришлось.
Покуда Кавель-Аркавель вспоминал, что там ему вспоминалось из прежней
московской жизни, в которой он давно уже не принимал никакого участия,
покуда сообразил, что вообще-то его никто и на эту сцену не приглашал, он
уже оказался на скоропостижном Богдановом венчании шафером, тем, который
свечу держит в атласном кошельке. Свечу батя Стерх вручил ему свою, черными
Богдановыми побрезговал, только велел потом остаток свечи вернуть, а кошель
взять себе на память. Давыдку приспособили под аналой: ему на голову батя
Стерх возложил свой чемоданчик, сверх же него поставил журавлевскую
молясину.
Дело было за Шейлой, пришлось Богдану самому ей звонить, дышать в
мобильник, упрашивать, да еще понадобилась шафериня со стороны невесты - кто
ж это мог оказаться, как не госпожа генерал-подполковник Стефания Степановна
Басаргина-Переклеточникова. Тем временем Матрона Дегтябристовна ходила
вокруг Богдана и рассматривала его, как барышник коня, разве что в зубы не
заглядывала. Кажется, ей такой зять годился. Губы ее шевелились, но кроме
как "третий рост, сорок восьмой размер" Кавель не сумел разобрать ничего.
Ехать от Ржавца до Выползова на вездеходе было с полчаса, но
приглашенные женщины, похоже, решили не появляться в затрапезе: мать-то она
мать, да иди знай, а ну как не та, что ежедневно и всегда с каждым русским
человеком на всех жизненных путях, - а и впрямь настоящая мать? Матрона
использовала время с пользой: отыскала в пятитонке шарфы с золотыми
журавлями и намотала их на шеи и на плечи всем присутствующим, кроме Давыдки
(временно назначенного аналоем, предметом неодушевленным, стало быть, ни к
чему ему шарф). Приплелся и Фортунат-бухгалтер - хотя рыбу никто не жарил и
чудес от Фортуната не требовал. Козьмодемьяна ворошить не стали:
алкоголичный толстяк за палением костей по вечернему времени уже, конечно,
наотмечался. Старика Варсонофия позвали, но тому идти было далеко - так что
ждать его приходилось еще позже, чем молодушку.
Между тем Давыдка из-под молясины подал голос:
- Богдан Арнольдович, а ведь у нас ихний журавлячий брат, Денис
Давыдович, Тетерюк его фамилия, в санатории прохлаждается, строевую
подготовку проходит! Его Шейла Егоровна от запоев почти уже излечила!.. Надо
бы его тоже позвать, раз он из них, из журавлясей...
- Я те дам журавлячих журавлясей! - Матрона кулаком врезала аналою по
макушке, - Журавлиты мы! По крайности - журавлевцы! Кочевые... и... и... -
Матрона махнула рукой, пошла копаться в кузове.
А капитан-лейтенант Стерх в ожидании церемонии стал травить байки:
видать, полагалось в журавлитской орде умение сказки сказывать. Раззявил
портфель, знай списки заказов зачитывает от неведомого богатея-благодетеля,
которому хрустальный подземный дворец марокеном обшить хочется. Мотается
нынче батя Стерх от одной веси до другой - и нигде нет для него марокену. За
марокен журавлитам разные льготы тот богатей выбить в Москве берется, а без
марокену даже к Волге подходить нельзя: обер-тиуны того благодетеля уже
гневаются, уже чинжалищами булатными позванивают...
Чего-чего?
До топтавшегося в сторонке экс-следователя дошло в ту же минуту,
кажется, что и до жениха: кому-то очень требовался черный чертов марокен, а
Богдану его вот уж третий месяц как девать было некуда, - деньги же,
напротив, требовались очень, по специфике военного положения требовалось их
больше, чем обычно. В мирное время Богдану денег-то как раз хватало, даже
лишние водились.
Но Кавель Адамович сообразил, что только одному человеку на Руси
служили обер-тиуны. И что-то вдруг знакомым стал ему казаться голос
капитан-лейтенанта Никиты Стерха. Ну, точно он его слышал, только как-то
иначе этот голос звучал, совсем без древнерусской напевности... Однако
память у Кавеля полностью еще не восстановилась.
Тут Никита Стерх прервал монолог, нашел глазами Кавеля Адамовича и
уважительным кивком безмолвно сказал "Здравствуйте". В этот миг Кавель и
уразумел - откуда такая нужда в марокене. Потому как пятитонка Матроны,
крытая торговая точка, обтянута была отнюдь не синей джинсовой парусиной.
Он-то видал обои в Кремлевском дворце. Тут не ошибешься. Кавель посмотрел на
чертовара. Тот усмехнулся. Значит, сам Богдан Арнольдович уже давно все
понял. Но для него в такой диспозиции были сплошные преимущества. Государя,
в отличие он Дикого Мужика Ильина, он почитал человеком серьезным. Если
государю охота подарить невесте дворец с кожаными обоями - да за милую душу.
Тем более, что в существование души, как и всего прочего, Богдан не верил.
Из кустов послышалось мощное, контроктавное вступление к свадебному
маршу Мендельсона. Марк Бехштейн бесцеремонно ввалился на поляну, а за ним
последовали женщины: Шейла Егоровна, урожденная Макдуф, в скором времени,
надо полагать, намеревающаяся стать Шейлой Егоровной Тертычной, чертоваршей,
с ней же строевым шагом следовала генерал-подполковник Стефания Степановна
Басаргина-Переклеточникова, при которой мелко семенила престарелая Васса
Платоновна, по третьему и последнему пока что мужу Пустолай, расставшаяся с
некрупным бесом-вешняком, годным разве что на ворвань, но так и не
позволившая отнять у себя чудо-тыкву; наконец, сладкой парочкой замыкали
шествие Майя Павловна Пинаева и Виринея Максимовна Трегуб, еще недавно
младшие научные сотрудницы музея имени Ильи Даргомыжского, а ныне
княгинюшкины сенные девушки-феминистки. Других баб на Ржавце нынче не
оказалось, но батя Стерх, вероятно, и того не ожидал. Матушка Матрона стояла
вся в слезах, кусая уголок спешно повязанного на голову синенького, очень
скромного платочка.
За сваху в этой команде определенно шагала генерал-подполковник. Чина
журавлитского венчания тут не знал никто, разве что матушка Матрона да батя
Стерх его помнили, но ежу понятна была некомплектность родителей, что
Богдан, что Шейла обошлись без воспитывающих пап: Гурунг по имени Гурунг,
национальность - гуркх, на другой манер опять-таки гурунг - вполне стоит
сэра Джорджа Макдуфа, так и не поспевшего из родимого Глазго, хотя полдня у
него на то было. Кавеля Модестовича на поляну, где стоял Кавель Адамович, не
занесла бы сейчас самая полоумная "Джоита": не ровен час, захочет кто
узнать, все-таки Кавель Кавеля... Или Кавель Кавеля... Так что Кавель
Модестович остался в гамаке под присмотром Хосе Дворецкого, а Кавель
Адамович, напротив, приготовился держать венчальную свечу в атласном, либо
же золоченого бархату, кошельке, - как еще в "Домострое" добрым журавлитам
предписано. Лишь Денис Давыдович Тетерюк, даром что честный журавлит, придти
никак не мог: сегодня он был приставлен к ячьему навозу вместе с негром
Леопольдом. Что-то навалили его нынче яки втрое супротив обычного. А навоз,
как всякий на Руси знает - штука важная и ценная. И к деньгам, и к счастью.
Марк тактично отступил в кусты.
Матрона благостно, не хуже любой Народной артистки Императорских
театров, плакала от счастья. Лепестки роз у нее за ушами блестели сотнями
сюрикенов, - надо признаться, это и были сюрикены. Если быстренько такую
розу разобрать, то каждый лепесточек в ней - метательная звездочка, которую
нынешние сорокалетние тинэйджеры на Руси зовут именно красивым в своей
непонятности, вроде бы впрямь японским словом "сюрикен". До невозможности
красивое слово, - на сто первом километре Можайского шоссе однажды ресторан
с таким названием кто-то открыл. Закрыть его не успели, и без того хватило
хлопот: воронку от того ресторана полгода песком засыпали, а все стоит дыра
просевшая, ну чисто вторая Поклонная гора... Осторожно, отвлекаться от темы
опасно.
Велосипедный звонок предательски тренькнул и затих, никто бы и ухом не
повел, но у Матроны еще на зоне нюх на подобные лишние звуки имелся
обостренный. И вовремя: прямо из седла казенного велосипеда на Кавеля
Адамовича Глинского летела хорошо сгруппированная для полета живая бомба
типа "Муза Пафнутьевна, письмоносица". Летела быстрее скорости звука, потому
что выражаемое ее неполнозубым ртом "За Родину! За Ка..." - Матрона и
услышать не успела, сама ничего не поняла, даже розу разобрать не
озаботилась, а метнула весь букет сюрикенов, всю хорошо сбалансированную
алую розу в ту точку, где вот-вот должна была перегруппироваться Муза, а
через долю секунды, глядишь, могло и Начало Света приключиться, потому как
Кавель Адамович Глинский "Истинный" не зря ж послал свою верную письмоносицу
истребить поганого Кавеля Адамовича Глинского - нынче по паспорту "Аркавеля"
Ржавецкого, но ведь Кавеля!
Но ведь и Государь Всея Руси, получив предсказание от Предиктора Всея
Руси, кое-что передал Кочевнику Всея Руси. Вот и была у Матроны - роза, алая
притом. Свинца, вольфрама там - не меньше, чем в хорошей гантеле. Если б
мало показалось, то и белая тоже была.
Но мало не показалось. Еще только вскидывал обе руки Богдан, обнажая
торчащие из-под локтей стволы, еще только хватался за рукоять своего
любимого метательного револьвера капитан-лейтенант Никита Стерх, еще вообще
ничего не сумел понять сам Кавель Адамович, которого и собиралась только что
пришить от имени "Истинного" Кавеля письмоносица Муза Пафнутьевна, - а
Матрона Дегтябристовна, грозно помахивая непочатой белой розой, поставила
ногу на быстро холодеющие останки письмоносицы. Ее, Матрону, уже лопатили
когда-то. С тех пор она многому научилась.
Не успело еще прозвучать все-таки выкрикнутое изуверкой "...За Кавеля!"
- а роза угодила изуверке в переносье. Вошла она в поганую морду вершка на
два, так что извлекать ее было и боязно, и несколько противно. Выручил
Богдан, который к подобным операциям имел повседневную привычку: останки
одной рукой унес в чертог и забросил в пентаэдр, где они и повисли, как гроб
Пророка, розу же чертовар прополоскал в бочке - и преподнес теще. Роза была
по весу вроде свинцовой, но сверкала и переливалась в лучах заходящего
солнца как новенькая. Матрона придирчиво ее осмотрела и заложила за
свободное ухо.
- Батя Стерх, уж венчай скорей! - сказал аналой. Вся сцена с покушением
Музы заняла минут пять, но у Давыдки затекла шея, экземпляр "Наития
зазвонного" был у Стерха тяжелый - берестяной, в дубовом переплете. Журавли
такую тяжесть таскать с собой в Индию отказались, но зато книгу прямо из
гамака благословил Кавель Модестович, верховный всея Руси Кочевник. Воздух
над поляной потемнел: по знаку бати слетелись молясины. Одна спустилась и
зависла прямо над "Наитием", батя же, за явным неимением алтарника,
приготовился читать сам.
Матрона сделала общий знак: мол, на колени. Сама она на колени
становиться не стала, да и дочку от такого движения удержала - молодой
княгинюшке не положено. Что же до Богдана, то он в жизни ни перед кем на
коленях не стоял - и сейчас не собирался. Но ему заранее такой грех
отпускался - общим, молчаливым согласием. Не могла бы встать - ни на колени,
ни как-нибудь иначе - и покойная письмоносица Муза. Она вообще уже никак
встать не могла, ибо висела в пентаэдре. Богдан заранее сделал в уме отметку
- сразу в автоклав! И никаких шкварок. Хватит уже, совсем недавно собаки
травились. Нечего животных мучить.
- Да воссвидетельствуется брак сей - тигриной Катриной, Ириной,
Мариной, доктриной, витриной, звериной периной, куриной уриной... -
торжественно покачиваясь, начал чтение венчального чина журавлевский батя.
Многие журавлевцы тут же зашевелили губами, им этот длинный чин был очень
знаком, и они его любили - как вообще любили все свое, журавлевское. Они
вообще любили венчаться, жарить ежей и разное другое, что остальным людям
кажется необычным и не всегда необходимым.
Кавель держал в руках венчальную свечу Богдана Тертычного, слушал
рокотание совершенно непонятных, протославянских слов "Наития", сливавшееся
с вечной песней кружащихся молясин - "...Когда сквозь вьюгу мчатся к югу
подобно стае журавлиной" - и медленно соображал. Вообще-то следователь из
него был неважный именно по причине медленности соображения. Зато экспертом
его признавали все, даже враги. Но не надо забывать, что его признавали еще
и Кавелем. Таковым он был от самого рождения - пьяным произволением давно
покойного попа Язона, чью фамилию даже государево митрополитбюро позабыло.
Сенные феминистки рыдали.
Матрона Дегтябристовна умиленно держала в каждой руке по розе. На
всякий случай. Не ровен час, еще какая сволочь налетит, весь обряд испортит.
Рост и размер зятя она запомнила. Оставалось теперь надеяться, что и
марокену ей теперь достанется достаточное количество. Шутка ли: две тысячи
аршин! Это, ежели считать на империалы... Матрона шевелила губами,
перемножая, и всем вокруг было видно, как трогательно, как истово молится
эта могучая старая женщина. Чай, дочка у нее единственная, и замуж выходит
не как-нибудь - а крепко подумавши.
- Совет да любовь! - неожиданно вовремя раздался хриплый старческий
голос Варсонофия. Идти ему было очень далеко, но он все-таки пришел. И
убедился, что со свадьбой тут все в порядке. Вон, по дороге видел, цыгане
эти новые ежей, дикобразов, репы, брюквы - от пуза нажарили!..
Из кустов опять загремел Мендельсон. Марк Бехштейн, большой знаток
журавлевских ритуалов, поймал фразу - "Но Кавель Кавеля долбил, долбил, да
не добил! " - и громко возвестил окончание венчания. Теперь у него было дел
- по самые черные клавиши. Согласно предписанию Предиктора всея Руси и
других ответственных лиц, ему полагалось бежать за новыми гостями. А они
сейчас только-только выходили из далекой Киммерии - на другом конце
Камаринской дороги.
Отроду не видала Русь таких гостей. Уж по крайней мере никогда не бывал
на ней ни единый киммерийский академик, не говоря о президентах киммерийских
академических дисциплин. Она, Русь-матушка, и дисциплин-то таких вообразить
не могла, ей даже просто с дисциплиной-то трудно было. Известного еще по
Красноуфимской порке старца, напротив, Русь хорошо помнила - но все
дивилась, как же это так, полтора, считай, столетия покойник - а все живой,
и все ходит; о том, что таким людям положено жить триста лет, не больше и не
меньше, Русь не знала, а кто бы ей сказал - не поверила бы. Наконец, третий
гость был как раз из породы весьма знакомой, из богатырской, но и эту породу
матушка Русь что-то давно позабыла. Сейчас всеми тундровыми, древесными и
каменными глазами дивилась матушка Русь: вроде ничего и никого только что не
было, а теперь в некотором роде вдруг как бы типа есть.
Тем паче разве что в страшных снах видала Русь Вечного Странника, -
дальше чем на две версты он от места работы никогда не удалялся. Теперь вот
- пришлось: увидала его Русь, и сразу ей, Руси, от такого зрелища стало
нехорошо, хотя зрелище было пока что в капюшоне - и не особо-то надолго.
У компании этой была своя, великая нужда: приняв поручение от
высокопоставленных людей, они шли искать пропавшего путешественника,
гипофета Веденея, исчезнувшего где-то на Камаринской дороге. И помочь найти
его мог разве что привычный к беганию по кустам рояль.
Рояль по своим секретным каналам узнал, что нужно мчаться им навстречу.
Прячась от всех присутствующих, он нервно закурил пахитоску "Золотая
Суматра", подаренную кем-то из офеней.
И - только закончился чин венчания - побежал.
11
Две тысячи лет назад неподалеку от этой земли жили киммерийцы. Главным
их оружием были топоры. Потом примчались на своих лошадях скифы и оттеснили
киммерийцев.
Пирс Энтони. Волшебный коридор
Мастерская у вывесочников была такая, какой быть ей полагалось: очень,
очень длинная. Хозяева мастерской, супруги Орлушины, откупили ее у
прогоревшей фирмы братьев Подхоромных, пытавшихся торговать в Арясине
заводными игрушками, - да только ни одному заводному цыпленку завода не
хватало здесь от стены до стены пройти, вот и прогорела торговля. Вывески же
- штука часто очень длинная, и мастерам было удобно. Над собственной дверью
висел у них недорого купленный в Дворовом Тверском собрании герб: долгополое
прорезиненное пальто, а по его центру - старинная американская винтовка:
стало быть - винчестер и макинтош. Этим супруги намекали, что электроника в
их вывесочной мастерской - надежная, был слух, что как Иаков Древлянин
благословил, так с тех пор ни разу ничего в ней не ломалось. А кто говорит,
что при Иакове Древлянине электроники не было - просто язык об забор чешет.
Как же не было, чем тогда "чертовы пальцы", они же громовники, для экспорта
в Киммерию клеймили? Личный винчестер Иакова, правда, Москва давно отняла, в
Оружейной палате хранила, если в Бруней по дружбе не продала. Чтоб неповадно
было арясинцам воевать. Арясинцам-то давным-давно было неповадно, но Москва,
конечно, предпочитала перестраховаться.
Однако же клеймение громовников - штука тонкая, мало кто это дело
благолепно делать умеет, на придирчивый киммерийский вкус. Это и был второй
промысел Орлушиных. В иные годы даже более доходный, чем вывесочный. Но это
уж как фишка ляжет, год на год не приходится. Но с некоторых пор всякий год
был у Орлушиных похож на предыдущий. Похож как две капли недославльского
первача, - там его из перегнившего лука гонят, цикорий добавят - и полный
кайф недославльцам, потому как, кроме них, пить эту пакость уже никто и с
большого похмелья не может, разве в полном безумии. Вот, похоже, и зародился
в таком пойле загадочный недодемон Пурпуриу. Дементий Орлушин припоминал,
что кто-то ему за вывеску четверть такого самогона всучил. Самогон
благополучно все-таки выпили, бутыль кокнули ненароком, осколки выбросили в
мусорное ведро, Пурпуриу там как раз очень понравилось - и выгнать его
оказалось невозможно. Именно разговоры недодемона и были постоянным звуковым
сопровождением трудов и дней Орлушиных, именно эти разговоры и были всегда
одинаковы.
Обитал Пурпуриу, однако, не только в мусорном ведре, он иногда
переселялся в компьютер, был почему-то обозван раз и навсегда молдавским
винно-водочным именем Пурпуриу, видимо, потому, что был рыжим и кому-то из
гостей померещился "очен красивым рижым малдаванинам" - он на это имя не
откликался, да и ни на какое другое. Обретался Пурпуриу все же в основном в
мусорном ведре, носил из одежды только макинтош на голое и склизкое тело,
разговаривал надменно, а что хуже всего - всегда подавал голос, когда не
спрашивали, и по любому вопросу имел мнение. Не тянул видом ни на черта, ни
на гремлина - но и человеческого в нем было немного. Из человеческого не
чужды были ему тупость, наглость - и, как ни странно, кое-какой живописный
талант. Работать Орлушиным он скорей помогал, чем наоборот, но зануден был
феноменально.
Труд вывесочника во всех старых русских городах всегда считался
премудрым, дорогим, уважаемым, но - как и труд зубного врача - сулил
горожанам неприятности, расходы и некую унизительную зависимость. Даже
известный всему городу хороший характер вывесочников полностью от подобной
репутации не защищал. А с тех пор, как Пурпуриу завелся в их мастерской -
стало только хуже. Ибо норовил он при заказчиках высунуть рыжую голову из
боковой, к примеру, стенки компьютера, и начать вещать такое, что подумаешь
- а не поискать ли другого вывесочника? К счастью, другой подобной
мастерской нигде, ближе Твери, не имелось, - а в Тверь еще и не каждый
поехать мог. Не говоря уж про всякую Москву, где тебя без порток оставят,
Брунейским салтаном обзовут и голым в Африку отправят. А там иди доказывай.
Лучше уж этого пурпурного потерпеть. Числил себя недодемон Пурпуриу
выдающимся пейзажистом, гостей обычно встречал одной и той же фразой:
- А почему бы вам на своей вывеске не изобразить какую-нибудь, скажем,
дорогу? Такую, чтобы уходила вдаль, а на переднем плане уже надпись,
например, таким шрифтом гарамонд - "Деревня Гутенберг, вход воспрещен"?..
Именно эту фразу он изрек только что. А клиенты, припожаловавшие к
Орлушиным в мастерскую с авансом и заказом, были особенные - чуть не всем
семейством пришли нынче купцы Столбняковы, владельцы знаменитой лавки
"Товары", где каждый родной покупатель мог за умеренные деньги - нет, не
купить, кто же святыми-то вещами торгует? - выменять молясину любого толка.
Столбняковым наиболее доверенные офени сдавали на обмен свой товар,
принесенный из далекой и загадочной Киммерии. Никто тут ничего не покупал и
не продавал - только в обмен. А для торговли была открыта со стороны фасада
в том же доме чарочно-косушечная, чтобы свое звание купцов первой дворовой
гильдии поддержать. Косушечная располагалась как раз на юго-восточном углу
Копытовой и Жидославлевой, дом был высокий, трехэтажный - до Арясина Буяна
семь домов, значит, и с Буяна вывеску должно быть видно. Раньше там Ленин
лапкой козырял насчет "Верным путем". Россия пошла одним путем, а Ленин
другим, при женщинах и не скажешь, каким. Памятник ему из Арясина вывезли,
на Полупостроенном мосту в Волгу ненароком, согласно категорическим
московским предсказаниям графа Аракеляна, аккуратненько обронили; Ильич не
потонул, а поплыл себе традиционной дорогою Посвиста Окаянного в Каспийское
море, благополучно переплыл его, а в Персии улегся в прибрежных камышах, и
на Тегеран лапкой указал, намекая, что туда идти товарищам - это самый
верный путь будет. Персы считали, что следовать таким указаниям - не к
добру, и путем шли совсем другим. России же было все равно - ей на тысячу
лет разных указываний хватило. Да и забыли нынешние россияне - кто он такой,
этот Ильич. Даже в анекдотах Владимира Ильича все чаще Василь Иванычем
называть стали, а то и Виктором Олеговичем. Помнил народ, что Вещий Олег
какую-то змею по себе на память оставил, еще до того, как в Яике
Анку-Персиянку с пьяных глаз утопил. Впрочем, это совсем другая история, о
ней в другой книге читать надо, хотя она, кажется, еще и не написана даже.
Косушка - доза исконно русская, четверть штофа, а по древлесоветски -
чуть поболе трехсот граммов. Чарка, напротив - одна десятая штофа; можно,
конечно, и полчарки спросить - но никаких мерзавчиков на вынос. Ариадна,
умело двурушничная железной рукой, вела все дела двойной фирмы, она была
вообще-то против торговли дозами меньше чарки - уж разве кто по слабости
организма просил чарку надвое поделить, на два глотка. Бесплатно к чарке
прилагался кусочек серого хлеба, а на нем по желанию - либо снеток накойский
малосольный, либо ряпушка онежская копченая, либо килечка балтийская крутого
маринования. И вино в чарочной было, конечно, свое, истинно зеленое,
арясинского курения - никакой луковой пакости. В змеевиках Ариадны Пурпуриу
не завелся бы. Но вывеска требовалась именно Столбняковым, и тут уж
макинтошный недодемон собирался оттянуться по полной программе.
- Так вот, дорога - значит, такая вот, вдаль уходящая, а там на
горизонте, например, что-нибудь такое, чтобы как другая, например, дорога -
и отражение в воде...
Дементий не выдержал и отключил компьютер, от чего Пурпуриу немедленно
перелетел в мусорное ведро. Оттуда вещать было уже не так солидно, недодемон
обиженно зашуршал обрывками бумаги. Но надолго умолкнуть его никогда еще
заставить не удалось.
Ариадна Гораздовна, женщина обширная скорее телом, чем силою ума, ни в
чем и никогда своему супругу Феагену Арисовичу не уступавшая, даром что тот
был, наверное, единственным на всю Русь Вечно Трезвым Водопроводчиком,
решила перейти к делу. Она развернула на рабочем столе начертанный старшей
дочкой Глашей эскиз вывески. В уголке уже были проставлены визы -
градоначальника, околоточного, генерального архитектора, главного санитара и
прочего арясинского начальства, вплоть до архимандрита Амфилохия. Так что в
текст вывески Орлушины вмешиваться не могли, да и в размер. А в остальном
никто их и не ограничивал. Вешать же самоделку Ариадна Гораздовна никогда бы
не позволила, она была арясинкой в таком древнем поколении, что одиннадцать
колен родословной варяга Фрелафа из бессмертной оперы дворянина Верстовского
"Аскольдова могила" показались бы тут только первыми тактами увертюры.
Дворянства за предками Столбняковых не водилось, но фамилия их была древняя,
исконная. Кого-то из татар, как говорила местная легенда, при виде
благолепия семи дочерей основателя рода в тринадцатом веке, хватил столбняк.
Дальше история стыдливо опустила занавес, но уберегла фамилию. И офени
подтверждали хором: так оно и было. Сам Дуля Колобок... Но тут уже
начиналась область офенских легенд, а в лавке "Товары" торговали отнюдь не
легендами.
- Чарочная и косушечная, распивочно и ни в каком чрезвычайном особом
предварительном случае не на вынос. Семья Столбняковых всех приглашает и
некоторых на свою голову угощает. Голодным и холодным первая чарка бесплатно
со скидкой. Прием посуды на льготных условиях. Арясинские песни, зазывные
хороводы и по необходимости щелбаны. По воскресеньям и по состоянию здоровья
- виктрола-д'амор, у валика Арис Петрович Столбняков. Также и покраска
шерстяных тканей, плетение лыка в особые кружева, устройство приключений на
свою...
- Больше не поместится, от Буяна видно не будет... - робко сказал
Дементий. Ариадна смерила его уничтожающим взглядом - а то она сама не
знала. Не все ж писать аршинными буквами!
В дальнем углу началось шуршание. Дементий обреченно опустил голову.
- А я считаю, что мы не должны идти на поводу у публики, - возвестил
недодемон, выплывая на середину мастерской - Мы должны думать об искусстве.
Живопись - она должна быть как музыка! Ни к чему давать на вывеску столько
текста. Почему бы вместо этого не изобразить на ней, скажем... м-м...
Какую-нибудь, например, дорогу? Уходящую, скажем, вдаль? Взять мадженты, а
по центру - йеллоу, йеллоу, чтобы сразу ясно было - тут художественный
салон, а не какая-нибудь там распивочная...
Дементий запустил в недодемона мастихином. Тот воткнулся в ткань
макинтоша по самую ручку, Пурпуриу явно продолжал бы дальнейший монолог,
удобно держась за нее, но тут хозяйка мастерской, Флорида Орлушина,
применила крайнее средство: схватила заранее припасенный пыльный мешок и
хлопнула им недодемона по макушке. Пурпуриу сказал "Ой! " и временно исчез.
После такого унижения он мог не показываться даже и полчаса, но ровно
столько нужно было сейчас на переговоры. Феаген уже доставал кошелек с
империалами, тяжко звякнувшими о рабочий стол. Бумажками Столбняковы не
платили. В былые годы платили даже медной монетой, грузя ее на собственный
ветхий ЗИП мешок за мешком. Но в городе не они одни были такие умные, с
шестьдесят первого года, когда копейки вдруг в десять раз вздорожали, эта
привычка сохранилась у многих. Бумажкам Арясин не верил и старался их
закопать куда-нибудь с глаз подальше.
Дементий уже набрасывал на экране эскиз вывески. Ариадна по
близорукости на возникающий рисунок и смотреть не пыталась, Феагену,
считавшему деньги, было не до того, но Глаша и ее знаменитый журналистскими
способностями сын Степан, по сложному стечению обстоятельств записанный в
еще не существующий паспорт как Степан-Мария, прилипли к экрану. Поскольку
все необходимые визы у Столбняковых имелись, в левом верхнем углу будущей
вывески уже красовался герб Арясина - золотой, а в данном случае просто
красный журавль. В левом нижнем, соответственно эскизу, появился трехгорбый
верблюд - вообще-то ферма таковых на Арясинщине имелась, но зачем она
косушечникам понадобилась - Дементий спрашивать постеснялся. Он вообще от
природы был робок. Пыльным мешком, когда было надо, с блеском орудовала
Флорида. Именем своим она гордилась. Храм Местнопочитаемой Флориды Накойской
в Арясине строили уже третий век. Но ведь и мост - ровно столько же. Там (в
недостроенном храме, а не под мостом) Флорида Орлушина и получила имя. Ее
святая покровительница некогда велела всей Руси варить меды. С тех пор ее
очень почитали на Арясинщине, и девочкам давали имя в ее честь, а в Америке
кто-то даже штат назвал.
Между тем Флорида Накойская, как и Иаков Древлянин, были для Арясинщины
единственными местными святыми, больше за тысячу лет ни одного тут как-то не
просияло. Нынешний здешний всенародный кандидат в святые был настолько
непробиваемым атеистом, что и на него надежды было мало. Тем усерднее
блюлась в народе память Иакова и Флориды. В длинном и невразумительном для
сторонних читателей житии Флориды имелось очень важное место, рассказ о том,
как, впавши в некоторое особо неизбывное отчаяние, пошла святая топиться в
Накой. И был ей там голос, чуть ли не сам князь Изя Малоимущий, тогда еще то
ли живой, то ли уже новопреставленный, но свежий совсем, прорек ей с горних
высот: "На кой, красна девица? На кой, на кой, на кой?" И стало Флориде
ясно, что после Ледового побоища топиться в Накое никак нельзя - там Иван
Копыто, например, бродит, схватит тебя за белу ноженьку, оторвет, железную
на ее место приладит и на берег живую выкинет. Или другая страсть какая
приключится, русалочий соблазн, например - а он куда как покруче будет,
русалки все давно уже феминистки, а ты, положим, мужа своего при жизни в
строгости не держала и скалкой не охаживала, словом, выйдет тебе такое
наказание, что мало не покажется. Так что ежели хочет порядочная девушка
топиться - вот тебе Волга, шесть верст всего, ступай да и топись в свое
удовольствие.
И послушалась Флорида, а по дороге к Волге ей Идолище Бродяче-Поганое
повстречалось, и на честь ее девичью помелом своим да и покусись. Не
стерпела того Флорида, поломала Идолищу помело, а его самого в Волге
утопила, и плыл он до самой Астрахани, где с ним уже тамошние по свойски
разделались (на дрова порубили, костер сложили, уху сварили и съели, а потом
и забыли вовсе, зато потом из Идолищева кострища портной Ульянов Николай
самозародился, родил кого смог, сына Илью, а дальше все как в прежнем
учебнике истории). Охота топиться у самой Флориды пропала начисто, и с той
поры никто в Накое никогда топиться не смел. Если есть в том уж очень
большая, особая нужда - вот тебе Волга, мать русских рек. Топись в ней до
упаду. Вода проточная.
В память Флориды была в городе Упаде, что на московском берегу Волги,
на правом, ростовчанами беглыми основан, отстроена для любителей большого
питья белокаменная ковшно-ендовная "Флорида". Хотела ее когда-то Ариадна
тоже прикупить, но потом рассудила, что ездить далеко и управляющий воровать
все равно будет. Младшую свою дочь Неонилу, - которой первоначально Ариадна
как раз предложить заведовать "Флоридой" и предполагала (по-мягкому,
по-матернему), - оформила Ариадна у киммерийского консула в Москву на
дорогое шпионское место, и волноваться перестала. И не вспоминала бы про ту
"Флориду" сто лет, кабы не звали нынешнюю исполнительницу ее заказа на
вывеску, мадам Орлушину - именно Флоридой.
Зашумел ветер за окнами, мастерскую сильно тряхнуло, что-то с полок
посыпалось. Дементий бросил яростный взгляд на мусорное ведро, не без
оснований подозревая, что именно недодемон дурью мается: никаких
землетрясений на Арясинщине даже деды дедов не помнили. Однако Пурпуриу,
высунув из ведра полголовы, ошалело вертел ею во все стороны - он испугался
ничуть не меньше хозяев и гостей. Сотрясание почвы к числу его умений не
относилось. У Феагена из кошелька посыпались империалы, но это его не
взволновало, как опытный водопроводчик, он знал, что толчки подобного рода
повторяются. Это все ведь многократное, бомбардировка, землетрясение, цунами
- хотя у Арясина и моря-то вроде бы никакого нет. И второй толчок не
замедлил, со стены с треском рухнула картина Дементия "Князь Изяслав
выступает на Кашин", багет дал несколько трещин. Пурпуриу забился в
истерике, ведро опрокинулось и покатилось вместе с недодемоном в сени.
Бледная Глаша пыталась ухватить Степана, которому - единственному - было,
пожалуй, очень интересно: чего это такое вдруг земля берет и трясется. Все
ждали третьего толчка. Но не дождались. Феаген отер лысину и стал собирать
империалы. Ведро из сеней неведомой силой вернулось на прежнее место:
Пурпуриу передвигался в нем, как баба Яга в ступе, помогая себе при этом
малярной кистью вместо помела.
- Б-блин... - прозвучало в мастерской театральным шепотом.
- Степан! - одернула Глаша сына. Тот быстро изменил текст.
- Б-б-б-бомарше! - произнес Степан. Из-за способности ловко избегать
наказания в подобных ситуациях известный всему городу Внук Водопроводчика и
носил забавное прозвище - "Степан Бомарше", которым иногда пользовался, как
псевдонимом, посылая фоторепортажи в "Голос Арясина". Гонорары у Бомарше
были небольшие, но - были. Дед-водопроводчик, будучи Вечным Трезвенником,
очень гордился гонорарами внука, но боялся, что тот, мягко говоря, может
начать их тратить не на мороженое. Степан, между тем, собирал и
реставрировал звукозаписи теперь уже редко выступающего со своей виктролой
прадеда, Ариса Петровича. Хотел деду к столетию компакт-диск выпустить. До
столетия было еще порядочно, но Степан, как и все арясинцы, мыслил очень
большими временными категориями. Из-за этой арясинской привычки имелась
теория, что когда-то жили на Арясинщине неторопливые киммерийцы. Если не на
самой Арясинщине, то рядом - в Кимрах, отсюда и название. Если б кто в
Кимрах землю пахал, то, поди, не один киммерийский топор плугом бы из пашни
выворотил. Но в Кимрах не пахали и не сеяли, там тачали обувь, а еще круто
выпивали. Словом, темна древность и Арясинская, и Киммерийская - будто
история мидян. А что касается ученых гипотез, то они трудового человека,
мягко говоря, не трясут.
Однако же мастерскую, вместе со всеми в ней пребывающими трудоголиками,
сейчас все-таки трясло: третий, запоздавший толчок рассадил дверной косяк,
империалы из кошелька Феагена раскатились по всему полу, один дишь Пурпуриу
предусмотрительно плавал под потолком и делал вид, что его совсем нет и к
землетрясению он никакого отношения не имеет, а так - мирное мусорное ведро
под потолком плавает, никого в нем нет, ни демона, ни макинтоша, вообще
ничего.
- Примета плохая, - тихо сказал Дементий, - картина упала. Князь
Изяслав... Да как же он умереть может, он уже давно умер, а и жив был бы -
очень уж в преклонных был бы летах... Может, опять поход на Кашин будет? Или
какая другая каша заварится? Да нет, суеверия это все...
- Больше толчков не будет, ракеты кончились... пока что. - вдруг тоном
не то заговорщицы, не то пророчицы изрекла Ариадна. Она это точно знала, она
на слишком многих работала одновременно, чтоб ошибаться, - и ее знание
передалось присутствующим, все перекретились в окно - на золотые кресты
церкви Флориды Накойской.
Если б Золотой Журавль, он же Красный, имел силу оторваться с
городского герба и взмыть в небо над Арясинщиной, то взгляд его, конечно,
упал бы на Выползово, где потревоженный воздух дрожал и волновался.
Эпицентром подземных толчков, причинивших Арясину много мелкого ущерба, был
Богданов Чертог.
Там сейчас было неладно. Чертог, конечно, стоял целехонек, в его
уязвимость Богдан не верил, но рядом зияла воронка: большой массив леса
возле поляны, на которой давеча, трех дней не минуло, обвенчал Богдана с
Шейлой журавлевский поп, просто перестал существовать. Разнесло и смежный с
чертогом полуподземный покой, где в центре пентаэдра парил старинный,
лазурный унитаз - для слива фракции АСТ-1, чистой эманации зла - туда, куда
ее засасывало. Пентаэдр, понятно, был цел, и привычно парил в пыльном
воздухе, но сам унитаз, фарфоровое чудо столетней давности, дал трещину.
Похоже, главный удар пришелся по нему, и старинный итальянский фарфор не
выдержал.
Чертовар стоял у края воронки, сжимая и разжимая кулаки - не от
растерянности, а от злости. Давыдка сидел у его ног на четвереньках и
по-собачьи принюхивался. Другие персонажи спешили сюда же, но пока не
собрались: разве что журавль с высоты разглядел бы, как торопится по тропке
едва успевший натянуть портки маг-бухгалтер Фортунат, как заводит молоковоз
возле усадьбы на Ржавце Савелий - иного транспорта не оказалось, а то, что
бомбовый удар пришелся именно в Выползово, Шейла сразу зорким сердцем
почуяла, - как, наконец, встревожено плещется среди наметанной с вечера икры
водяной Фердинанд. Но востроглазого журавля в небе в тот час не оказалось, и
кроме Богдана, кажется, еще никто ничего правильно не понимал. Богдан,
разумеется, уже все понял, уже спланировал стократное отмщение - и,
наверное, знал уже, где купить новый лазурный унитаз.
- Трех боеголовок не пожалели, сволочи, - процедил он сквозь зубы - и
сплюнул в воронку. Плевок зашипел, испаряясь: было в воронке еще очень
горячо.
- Это китайцы? - прошелестел потрясенный Давыдка.
- Это нелюди! - ответил мастер. - Ну, они теперь получат. - Чертовар
снова сплюнул. Плевок не зашипел - может быть, потому, что воронка быстро
остывала, а может быть, потому, что ракетный удар по Выползову нанесли,
конечно, нелюди, иначе говоря не люди - но отнюдь не китайцы.
Чего не было, того не было. Не выступало войско фанзы "Гамыра" против
полчищ Богдана Тертычного. Более того, даже захоти Василий Васильевич Ло
такое войско собрать и построить, разве смог бы он обеспечить его флагами,
барабанами, алебардами и доспехами? Разве обрел перед этим Василий
Васильевич Ло некое вечное Дао несомненной победы? О нет, не обрел. Ряды его
войска не отличались эмблемами, и они могли бы смешаться в полном беспорядке
- будь у Василия Васильевича, конечно, вообще хоть какое-нибудь войско.
А поскольку ни гонгов, ни барабанов ни на одной арясинской помойке
несуществовавшее китайское войско найти не могло, то, само собой, не было
оно побуждаемо к успеху в сражении и не подчинялось добродетели. Войско
фанзы "Гамыра", даже существуй оно хоть в каком-то виде, не было разделено
на среднюю, левую и правую части, не говоря уже о полном отсутствии части
тыловой. Не были выставлены наблюдательные посты. И воины, которых не было,
совершенно не боялись тяжелых наказаний за свои мельчайшие проступки: к
примеру, им глубоко плевать было на все опознавательные знаки, - если,
конечно, предположить, что тем, кого нет вовсе, есть все-таки чем плевать.
Каким-то Дао, - надо полагать, неразглашаемым Дао мудрости Пунь Василий
Васильевич Ло все-таки обладал. Это могло, в частности, привести к полному
необладанию им столь важным предметом, как Дао войны. И привело. Поэтому он
и не старался уберечься от поражения в битве, которую и не думал затевать.
Он не занимал господствующих возвышенностей, их вовсе не было на Арясинщине,
и не стремился устрашить врага - он и не знал, что должен делать что-то
подобное.
Барабаны, которых не было, не звучали, поэтому армия, которой никто не
собирал, не продвигалась. Не звучали гонги, их тоже не было - поэтому армия,
которая не существовала, не останавливалась. Для передачи никем не отданных
приказов также никто не использовал колоколa, - их, кстати, все равно не
было, как и всего прочего. А поскольку несуществующие войска вполне можно
было, в соответствии с канонами военного искусства Китая, считать необычными
войсками, то они неожиданно поступали именно так, как эти каноны велят
поступать необычным войскам - они поступали наоборот. То есть вообще никак
не поступали и никуда не выступали. И хуже того: поскольку такие войска не
поступали никак - они, надо думать, были победоносны, ибо ничего не
нарушали.
В этом скрыта одна из глубочайших мудростей Тайной школы мудрецов Пунь:
если ты не существуешь, то и глупостей не наделаешь. Хотя, конечно, дурак,
совершающий глупости, поступает в полном согласии со своим природным
предназначением, но дурак, которого не существует, все-таки еще лучше: он не
поступает вообще никак, и тем его естественное предназначение оказывается
исполнено никак не меньше, чем пятикратно.
Конечно, согласно китайским представлениям о войне, победа в ней
зависит от устрашающей силы. Но в войне, которой нет и быть не может -
отчего зависит в ней победа? Даже глубоко умудренный протоколами пуньских
мудрецов Василий Васильевич Ло этого не знал. А поскольку величайшее зло,
которое может быть в управлении армией - это колебание, глава армии, которой
не было, не мог испытать никакого вреда от этого величайшего зла. Посему,
почуяв еще только первое дрожание почвы, собрал всех своих домочадцев во
дворе фанзы, благословил их, себя тоже призвал к мужеству - и припустил куда
глаза глядели и фэншуй-компас указал: на северо-восток, по мхам и болотам,
по той самой дороге, которую пытался проложить некогда князь Изяслав, да вот
не проложил, и осталось там одно сплошное бездорожье. Ко второму удару, тем
более к третьему, обитатели "Гамыры" были уже весьма далеко. Так что в самое
короткое время арясинский чайна-таун обезлюдел полностью. Солдаты
несуществующей китайской армии не поступили согласно традиции: на вершине
городской стены не были подняты знамена и флаги, никто не ударил в боевые
барабаны, обманом внушая противнику, что будет защищать стены фанзы, - одним
словом, еще очень много чего не произошло из того, что непременно произошло
бы, если бы Малый Арясинский Китай следовал Семи Воинским Канонам китайского
военного искусства - или, на худой конец, хоть одному из них, на выбор
любому.
Решительно ничего не произошло - только пятки, возможно, сверкнули у
сбегающих в северо-восточные арясинские болота членов семейства Ло. Но и
пяток никто не видел. Лишь озабоченный трясением почвы Вечно Трезвый
Водопроводчик Феаген Арисович Столбняков, первым посетивший "Гамыру" - в
свете неиссякающего давнего интереса к тамошним водопроводным и батарейным
трубам - возможно, увидел еще кого-то из бегущих китайцев. Но он утверждал,
что не видел. Увидел он в прихожей фанзы десятилитровую канистру с
гаоляновой водкой, забытую китайцами при бегстве. Ее он принес в косушечную,
поставил на верстак в подсобке, сел перед ней и стал думать - на что бы
такое эту жидкость употребить? Решил, что ею хорошо будет что-нибудь помыть;
все таки сильный растворитель. Ни единому человеку в России подобная мысль
при созерцании водки в голову бы не пришла - кроме Феагена. Но Феаген был не
совсем простой человек, он был редчайший архетип, да еще по ошибке
воплотившийся в жизнь вместо литературы, - может быть, потому, что с таким
персонажем ни один вменяемый писатель просто не знал бы, что делать.
А тем временем сгустились тучи, грянул гром, все арясинские мужики
перекрестились, и начался ливень. Обозленный Богдан сидел на веранде и
соображал, как и с какой стороны начать операцию отмщения за побитый фарфор.
Кавель составлял ему компанию, а поскольку к алкоголю был куда менее
устойчив, то и соображал куда хуже. Арясин же, пережив три толчка земной
коры, затаился до новых событий. Они, конечно, не замедлили. Ибо не делая ни
шага с веранды, Богдан Арнольдович Тертычный вел свое расследование
происшедшего: в частности, им было уже установлено, что поражен его чертог
был ракетами класса "Родонит", типа "Озеро-озеро", запущенными при этом не
из озера и не в озеро попавшими - что и снизило их бризантность не менее,
чем в двенадцать раз. А поскольку совсем недавно имело место покушение Музы
на Кавеля, логично было предположить, что эти ракеты - не акт отмщения, а
очередное покушение, и к тому же почти наверняка на того же самого Кавеля.
Лишь очень глупые изуверы, лишь "Истинные" кавелиты, приверженцы страшного
ересиарха Кавеля Адамовича Глинского, не думая о последствиях, могли напасть
на рабочий чертог Богдана.
Кстати, прежде чем пустить покойную Музу в автоклав, Богдан взял из ее
тела ряд проб на анализ, и результаты подтвердили его худшие подозрения.
Биопсия сообщила о необратимом кавелитном перерождении тканей покойницы; к
моменту своей гибели та уже почти не относилась к виду хомо сапиенс; с тем
же успехом это существо можно было бы посчитать и живым эквивалентом пятисот
граммов тротила, причем тротила совершенно не сапиенс, не мыслящего. Лишь
роза Матроны вышибла из нее запал, самозародившуюся в мозгах письмоносицы
анаконду мщения Кавеля за убитого Кавеля. А тучи сгустились окончательно, и
над всей Тверской губернией полил настоящий тропический ливень, для
тропического холодноватый, но столь же густой и яростный, как его сезонные
родственники в тропиках.
Описания дождей, даже самые вычурные, изобилующие такими исконно
русскими, но вмертвую никем не употребляемыми словами как "бус" и "мжица",
нередки в литературе, поэтому отсылаю желающих к любому из них: от того, где
"несколько капель протекло по щеке (Варвары, например) - и нельзя было
понять, слезы это или всего лишь начинающийся дождь" до бессмертного "дождь
лил четыре года". Хотя ливень над Арясинщиной и не был столь долог, да и за
капли слез эти падающие с неба тонны воды едва ли кто принял бы, в принципе
можно считать любое корректное описание дождя - описанием дождя именно
этого, того самого, воспоследовавшего на Арясинщине за троекратным трясением
земли, разбитием голубого унитаза, бегством китайцев и еще одним событием,
ради рассказа о коем оный дождь никак и не может быть оставлен в
повествовании без упоминания. Случилось это потому, что водяной Фердинанд
страдал в тот день недержанием икры. Сопровождалось таковое недержание
сильными спазмами, а троекратный толчок, всколыхнувший в водоеме сразу всю
воду и всю икру, едва не доконал беднягу.
Фердинанд от природы был не только косноязычен, но и жалостлив, что
водяным принципиально несвойственно. Хотя покойная Муза кованым каблуком
отбила жабры именно ему - вряд ли кто пролил по ней более искреннюю, более
дистиллированную слезу, чем арясинский икрометатель. Но слезы - штука
жидкая, в икру же воду лить нельзя, можно только дорогое пиво, Фердинанд
помнил это, и слезы по письмоносице стал с помощью разных болотных
водорослей унимать. Унять не унял, а необратимое разжижение икры заработал.
В итоге организм водяного к началу дождя был совершенно обезвожен, а сам
дождь, после которого все икряные запасы водоема можно было спокойно
спустить в канализацию, довел Фердинанда до истерики.
Тащась обычной дорожкой к ручью по естественной нужде, Фердинанд походя
бросил взгляд вверх - в сторону мельницы, над которой допотопная дамба
сдерживала колоссальный объем воды, едва ли не настоящее водохранилище, то
самое, на дне которого коротал чрезмерно долгую жизнь его дядя, лысый
водяной с золотыми усами. Фердинанд похлопал глазами: третье, перепончатое
веко в каждом глазу облегчало процесс глядения, не позволяя ни дождю, ни
ливню, ни бусу, ни мжице, ни даже - будь на дворе не лето, а осень, и
примешивайся к дождю снег - ни дряпне, ни чичеру, ни хиже застить
обозреваемые просторы. Водяной глядел сквозь воду легко и привычно. Да и
какой же русский водяной... Но тут приходится лирику оборвать, ибо увидел
Фердинанд нечто неожиданное и страшное: впервые на его долгом веку
водохранилище на Безымянном ручье грозило переполниться.
Фердинанд с воплем воздел верхние лапы. Водяной слышал сквозь дождь,
как тревожно перешептываются ольхи - они-то рухнут первыми, когда паводок
проломит плотину, когда неумолимая масса воды обвалится на лес, разросшийся
под мельницей, они первыми, вместе с пенистой, взбаламученной жижей
достигнут Выползова и закружатся на том месте, где только что стояла
символом неколебимости арясинская чертоварня мастера Богдана.
Описывать душевные муки древнерусского водяного не взялся бы даже
великий черногорский писатель Момчило Милорадович, чей предпоследний роман
"Постоянная планка" давно поведал бы русским лешим истинную правду о русских
леших, кабы те умели читать пусть не на черногорском, так вообще хоть на
каком-нибудь другом языке - леший его знает, на какой там язык Милорадович
не переведен, вроде бы уж на все, да только лешие не читают ни на каком. Но
древнерусский водяной на самом деле избрал путь, подобный пути безымянного
голландского мальчика, закрывшего дырочку в дамбе, и ценой безымянного
пальчика гарантировавшего себе анонимное бессмертие в сердцах благодарных
голландцев.
Фердинанд был по меркам водяных сравнительно молод, но даже он помнил
времена, когда на месте древнерусского Арясина еще был разбит временный
лагерь китайских солдат, позже по большей части вернувшихся в Поднебесную,
чтобы позволить там распилить себя деревянной пилой поштучно, по меньшей же
части кит...
