Евгений Витковский. Чертовар
страница №3
...ерквях благословение взяла, прежде чем лезть в вашу дыру. Хоть один батюшкаотказал бы - не поехала бы.
- Благословили, значит, все семеро? - усмехнулся подмастерье.
- Все благословили, - старуха развивать церковную тему не пожелала, -
Сама знаю, что здесь никакой... хрен не страшен. Так телеграмму-то прямо в
собственноручные надо!..
Тут старуха увидела груз на тачке Давыда и сомлела. Давыд пристроил ее
на валежнике подальше от тачки и вернулся в чертог, где хозяин щедрыми
пластами снимал с ободранного черта сало.
- Богдан Арнольдович, - сказал Мордовкин, - К нам приперлась Муза.
Чертовар засунул руку в нутро черта по локоть и что-то внимательно там
щупал. Видимо, не стоило бы его сейчас отвлекать. Но рисковать тем, что
почтальонша вступит в чертог сама и увидит полуразделанного, к тому же еще
живого черта, Давыд не хотел: хватит одного того, что она шкуру содранную
видела, муругую. Объясняйся потом с семью батюшками, отчего пошла с
благословения, а померла без покаяния. Как-никак все ж таки ныне Великий
Пост.
- Муза... Письмоносица? - спросил чертовар машинально, что-то яростно
выдирая из недр черта, клюв которого был раззявлен в беззвучном крике, вроде
как бы на звуке "у-у", - остаток от слова "гурии", надо полагать.
- Так точно, почтальонша, телеграмму вам принесла. Бурчит, срочную.
- Какая-такая срочность? - явно отбрехиваясь от постороннего дела,
сказал чертовар, уперся обеими ногами в пол и изо всей силы рванул на себя.
- В-вот! Безоар!
Действительно, на испачканной ладони Богдана, переливаясь радугой и
отражаясь от стеклянной рукавицы, сияло одно из редчайших сокровищ
чертоварного промысла - сычужный безоар, настоящий драгоценный камень,
выросший в желудке нечистого за многие тысячелетия. За подобный камушек
любой король или султан средней руки отдал бы полдержавы и душу в придачу,
ибо с древних времен сей предмет был известен под немудрящим прозвищем
"философский камень". За всю практику чертоварения Богдан не насобирал и
дюжины этих сокровищ, а из тех, что собрал, ни единого не продал.
- Муза тут, на валежнике... - напомнил Давыд, оценивший добычу, но к
продолжительным восторгам не способный. - Телеграмма у ей срочная, к
Тертычному...
Богдан сплюнул, отложил безоар на конторский столик. Затем взялся за
края перчаток, хотел снять, но сообразил, что полуразделанный черт все еще
живой, оставлять его в таком виде невыгодно: глядишь, помрет своей смертью и
протухнет в одночасье. Богдан вскинул обе руки, в чертоге полыхнуло желтым.
Туша черта обвисла: подвергнутый вивисекции адский насельник был забит
мгновенным и безболезненным способом. Давыд вспомнил строчку из вызубренного
наизусть учебника Берса: "Только наука сшибла с позиции всемогущего черта!"
Чертовар трудился именно по науке. Шелажные шкуры - то есть шкуры, снятые с
палых естественной смертью чертей - Богдану были без надобности, у него не
успевали кроить подготовленные Варсонофием юфть, опоек, шевро, замшу, лайку
и велюр.
Богдан вымыл руки и поднялся на чистый воздух. Старая почтальонша
сидела на противоположном краю поляны и терпеливо ждала; завидев чертовара,
осенила себя правильным православным крестом и в пояс поклонилась, - по
общему мнению окрестных батюшек, человек Тертычный хоть и неверующий, но
дело творит богоугодное, чертей изводит, всех, поди, побил на Арясинщине,
скоро Тверскую губернию очистит, а там, глядишь, и Московскую, где окаянных
видимо-невидимо, столица ж.
Поприветствовав хозяина здешних трущоб, прехитрая Муза потупилась.
- Не поняли мы, Богдан Арнольдович, ничего не поняли, оттого и спешку
устроили. Какая-то каша тебя спасти ее просит. Мы телеграмму проверяли, из
Москвы она. И все слова правильные. Возьми, прочти. - Старуха протянула
бланк, от руки заполненный в селе Суетном. Богдан долго молчал, но лицо его,
обычно ничего не выражающее, внезапно потемнело. Он спрятал телеграмму в
нагрудный, оглянулся, убедился, что Давыд - рядом.
- Заводи вездеход, - бросил чертовар, - Едем в Москву. Хорошего
человека спасать надо. Одеял возьми вдосталь, ну, наручников еще, цепей,
гаубицу проверь, катапульту не забудь.
- Боеголовки обычные? - деловито спросил подмастерье.
- Ясно, обычные, в Москву едем, там насчет плутония строго. Ни к чему
нам задержки. Номер тоже московский навесь, кто его там знает, по каким
улицам ездить придется. Пропуск в Кремль не забудь.
- Денег взять? - деловито спросил подмастерье.
- Денег? - Богдан поднял лицо к бесцветному весеннему небу и впал в
задумчивость, потом повторил с большой растяжкой, будто выговаривал вовсе
неизвестное ему слово, - де-е-енгьи-и... А зачем нам деньги? - Богдан
медленно повернулся к речушке, словно та могла дать какой-то ответ, его
резкий профиль наводил на мысль о беркуте, которому предложили стать
вегетарианцем и тем ввели в сомнение. - Давыд, зачем деньги?..
- Ну, деньги... На лапу там дать, сигарет прикупить...
- Ну, да, Давыд, молодец, вспомнил. Давай к Фортунату. Возьми фунта
три, помельче, бумажки не бери, не люблю их. Или нет, скажи, пусть сам
принесет. Я на него мастерскую оставлю. Пусть ночь поработает.
Давыд нахмурился, но пошел выполнять приказание. Он ревновал. Формально
Фортунат Эрнестович исполнял в хозяйстве Богдана функции бухгалтера (АОЗТ
"Выползово"), но лишь до первого запаха жареной рыбы. Фортунат так ненавидел
ее, что, пообоняв оный запах одну минуту, обретал силу неверия - почти
равную Богдановой, и ловко управлялся с чертями. Конечно, делал он работу
гораздо медленней: сколько рыба ни воняй, а на вызов и разделку черта тратил
бухгалтер добрых двое суток тяжкого труда. Именно он единственный мог
сменить Богдана в чертоге, и оттого Давыд терзался. Он понимал, что сам
сейчас сядет за руль и повезет мастера в Москву, а Фортунат останется дышать
жареной мойвой, но все равно ревновал. Он привык считать вторым в фирме
себя.
Но Фортунат был мужик невредный, работу любил бухгалтерскую, а не
чертоварскую, без него Богдану никогда не отбрыкаться бы от налоговых
инспекторов. Фортунат же при визите очередного сразу ставил на электроплитку
сковородку с несвежей мойвой - и через пять минут уже тащил из гостя вешняка
либо летника, смотря по времени года. Не одержимые люди в инспекторах не
служили, в каждом сидел черт. Черт же в хозяйстве Богдана сразу шел на мыло,
на шкварки и на прочее. Обезбесивший инспектор становился послушен, словно
агнец, подписывал все нужные бумаги и отбывал в Арясин или Тверь. А Фортунат
потом полдня полоскал ноздри ключевой водой. Нет, Фортунат был мужик
невредный, и зря Давыд ревновал.
4
Друзья затем и существуют, чтобы оказывать друг другу бесплатные
услуги.
Франц Верфель. Песнь Бернадетте
Глубокая ночь с воскресенья на понедельник висела над Московской
кольцевой автодорогой, когда ее пересек со стороны Петербургского шоссе
грузный, специально сработанный под самые крутые нужды автомобиль, по виду
похожий на те, которые из банка в банк возят самую свободно конвертируемую
валюту и разные золотые слитки. За ветровым стеклом слева сверкали три
пропуска с суровыми надписями и подписями, не рекомендовавшими дорожной
полиции задерживать автомобиль ни на въезде в Москву, ни на въезде в пределы
Садового кольца, ни при попытке въехать в Кремль. После выполненного
Богданом подряда на кожаные обои для Большого Кремлевского дворца чертовар
мог позволить себе и не такие вольности.
Автомобиль непоспешно доехал до Триумфальной площади, свернул налево,
потом направо - и замер против знаменитого своим тридцать восьмым номером
здания. Богдан проверил прицел гаубицы и вылез из задней двери. В знаменитое
здание он шел один. Не глянув в пропуск, дежурный отдал честь: Богдана знали
с тех пор, как он помог почти вдвое разгрузить самый крупный следственный
изолятор. Он бывал на Петровке редко, но тот, кто единожды видал его
плотную, закованную в черную кожу фигуру, обречен был помнить ее до
скончания дней. К дежурному по городу Богдана тоже провели без задержки.
- Что за блядство? - спросил чертовар, входя и не здороваясь. На стол
дежурному полетела телеграмма. - Откуда отправлена? Подпись не смотрите, это
мое дело.
Дежурный быстро вызвал оперативников, но Богдан жестом отменил приказ,
ему не такая помощь требовалась. Он желал знать почтовое отделение, из
которого отправлена телеграмма. После минутной перепалки по телефону
дежурный сообщил, что четыреста семьдесят третье - совсем рядом, на
Волконской площади, напротив дома Федеральной Службы, жилого, бывшего
следовательского, целиком приватизированного...
- Достаточно, майор, - одобрительно сказал Богдан, - если я не
ошибаюсь, в Москве все еще только один женский вытрезвитель?
- Мэрия обещает...
- Хорошо, что обещает. Но вы не верьте. Спасибо, майор. Ну, пока.
Через минуту окно майора уже было снято с прицела Богдановой гаубицы.
Еще через четверть часа грузный автомобиль въехал в Неопалимовский и
развернулся задом к неприметному входу в известный всей Москве вытрезвитель.
Здесь Богдана не знали, страшный автомобиль наведался сюда впервые.
Богдан не ждал триумфального приема, только посмотрел на часы: половина
третьего ночи, не поздно. Он давно собирался почистить здешние закрома, но
руки не доходили, материала и в Тверской губернии пока до хрена. Теперь же,
судя по рассказам офеней-заказчиков и верной их помощницы из Арясина,
владелицы магазина "Товары" (на самом деле это была молясинная лавка)
Ариадны Гораздовны Столбняковой, пристроившей дочь сюда в унтер-уборщицы,
именно тут могли содержать неизвестно в каком виде того единственного
человека, который сам себя назвал Кашей - в телеграмме Богдану. Никакой
сентиментальности в Богдане не было, но он не привык менять убеждения. Все
школьные годы просидел он с Кашей за одной партой и во все эти годы не
позволил никому обижать своего соседа: тот имел право на защиту, ибо, будучи
унижен, унизил бы достоинство самого Богдана, а этого Богдан стерпеть не
смог бы. Нынче из-за дурацкого имени, данного пьяным попом, за товарищем
детства и ранней юности Богдана охотились грязные сектанты, нарушающие
стабильность внутреннего рынка России. "Истинные" уже не раз использовали
притон в Неопалимовском как перевалочный пункт для своих жертв, однако
внедренная сюда дочь Ариадны Столбняковой, со своей неприметной должности
подметальщицы стриженных ногтей о здешних безобразиях регулярно докладывала.
Если только "истинные", которым срочно требовались для жертвоприношений
Кавели (и не-Кавели на всякий случай) бедного Кашу не утащили прямо в свои
трущобы, то храниться он сейчас должен был здесь. Богдан полагал, что
жадность заставит здешних начальников задирать цену все выше и выше,
"истинные" же, по безвыходности положения, соберут любые деньги и выложат
их. Лишь бы Кавель был к очередному празднику. Но дорог нынче Кавель, дорог.
Особенно дорого он обойдется тому, кто его обидит. Потому что Богдан
Арнольдович Тертычный сидел в школе с Кавелем Адамовичем Глинским за одной
партой. Потому, что чертовар Тертычный представлял собой неучтенное
"неизвестное" в уравнении Начала Света, выстроенном младшим тезкой Кавеля
вместе с его "истинными" прихлебателями. А еще потому, что за "истинных"
давно пора взяться всерьез с промышленной стороны: это не убогие сатанисты,
наверняка среди членов секты найдутся одержимые бесами. Бес же, извлеченный
из человека, обычно и здоровей, и качественней того, которого надо
вытряхивать из-под земной коры, где базальт пребывает в жидком состоянии и
где бесы по большей части ютятся; кроме того, не продохнуть бывает от этих
раскаленных туш в чертоге во время работы, а выпороток в них очень редок,
безоар не встречается никогда, - разве что хрящей вдоволь, так много ли
толку в хрящах? Нет, не в добрый для себя час Кавель покусился на Кавеля.
Опять Богдан неторопливо вылез из задней двери своего бронированного
транспорта и пнул толкнул дверь в вытрезвитель. Было заперто. На стук не
реагировали. Богдан опустил на лицо нечто вроде маски газосварщика и ударил
в дверь коленом. Дверь с треском упала внутрь помещения; судя по воплю,
кого-то пришибло. Не обращая внимания, заложив кулаки в карманы кожаного
пальто, Богдан вошел в комнату, представляющую собой гибрид приемного покоя,
регистратуры и грязного тамбура. За окошком маячила фигура заспанной женщины
в форме, двое местных охранников встали в стойку - они держали Богдана на
мушке. Чертовар повел тяжелым взглядом.
- Прекратить. При первой попытке дернуться - стреляю, - сказал Богдан,
не вынимая рук из карманов. - Бросить оружие. Встать лицом к стене. -
Увидев, что его приказание не исполняется, добавил: - Раздеться догола.
Встать раком.
Потрясенные служители вытрезвителя побросали оружие и непослушными
пальцами начали расстегиваться. Подчиненные страшной воле чертовара, никогда
не верившего в свое поражение, они уже были готовы сбросить последнее
исподнее и принять требуемую для изгнания черта позу, но Богдан закончил
зондирование. Все это были людишки подневольные, ничем ценным не одержимые.
Довольно будет и того, чтоб не вмешивались.
- Отставить раком! - скомандовал Богдан, и трое замерли, как в
кинокадре. Они больше не интересовали непрошеного гостя. Он шагнул к
металлической двери, через которую - теоретически - пьяных баб отправляли на
мытье и на протрезвление, и вышиб дверь тем же способом, что и первую:
ударом колена. В грудь Богдану затарахтела автоматная очередь, он поморщился
- стрелять в чертову кожу... Пули рикошетировали.
- А ну встать раком! - рявкнул он незадачливому автоматчику. Тот не
внял и продолжал строчить, словно в руках его была швейная машинка. - Ага!
Богдан выбросил из кармана кулак с оттопыренным безымянным пальцем.
Автоматчика скорчило, он завалился набок, попутно поджимая ноги. За его
филейной частью стало конденсироваться бурое облако. Богдан обвел глупого
стрелка рукой, заключая в кокон, а заодно запихнул выползающего вешняка
назад в кишку, - будет еще время аккуратно вытащить его в мастерской.
Одержимый вместе с одержателем были временно парализованы. Сколько таких
полуфабрикатов перевозил Богдан в мастерскую! Выгодно и просто.
Тем временем заспанный майор, уже знакомый читателю по квартире Кавеля
Глинского, появился из боковой двери, рванулся к Богдану и более чем
профессионально выстрелил ему под маску, прямо в рот. Богдан мотнул головой
и сплюнул пулю. Зубы он носил тоже чертовы.
- Кондратий Глебович, - сказал чертовар, - Это напрасно. Теперь я вас с
собой заберу. А ведь мог повременить, но теперь заберу, и не только вас.
Жадность выдает вас нечеловеческая. А ну раком!
Майор сделал робкую попытку застрелиться, но пистолет из его руки уплыл
в карман к Богдану. Через миг новый человек-кокон валялся на полу коридора.
Зависло молчание.
- Тихий ангел пролетел, - издевательски пробормотал Богдан. Не любил он
сопротивления, особенно такого жалкого и бесплодного. Иной раз черти
пытались наслать на него землетрясение - до девяти и восьми десятых по шкале
Рихтера, Богдан сам замеры делал; и протуберанцами его глушили, и копья царя
Соломона под Большой Оршинский Мох, болото северней Выползова, подсовывали,
- чего только не вытворяли! Бесится скотинка... После такого сопротивления
или подкупа, достойного по масштабам, черта и свежевать и пластать было
как-то интересней, хотя он и плесень несмысленная, вроде сыроежки. А тут, на
Неопалимовском - какая-то мелкая бесовщина, хоть и не свежуй, прямо в
автоклав гони.
Богдан прошел вдоль коридора, привычным тычком колена вышибая двери, -
все падали внутрь камер. Из-за дверей неслись стоны, звон кандалов, лязганье
затворов, но выстрелов больше не было. Прямо с порога Богдан кричал грозное
"Раком! " - и на этом все кончалось. Двери последних камер были оправлены
сталью и вообще больше напоминали оформление входа к золотому запасу великой
державы, не из самых великих, но великой. Однако автомобиль Богдана выглядел
посолидней, чем такая дверь, а Богдан мог бы стать грозным противником для в
самом деле великой державы. Даже и самой великой.
Лениво извлек чертовар из карманов обе руки и натянул на них стеклянные
перчатки. Потом погрузил пальцы в сталь двери, словно в воду, - по
поверхности побежала крупная вертикальная рябь. Потом оплавленные куски
полетели на пол. Богдан обращался с металлом, как с войлоком, через минуту и
наружная дверь, и внутренняя валялись грудой бесформенных оплавков, лишь
глупо сиял оставленный в небрежении цифровой замок. В живот Богдану что-то
ударило, с дымом разорвалось. Богдан покачал головой.
- Четырехдюймовка... Надо ж, разоряются, чего только не удумают...
Совсем, однако, за дураков нас принимают... - бормотал Богдан, со скучным
видом вышибая третью, четвертую и пятую двери. В помещении, защищенном столь
мощно, ничего интересного не было, лишь валялся в обмороке человечишка,
недавно орудовавший в квартире Глинского мыльно-коньячным огнетушителем.
Богдан повел рукой - никакой бес в мужичонке не обитал, а сам он был Богдану
ни к чему. Богдан досадливо сплюнул - тоже мне, стоило рвать пятислойную
дверь на куски. Богдан опять натянул перчатки и занялся дверью с номером
"9". Сцена почти повторилась, однако на этот раз не стреляли. В
комнате-сейфе лежал, скованный цепями, помещенный под капельницу, пожилой
человек с седыми усами и лысиной, рядом в обмороке висел на спинке стула еще
один тип пенсионного возраста - вероятно, врач.
- Трифон Трофимович, за что они тебя сюда? - с горечью сказал Богдан,
проводя рукой над лицом спящего. Тот просыпаться и не думал. Чертовар
растолкал врача. - Чтоб в тридцать минут перевели в Кунцево. Никаких
выкупов. Ему еще спать и спать, а когда он соберется просыпаться, я вам
заранее скажу... и заберу его.
- Спящий... - пролепетал врач.
- Я, кажется, ясно сказал? Никаких выкупов. На то он и Спящий, чтобы
спать. Который год спит, и еще поспит. И нечего дергать. Кстати, а сам-то
ты... Нет, пустой ты. Но за Спящего ответишь лично. Вот тебе метка.
Богдан вскинул левую руку большим пальцем к лицу врача. Посредине лба у
того появилось морщинистое, поросшее редкими волосками родимое пятно. Медик
схватился за физиономию.
- Сниму, не бойся. Когда Спящий проснется, тогда сниму. А пока будешь
беречь его здоровье и покой. И от покушений. Если что - шли телеграмму:
Арясинский уезд, Выползово, Тертычному. Спящего обижают. Подписи не надо.
Ясно?
Лекарю было куда как ясно. Богдана он более не интересовал. Богдан рвал
в клочья дверь десятого бокса, отмахивался от пулеметных очередей, вышибал
филенку за филенкой, пока не вошел, наконец, в святая святых неопалимовского
вытрезвителя. Здесь, под точно такой же капельницей, как Спящий, лежал
собственной персоной Кавель Адамович Глинский, он же Каша. Два санитара,
расстрелявшие боеприпасы, жались к стене и тянули руки к потолку. Чертовар
почти нежно провел по лицу Кавеля ладонью, вывернул ему веки.
- Гексенал? Как же, будут тратиться. Декапроптизол? Хренопон, словом...
Вульгарный наркотан, экономисты, Марксом траханные! Чем тебя откачивать
теперь, спрашивается? Ничего, отблюшься...
Богдан извлек ампулу с ярко-красной жидкостью, обломил конец и поднес к
носу Кавеля. Тот чихнул, рванулся с койки и упал чертовару на руки.
- Н-да, слабо на тебя эта пакость действует, какие ж дозы тут
понадобились? Видать, адреналинчик, адреналинчик-то в избытке...- бормотал
Богдан, придерживая лоб неукротимо блюющего Кавеля. В развороченных дверях
появился Давыд.
- Светает, Богдан Арнольдович. Нам бы домой, мы скоро?
- Мы уже... Стели в кузове. Тут не меньше десятка клиентов с начинкой.
И знакомься. Вот мой друг, Каша Глинский. Чуть не съеден всякой плесенью,
но, видишь, спасен и блюет. Будет отлеживаться у нас, на Ржавце, молоко пить
от Белых Зверей: будет хорошо ему. Любишь молоко от Белых Зверей, Давыдка?
Мордовкин расплылся в улыбке. Ячье молоко с куском янтарного масла
представлялось ему верхом блаженства.
- Полименты едут, слыхать... - сказал Давыд. Богдан заторопился.
- Тогда катапульту сюда. Грузи в кузов. Одежку ихнюю не бери,
расползется все равно, когда чертей вынимать будем. А тут нас больше ничего
не касается.
Давыд приволок носилки и складную катапульту: Кавель должен был
покинуть вытрезвитель воздушным путем, только такой след не могли взять
"истинные", отчего-то боялись они воздушной стихии. Для равновесия чертовар
прикрепил клейкой лентой по бокам санитаров пожирней, посредине положил так
и не проснувшегося Кавеля, потом ударом кулака вышиб внешнюю стену бокса.
Запахло утренней сыростью. Богдан установил реле, вышел сквозь стену из
разгромленного вытрезвителя, по-детски ясным взором окинул светлеющее небо и
ближние задворки. Откуда-то тянуло жареной мойвой.
- Погода хорошая...
Давыд запихнул последний кокон с чертом и человеком в фургон, закрыл
дверцы. Забрался на водительское место. Отвел машину подальше, саженей на
семьдесят. Катапульта грохнула: реле сработало точно. Носилки с укрепленным
на них Кавелем и двумя санитарами-противовесами описали большую дугу в
утреннем небе и мягко спланировали на крышу страшноватой машины. Богдан
осмотрел Кавеля, потыкал в углы губ, опять вывернул веки. Потом накрыл
брезентом. Отклеил санитаров-противовесов, уложил в сторонку, не забыв
каждому вкатить по шприцу чего-то не известного легальной медицине. Помнить
о полете на носилках им не полагалось.
- Пусть проветрится на крыше, - сказал Богдан, - через часок спрячем,
чтоб не простудился. Хоть и неприятно с вешняковыми консервами вместе
укладывать. Сволочи они тут, однако: берут заложников, так берегли бы!..
Шутка ли - шестьдесят часов под наркотаном, можно и концы отдать. Ничего не
умеют. В каждом по бесу ленивому сидит.
- Вешняк всегда ленивый... Почти всегда, - со знанием дела ответил
Давыд, выруливая на Садовое кольцо, - Хорошо домой ехать, Богдан
Арнольдович! Не люблю я Москву. Толчея тут.
Богдан глянул за окно: на утренних улицах не было ни души.
- Ну уж, и толчея... - лениво сказал он. Где-то позади выли сирены,
запоздавшие участковые группы спешили к недобиткам из Неопалимовского на
помощь. Там полицейских ждала немалая неприятность, - хотя, конечно, уж
никак не та, на которую им довелось напороться. Из бокса с номером "8"
выбрался специалист по мыльно-коньячному делу, нашел привычное оружие и
развернул оборонительные действия. Расстреляв без видимых результатов свыше
тридцати имевшихся у него мыльных огнетушителей, будучи затем оглушен
резиновою дубинкою, он добровольно сдался ОЧПОНу. На Петровке примерно
представляли, что именно случилось на Неопалимовском, - там знали, что
никакой автоген при вскрытии дверей использован не был и лазерный луч тоже
ни при чем. Поэтому за истерикующей бригадой, обождав, послали свою
собственную.
А Богдан пока что ехал вовсе не к себе на Арясинщину. Его жуткая машина
развернулась на Самотечной площади, затем переулками поднялась на
Волконскую. Дверь в квартиру Кавеля рвать на части не понадобилось, она с
пятницы стояла незапертой. Лишь пустые полки из-под коллекции молясин да
включенный холодильник с одинокой слепой треской в морозильном отделении -
вот и все, что нашел Богдан в жилище друга детства. Он понюхал воздух. Потом
рывком, как кровяная гончая, она же собака Святого Губерта, пробежал вдоль
стен, принюхиваясь. За считанные секунды он "прочел" все полки до единой,
пользуясь тем способом, который древние греки именовали "бустрофедон":
дочитав полку справа налево, следующую он читал слева направо - и так далее.
Богдан сопел от удовольствия.
В прихожей появился Давыд.
- Что... Много тут, Богдан Арнольдович? - спросил он неуверенно.
Богдан не ответил, он яростно втягивал в себя воздух возле самого пола.
Потом поднялся и стал загибать пальцы. Когда пальцев не хватило, он молча
подозвал Давыда; теперь чертовар загибал пальцы на его руках. Этих пальцев
тоже не хватило. Давыд послушно снял обувь. Кончилось все тем, что чертовар
и помощник оказались на полу, и пальцы у них были загнуты все - кроме
одинокого мизинца на левой ноге Богдана. Чертовар вздохнул.
- Сороковой, знаешь поверье глупое, роковой. Скорей хорошо, что их
тридцать девять.
- Да где они, Богдан Арнольдович?
- Обокрали они моего Кашу! Одержимые тут были, вот кто! А мы полки
увезем и к пыли, к пыли на них одержимых с одержателями... в лучшем виде.
Сами приедут в Арясин, нечего их катать. Да и нам с тобой эти шелковичные
коконы класть некуда. - Богдан поймал укоризненный взгляд помощника:
коренной уроженец Арясинщины, древнего шелководческого места, Мордовкин не
любил, когда обижают шелковичные коконы, шелковичного червя, Великий
Шелковый путь и все другое шелковое. - У нас в чертоге забитый, почти еще
вся туша. Раз. В подсобке два колобка - три.
- Чего забитого считать...
- Ну, хрен с ним, пустим его в автоклав, он уже шкуру дал и безоар.
Нет, пусть Фортунат доделает, материал все-таки. А в машине у нас -
шестнадцать. Значит, восемнадцать... ну, с половиной. Нет уж, эта последняя
партия пусть сама в Арясин едет. К тому же нутром чую: иные под семьсот
пудов потянут. Куда их столько деть? Пусть сами едут, в порядке живой
очереди. Да какая они живая очередь! Они и не мертвая очередь. Словом, давай
снимать полки.
- Может, и с выпоротками есть? - с надеждой спросид Давыд.
- Кто его знает... Нынче вешняк идет, а у вешняка выпороток - штука
редкая... Взяли!
Давид крякнул. Полка была тяжелая. Ее, как и последующие, уложили в
кузов поверх одержимых. Поверх досок разместили носилки вместе со спящим
Кавелем Адамовичем Глинским. Дыхание бывшего следователя понемногу приходило
в норму, но до пробуждения было далеко. Богдан осмотрел получившийся груз,
надел замшевый чехольчик на ствол так и не задействованной гаубицы. Потом
закрыл заднюю дверь, домой он предпочитал ездить рядом с водителем.
- Ну, и на что нам были деньги тут, Давыдка? Давай домой. Однако нет,
деньги-то, деньги, на что-то и вправду деньги были нужны... А! В Клину
заедем на рынок. Мойва кончается. Фортунат работать не сможет. С четырех
десятков туш налогу сколько? Непременно еще один-другой инспектор на свою...
голову?.. заявится... В общем, из Твери, чую, припрется. А тут и без него
работы на два месяца.
- Больше одного черта в день утомительно, - повторил Давыд привычную
реплику хозяина как свою, и завел мотор. Пустая квартира Кавеля на
Волконской была оставлена кому угодно, украсть из нее можно было разве что
слепую треску. А тяжелая машина выкатила переулками на Тверскую-Ямскую,
естественным образом переходящую в Петербургское шоссе, и отбыла курсом на
северное Заволжье, так и не воспользовавшись ни пропуском в пределы Кремля,
ни иными льготами, на которые согласно своему номеру и особым приметам имела
право.
В Клину оказались рано, однако стук золотого империала в форточку
рыбной лавки сотворил чудеса: Богдану Арнольдовичу вынесли и мойвы наиболее
тухлой пять пудов, и белужьей икры светло-серой слабого посола в штучной
расфасовке императорских астраханских садков Нижней Волги: пять фунтов для
выздоравливающего Кавеля. Больше, как знал Давыдка, никто осетровую икру на
Ржавце и Выползове не ест после кое-каких событий, и да и из этой икры Шейла
больному спечет свои фирменные лепешки, икряники: она верила, что блюдо это
лучше всех других помогает восстановлению сил поврежденного организма. Хотя
сама тоже их есть не всегда решалась.
За всю красивую жизнь - полтора империала. Еще один Богдан выложил в
том же Клину за полный бак девяносто третьего бензина. Все расходы пойдут
Фортунату в амбарную книгу, ну, а доходы выяснятся после изъятия содержимого
из одержимого груза.
Московские номера теперь не требовались, Давыдка навесил арясинские;
можно было бы и еще самые разные, но ехали они сейчас именно через древнюю
столицу захолустного (оттого - богоспасаемого) княжества. В районе крохотной
станции Донховка засел в дорожной полиции у Богдана какой-то
недоброжелатель, притом, что было точно проверено, не одержимый, притом, что
всякой логике противно - неподкупный. Говорили, что сидит там кто-то из
бывших князей Дмитровских, так и не покоривших Арясин, и завидует, что из-за
Богдана арясинская экономика процветает. Донховку беспрепятственно проехали
в восемь, дальше требовалось не проскочить Важный Поворот - но Давыд свои
обязанности помнил и Поворот, конечно, не проскочил.
Дальше на горизонте засверкала Волга и перекинутый от захиревшего Упада
к руинам древних башен Полупостроенный мост. За мостом, в шести верстах
вверх по течению Тучной Ряшки, как раз и стоял уездцентр Арясин. Не всем
видимый, под шинами Богданова автомобиля мост не скрипел.
Справа остался действующий женский Яковль-монастырь. Давыдка искоса
посмотрел на кресты, хотел перекреститься - и не посмел, хотя знал, что
хозяину это безразлично, Богдан Тертычный был твердокаменным атеистом, к
чужим предрассудкам относился неодобрительно, но никого за них не карал.
Хотя для набожных арясинцев Богдан был "сущим афеем" (так на киммерийский
манер называли его офени), занимался он своими промыслами вполне легально и
лицензионно, АОЗТ "Выползово" в графе "источник сырья" указывало -
"природная плесень"; именно плесенью считал Богдан чертей, от которых
очистил Арясинщину позволив буйно расцвести и всяческой торговле, и
шелкопрядству, и промыслу кружевниц.
Бронированная машина неспешно миновала главную площадь Арясина,
когда-то прославленный ярмарками Арясин Буян, свернула в Копытову улицу,
перевалила через Ряшку и, оставив по левую руку глубокий Накой, поехала по
проселочной дороге на Суетное, богатое село о семи церквях; не доезжая до
него, машина свернула к селу Ржавец, которое, как и Выползово, Богдан давно
откупил у цыган. Дорога была колдобистая. "Типун тебе на язык да колтун на
голову! " - ругнулся Давыдка, обращаясь неизвестно к кому.
- Каша просыпается, - вдруг сказал чертовар, - давай быстрей.
- Еще две версты, - одними губами прошептал Давыдка, но газу прибавил.
Усадьба на Ржавце была ухоженная, а подъезд к резиденции тутошней владычицы
забетонирован. Что такое была тысяча тонн бетона для Богдана, когда дело шло
об удобствах любимой женщины!
Невенчанную, но любимую жену Богдана звали Шейла Егоровна Макдуф, было
ей под пятьдесят, носила она очки в роговой оправе и, сколько помнил
Давыдка, никогда не отлучилась из Ржавца дальше того, что в народе зовется
"до окоема". Богдан приходил сюда на редкие выходные и был вполне счастлив,
распивая с женой и ее очередными "выздоравливающими" постояльцами ячье
молоко. Вот и сейчас Шейла стояла перед въездом в усадьбу и его
загораживала. Пришлось остановиться.
- Глуши мотор, - сказала она. В каждой руке у нее было по полному ведру
пенящегося, еще парного молока от Белых Зверей. Давыдка облизнулся: меньше
стакана тут не наливали. - Не сопи, тебе тоже налью. Привез, Богдаша?
Фортунат по мобильнику звонил, говорил, что больного везешь.
- А то, - мрачновато ответил Богдан, вновь обретая сходство с
задумавшимся беркутом. Случаев, когда он бы не исполнил задуманного, не
знала история.
- Тогда ждите: молоко процежу, - сказала Шейла, уходя в дом. - Давыдка,
Богдаша, несите бедолагу. Процежу молоко, масло размешаю - и будем поить.
Выхаживать.
Мордовкин смачно втянул воздух.
- Савельюшка, марлю неси! - крикнула Шейла пасынку, отлеживающемуся
где-то в глубине старого, хотя сильно перестроенного барского дома.
- Вот и Савелий пригодился, - равнодушно сказал Богдан. Пасынок жены,
при всем его паразитстве, никогда не мешал.
Богдан давным-давно открыл в себе силу неверия, назвал ее
каталитической и острил, что по вероисповеданию он - каталик. Сила неверия
сидела в нем от рождения, а поскольку родился он в Знатных Свахах уже в те
поры, когда поп Язон отбыл в свой последний путь, то был Богдан некрещеным.
Однако с младых ногтей развил он в себе дар власти над чертями, коих
воспринимал примерно как природное бесхозное сырье, вроде грибов, березового
дегтя, лыка и прочих чудес русского леса.
Вызывать чертей из пропастей кипящей магмы, либо же извлекать их из
кого-нибудь одержимого, было для Богдана то же, что иному рвать вишню с
ветки. Научную сторону употребления чертовой туши Богдан разработал еще в
юности; потом, когда собрались деньги от первых опытов, - Богдан сбывал
готовые кожи некоему мастеру-брючнику, у которого и познакомился с Шейлой, -
он откупил у цыган два села на Арясинщине и был с тех пор весь в работе, в
семейном счастье и опять в работе.
Досаждало ему в здешних лесах неожиданными сюрпризами только болото
Большой Оршинский Мох, где черти жили тысячелетиями. Богдан их почти всех
уже переловил и пустил на мыло, но бывали и накладки. Конфуз приключился
весной девяносто второго года, когда Россия пребывала в очередном припадке
смены мнения о себе самой. Щелкнул тогда в чертоге пальцами Богдан и увидел,
что никакой не черт возник в рабочем пентаэдре, а большой, одновременно
похожий на рогатую жабу и на артиста Фернанделя, водяной. Богдан водяного
привычно перевернул рогами вниз и бросил на вагонные весы, - Давыдка в то
время еще бегал по родному селу и выл под окнами, и чертовар приготовился
записывать сам: сколько в материале пользы и какой. Но водяной рыдал
зелеными слезами, и чертовар стал его разглядывать. Это был не черт, нет, не
черт. Не должна бы каталитическая сила на эту рыбу-жабу воздействовать. Но
вот - вытащила, как на удочку осьминога. Первый и последний раз Богдан
снизошел до разговора с уловом.
Разговаривал водяной в отличие от чертей очень плохо, со всеми нажитыми
в болотных топях дефектами речи. Вытащил его Богдан, оказалось, не из Моха,
а из топляков на дне высыхающего Московского моря, чем-то водяной, конечно,
был родствен чертям, но отнести его к простому сырью мастер не решился,
постановил временно считать улов как бы рыбой. А рыба обязана метать икру.
Вот и давай, мечи. А звать тебя будут, например, Фердинанд.
И водяной, напружась, стал метать. Светло-серую белужью, конечно, так и
не обучился, но черную простую - сумел. Богдан посадил пленника в водоем с
природно соленой водой, бабы оттуда раньше воду для засола огурцов брали. Но
Богдан бабам к водоему приходить заказал настрого: найдете соль и еще
где-нибудь, не бедные. К концу месяца весь пруд был застелен плотным слоем
мелкой черной икры, которую радостно лопали Черные Звери - как добавку к
обычному рациону из овсянки со шкварками, вытопленными из чертова сала:
огромным черным собакам, охранявшим угодья Богдана, водяной угодил. И
работники этой икрой не брезговали, да и Шейла говорила, что могла бы иной
раз подать ее к столу под графинчик калгановой. Но Богдан водки почти
никогда не пил, так что и закуска была ни к чему. Давыдка же во всем
подражал хозяину; впрочем, ни Варсонофий, ни Савелий не отказывались.
Зачисленный в рыбы, водяной метал икру круглый год. И то польза. Но Богдан
по сей день сомневался - правильно ли поступил, взяв на службу существо,
которого не бывает. Зато не сомневались Черные Звери, а с их мнением Богдан
считался.
Над хутором Ржавец, над чертоварней, над Арясинщиной, над всем бывшим
Тверским Великим княжеством разгорался весенний день, трудовой день
чертовара. Проведя бессонную ночь, Богдан и не думал ложиться спать. Со
стороны Выползова несло чудовищной вонью тухлой и к тому же пригорелой
мойвы; следовательно, Фортунат кого-то отловил и, возможно, приступил к
разделке. А когда на чертоварне главный - не дело маять заместителя, он к
тому же два дня с одним вешняком проваландается, даже если тот хилый. Богдан
вспомнил, что на столике в чертоге остался драгоценный безоар, и заторопился
- хотелось поскорей взять в руки. Кашу Глинского Шейла теперь сама выходит.
Богдан наспех съел бутерброд из половинки батона, выпил стакан чего-то
густого белого, но вкуса не почувствовал. Шейла легонько толкнула его в
спину: она знала, что чертовар без работы - не мужик.
- Езжай!
Тяжко груженный фургон покатил к чертогу.
5
С такой пищей можно перейти Альпы, перетащить через Балканы, под звуки
дубинушки, пушки, отмахать поход в Индию.
Александр Энгельгардт. Из деревни. 12 писем 1872-1887 годов
Столь же солнечным апрельским, все еще великопостным утром поезд
"Москва-Арясин" благополучно миновал и Клин, и Решетниково, и Донховку, а
потом на Важном Повороте ушел налево, чтобы миновать Полупостроенный мост:
так для железнодорожников мост именовался официально, чтобы не смущать народ
отсутствием второй колеи. как бы положенной такому процветающему городку,
как Арясин. Ибо оттуда мог отбыть по этой колее только тот же самый поезд,
что ранее туда прибыл. Было в этом поезде всего четыре вагона: в первых трех
ехали люди как люди, зато четвертый был обитаем народом странным и весьма
разношерстным.
Начать с того, что народу в вагоне было очень мало, чертова дюжина,
тринадцать душ, большей частью мужчины, меньшей - женщины. Из последних
выделялись две: молодцеватая бабища с генеральскими погонами о двух битых
змеях каждый, с большим портфелем, - и ветховатая старушенция, без портфеля,
но с колоссальной, неприличных каких-то размеров тыквой. С тыквой ехала она
одна, с прочими пассажирами были портфели и кейсы, с некоторыми даже по два.
С портфельчиками ехали две барышни, примостившиеся в том углу, где вагонная
скамья укорачивается на одно место и к двум пассажирам, сколько их ни жми,
третий не подсядет. Еще один пассажир, лысоватый и тощий, с хохолком посреди
головы, был, вероятнее всего, семитских кровей; другой, оплывший и холеный,
видимо, принадлежал к распространенной в Москве мусульманской нации, а
оттенял их азиатскую породу мощный, рекламного вида негр с очень толстыми,
вывернутыми губами и с целой грудой портфелей. Среди прочих наблюдался еще
один генерал, опознаваемый лишь по лампасам на брюках, имелся также одетый в
полную форму полицейский - не только не генерал, но вообще человек звания
очень мелкого. Были здесь, что греха таить, и таксист Валерик, и
техник-смотритель Денис Давыдович, и сосед с последнего этажа Феоктист
Венедиктович, и почтальон Филипп Иванович, - словом, все посетители,
мародерствовавшие в квартире Кавеля Адамовича Глинского в памятную ночь
беспамятного ареста. Почему-то за исключением сбежавшей жены Кавеля, Клары,
осторожного человека в перчатках с когтями и подполковника, состоявшего при
женщине-генерале. Не было здесь также пришедшего глубокой ночью мальчика,
отсутствовали сотрудники неопалимовского вытрезвителя, но с ними-то дело
было давно улажено. Не присутствовал и горбун Логгин Иванович, который ушел
из квартиры несолоно хлебавши и ничего не укравши.
Отсутствие иных посетителей объяснялось просто: когтистый гость вообще
ничего, кроме рыбьих глаз, не взял, - даром что исполнял не свою, а важную
чужую волю; мальчик не прикасался к полкам, а жена Кавеля, Клара, как и
шофер-подполковник, тоже исполняли чужую волю, хотя не такую важную и
сильную: потому и вез вагон в Арясин только тринадцать пассажиров. Исключая
двух сотрудниц музея Даргомыжского, пассажиры расселись так, чтобы
находиться друг от друга подальше. Трехчасовая дорога от Москвы порядком
утомила их, в особенности потому, что ни один не мог взять в толк - чего
ради возникло в нем необоримое хотение нынче же ехать в неведомый Арясин,
самого названия которого большинство из них никогда не слыхивало. Из
видимого багажа провиантом могла, да и то условно, считаться лишь тыква в
руках старушенции; пассажиры же хоть и оголодали, но не настолько, чтобы
набрасываться на сырую тыкву. Часть пассажиров, к тому же, маялась не
голодом единым.
Участковый Гордей Фомич именно тогда, когда поезд шел от Важного
Поворота на Полупостроенный мост, не выдержал. Он расстегнул свой лопающийся
портфель, извлек из него бутылку с темной жидкостью, - затем, аккуратно
прикрывая этикетку волосатой лапищей, скусил укупорку и стал пить из
горлышка. Акробат и владелец магазина деликатно отвернулись, оба генерала,
видя, что младший по чину производит распитие неизвестно чего в присутствии
старших по чину, - и делиться явно не собирается, раз уж пьет из горлышка, -
забеспокоились. Когда в бутылке осталась половина, женщина сверкнула змеями
на погонах и властно прервала упоительное занятие участкового.
- Отставить!
Гордей Фомич послушно отставил бутылку на скамью.
- Это что такое?
Гордей Фомич залился краской.
- Служу Российской Империи! - квакнул он не к месту, а потом вдруг
запел фальцетом: - Как бы мне-е, ряби-и-не, к ду-у-бу перебра-а-а-а...
- Отвечайте, сержант, какая рябина? А ну, встать в присутствии старшего
по званию!
Участковый немедленно встал, то же самое против воли сделал и
генерал-майор Старицкий, хотя из военного на нем были одни брюки. Женщина
мигом просчитала его чин и бросила:
- Садитесь, генерал-майор, а вы, сержант, отвечайте!
Участковый вежливо извлек из портфеля другую бутылку, непочатую
близняшку первой.
- Так ведь коньяк же - он на дубу... Словом, дают спирту дуба, из него
коньяк получается. А это - рябина на коньяке, стало быть, рябина к дубу
перебраться смогла, такая в ней сила воли проявилась...
- Сила воли? А ну, дайте сюда, сержант!
Генерал перехватила близняшку, в точности так же, как Гордей Фомич,
скусила укупорку, приняла из рук сержанта вежливо протянутый пластмассовый
стаканчик, налила сама себе всклянь, лихо выпила. Тут же повторила, немного
помолчала.
- Вольно, сержант. Садитесь. Вы оказались правы: дуб к рябине - сила
воли. То есть рябина к дубу... Успешно, словом. Кстати, угостите старшего по
званию.
Свои кровные полбутылки Гордей Фомич отдавать пожалел, поэтому
Старицкому была вручена еще одна - непочатая. Зубы у генерал-майора были
вставные, повторить лихое армейское скусывание укупорки он не мог и
аккуратно открыл бутылку ножичком. С полминуты в вагоне, на черепашьем ходу
двигавшемся через Полупостроенный мост, слышно было лишь бульканье
перебравшейся к дубу рябины в горлах у лиц военного сословия. Следующей не
утерпела старушенция с тыквой.
Две бутылки были уже пусты, и участковый, поняв, что теперь им будет
командовать любой, кто захочет, отнес их бабке. Та приоткрыла свою
необъятную тыкву и ловко спрятала посуду внутрь. Фокус понравился. Гордей
Фомич от всего сердца достал еще две бутылки - и с легким поклоном сколупнул
укупорку с обеих. Одну - полную - он вручил старушенции, которая немедленно
присоединилась к числу дегустирующих русскую песню о рябине, а участковый
недоуменно оглянулся, соображая, для кого это он, собственно говоря, извлек
и открыл еще одну. Совершенно белый с лица техник-смотритель с Волконской
площади, которого участковый знал по долгу службы и бил ему раза три морду,
чтобы тот не попал в вытрезвитель, - техник-смотритель сидел у окна в
полуобмороке, он находился сейчас в самой страшной фазе похмелья, из которой
живым без опохмела может выйти лишь очень молодой и очень здоровый человек.
Денис Давыдович не был ни молодым человеком, ни здоровым. Участковый сам
влил бедняге в рот первые капли, а дальше спасительная розовость прихлынула
к лицу техника.
Старушенция выпила немного, повеселела и обвела вагон взором - нет ли
еще знакомых. Знакомый был, один - директор того самого магазина, где две
недели тому назад она укупила свою чудо-тыкву.
- Равиль Шамилевич, угощайся! - протянула она татарину бутылку.
- Ислам... - с сомнением ответил тот, отдергивая руку.
- Знаю я твой ислам, будто не ты на бровях по магазину ходишь! Бери и
не кобенься, когда угощают.
Курултаев сделал какой-то загадочный жест, бутылку взял, помолчал над
ней и вылил себе в горло полстакана - по-восточному, не касаясь губами
горлышка. Старушка полюбовалась, бутылку взяла назад, отхлебнула, сколько
хотела, по-простому, снова вернула ее Курултаеву. Тут не выдержал ночной
таксист Валерик.
- Граждане, я тоже...
- Из Баку? - с интересом спросила женщина-генерал.
- Не из Баку, а с похмелья! Все пьют, меня угостите! - вырвался из души
Валерика крик. Гордей Фомич уделил и ему бутылку, однако его портфель так и
не похудел нимало.
- А посуду мне сдавайте, - напомнила Васса Платоновна, в чью тыкву,
видимо, влезало не меньше, чем в портфель участкового.
Когда поезд миновал Яковль-монастырь и вдали замаячил Арясин, угощались
все остальные: и сосед с последнего этажа, с которым не мог не поделиться
опохмеленный Валерик, все-таки жили в одном подъезде, и почтальон, которому
кто-то дал допить остаток, а потом еще другой остаток, ибо с ним была
знакома половина присутствующих. Пил лысеющий семит-акробат, принявший
бутылку как манну небесную, пил ни о чем не просивший негр - ему просто
сунули бутылку, а он просто выпил. "Рябиновая на коньяке", двадцать четыре
градуса крепость, шестнадцать процентов сахара, кисло-сладкая, терпкая. То
ли ощутил все это негр, то ли нет, но бутылку высосал досуха. Трезвыми и
грустными оставались лишь сотрудницы музея всенародного рукоприкладства
имени Ильи Даргомыжского. Однако когда пассажиры, вдохновленные примером
участкового и женщины-генерала, перешли к хоровому пению и завели балладу о
том, как грустно стоит, головой склоняясь до самого тына, эта самая
печальная рябина, не выдержали и сотрудницы: всю дорогу просидели они
"спиной вперед", лишь бы к ним подсесть никто не мог, а теперь перебрались к
старушенции и стали красиво выводить партию второго голоса; песня была
родная, народная, младшие научные сотрудницы Пинаева и Трегуб
абстрагироваться от нее не могли.
Им, естественно, тоже налили: для дам участковый придерживал небольшой
запас пластиковых стаканчиков. Но тут поезд остановился.
- Вниманию пассажиров. Электропоезд "Москва-Арясин" прибыл на первый
путь. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны. Не забывайте свои
вещи, о ценных находках сообщайте машинисту.
Лысеющий акробат, человек и профессионально, и национально любопытный,
выглянул в окно: второго пути у вокзала в Арясине определенно не имелось, а
рельсы упирались в земляной холмик.
- Зиновий Генахович, вас отдельно приглашать? - послышался голос
женщины-генерала, уже выбравшейся на залитый солнцем перрон. Генерал со
всеми перезнакомилась, запомнила имена-отчества попутчиков, только от негра
Леопольда отчества она не добилась и была этим недовольна.
Акробат дважды приглашать себя не заставил. Все тринадцать пассажиров
последнего вагона электрички стояли на арясинском перроне и переминались с
ноги на ногу: неведомая сила влекла их куда-то в город, а куда - пока что
они взять в толк не могли. Женщина-генерал как старшая по званию, да и
вообще по привычке, взяла руководство группой в свои руки и проявила
инициативу.
- Первым делом - в столовую!
При вокзале столовая открывалась в четыре, на часах же было едва-едва
одиннадцать. Хмельному и голодному обществу посоветовали пройти от вокзала
три квартала прямо, по Калашниковой, бывшей Калинина, а там на углу
Жидославлевой, бывшей Горького, стоит гостиница "Накой" - в ней ресторан до
шести как столовая работает, а после шести - как ресторан. Женщина-генерал
прикинула, что три квартала ее нетрезвая команда как-нибудь да одолеет до
шести, так что попадут они туда, куда надо. Генерал была почти вовсе не
подвержена охмелению, однако весьма оголодала: горечь рябины на дубовом
спирту разбудила в ней природный генеральский аппетит.
Пришли к "Накою". Сдали, что на ком было, в гардероб, осмотрительно
проверив карманы, ибо объявление сообщало о том, что "администрация
ответственности не несет" - за что именно, написано не было, конец
объявления упирался в глухую стену, но все и так все поняли. В довольно
большом и светлом зале ресторана-столовой все тринадцать попутчиков
разместились за одним столом, покрытым удивительными кружевными
салфеточками. Акробат, исходя из профессиональной ловкости рук, подсчитал,
что перед уходом сумеет прихватить таких не меньше пяти, и то и шести. К
посетителям - кстати, единственным в зале - быстро вышел белоснежный половой
в соломенных кудрях.
- Салфет вашей милости! Чего изволите-с? - красуясь уважительным
обращением и "словоерсом", обратился он к генералу. Та и ухом не повела, а
отдала приказ:
- Меню!
- Меню-с еще не отпечатали, - ничуть не смутившись, отказал половой, -
меню только с шести-с. Сейчас дежурные-с.
- Что дежурного?
- Пост Великий, четверг, так что строгость второй степени-с, варения
без елея-с, без масла-с. Из горячего сейчас... - половой задумался, - Из
горячего - тюря простая, репа пареная отменная, осмелюсь заметить,
арясинская, также пироги с горохом и с воздушной начинкой, на выбор, также и
каша на выбор - овсяная, ячневая-с. Изволите придти в субботу либо в
воскресение - разрешение выйдет на третью степень-с, на вино и елей, из елея
имеем деревянное масло, но в четверг не можно-с. Воскресение будет Вербное -
выйдет позволение и на четвертую строгость, рады будем угостить-с. А из
напитков, - ржаная-соломенная морда полового расплылась в улыбке, - имеем
фирменный цикорий по-арясински. Прекрасный напиток, все хвалят. Но,
извините-с, без сахару. Потому как Великий Пост.
Хмель как-то окончательно вылетел из головы генерала. Она только и
выговорила:
- Тюря...
- Отменная тюря, не извольте тревожиться. Вода горячая ...
