Андрей Волос. Маскавская Мекка
страница №11
...ия вспыхнули примерно в половине третьего.Олег Митрофанович сидел в кресле и беспрестанно курил, осыпая стол
пеплом. Глаза слезились, и он то и дело сморщивался, как если бы у него
болели зубы.
В результате недолгих словопрений между ним и главным инженером
Дмитрием Павловичем концепция проекта была сформирована, и теперь Дмитрий
Павлович набрасывал черновичок.
- Это у нас четверочка, - бормотал он, двигая по листу линейку. -
Ляжет, никуда не денется...
Олег Митрофанович с отвращением следил за тем, как Дмитрий Павлович
проводит нетвердые линии, ни одна пара которых даже на беглый взгляд не
являлась строго параллельной, морщился, пускал дым и думал.
То, что его волновало, за вечер и ночь успело потерять остроту и
превратилось в ноющую боль вроде зубной. Правда, зубная боль может быть
устранена вмешательством врача, который, в крайнем случае, выдернет зуб. То
же, о чем шла речь на вчерашнем заседании бюро, не могло быть устраненено
никакими усилиями, и своей непреложностью напоминало смерть.
Морщась, Олег Митрофанович поднес ладонь ко лбу и потер висок. Ему
никак не удавалось вспомнить сон, увиденный прошедшей ночью, и это тоже
мучило и лишало покоя. Спать пришлось совсем недолго. Но все-таки был, был
какой-то яркий и страшный сон - а теперь маячил перед глазами, ускользал,
дразнил и, кажется, имел прямое отношение к тому, что болит и ноет...
Он закрыл глаза и подумал: нет, правда, а почему нельзя? Почему? Это же
глупо. Это несправедливо, в конце концов. Он пойдет и скажет: вот я, Олег
Митрофанович Бондарь. Возьмите меня, я готов надеть шинель, взять
винтовку... готов сидеть, закутавшись в мокрую плащ-палатку, на шестиосной
платформе. Пусть она гремит на стыках, пробиваясь сквозь черные ливни к
заревам Маскава! В конце пути я пойду в бой... пусть железо и огонь... и
боль, и смерть. Ничего страшного, я согласен. Возьмите меня, ведь я готов, -
но не трогайте сына!
Стоило произнести про себя это слово - сын, - как ноющая боль снова
превращалась в острую и достигала самого сердца.
Ах, он знал, что ему ответят! Они найдут... они за словом в карман не
полезут... Скажут, что по возрасту не подходит... или его очередь не
подошла... а ведь должен быть порядок, правда, Олег Митрофанович?.. Сначала
всегда берут молодых, а уж потом доходят руки до отцов... а напоследок и до
дедов. Так устроена жизнь. Все молодое ценнее старого. Да вон хотя бы
взять... курица или овца... Сначала сожрут барашка, а старого жилистого
барана пустят в дело потом... Сначала цыпленка на стол, а напоследок
петуха... уж когда совсем по сусекам...
За вечер и почти целую ночь, неотступно думая о том, что говорилось на
заседании бюро, Олег Митрофанович нашел только один выход... попытку выхода:
Валерку тайком отправить в деревню к сестре, а самому немедленно во все
колокола - мол, сын пропал! ищите! в розыск его! где он? убили? зарезали?
верните мне сына!.. А? Может быть, удастся? Он объяснит... прижухнется
Валерка... тише воды, ниже травы. Деревушка-то слова доброго не стоит...
девять домов... кому какое дело?
И хоть Олег Митрофанович и отдавал себе отчет в том, что ничего
хорошего из его затеи выйти по многим причинам не может, но все-таки в
полудреме казалось, что все будет хорошо - именно так, как задумалось. Никто
в деревне не спросит, что за парнишка такой поселился у Бондарихи... не
поинтересуется невзначай... а потом не покурит на завалинке, поплевывая,
вприщур поглядывая... а потом не поедет в район... не взойдет, комкая кепку
в руках, на крыльцо райотдела УКГУ... и через часок-другой кургузый крытый
грузовичок не покатит по мокрой дороге... и солдат за рулем не оскалит
молодые зубы, не прыснет, дослушав рассказанный офицером матерный анекдот...
Дождь шумел, бренча каплями по карнизу, а порой налетал ветер, и тогда
деревья начинали шататься и хлопать ветками. Смутное ощущение надвигающегося
несчастья отступило, размытое дремотой. Ему хотелось спрятаться от того, что
ныло и болело, забыть об этом, забыться - и он уже видел темную комнату,
поблескивание половицы, отражавшей фонарный свет; вот одежда сползла, и он
бесшумно нырнул под одеяло, прижавшись к теплому боку жены; она повернулась,
и тогда он с радостным изумлением понял, что это не жена, а остроглазая и
кокетливая Лидочка Пономарева из бухгалтерии. Лидочка начала было жеманно
посмеиваться и поводить голым плечиком, но Олег Митрофанович, победительно
улыбнувшись, крепко взял ее и неспешно потянул к себе; Лидочка ойкнула,
заметалась в его крепких руках, запрокинула было голову, часто дыша
полуоткрытым ртом и то и дело облизывая припухшие губы, - как вдруг Дмитрий
Павлович бросил на стол сломавшийся карандаш, и от негромкого, но резкого
звука все пропало: Олег Митрофанович открыл глаза, чертыхнулся, все вспомнил
и стряхнул с сигареты пепел, незаметно образовавшийся за это короткое время.
Чертежник Толя кротко посапывал, свесив седую, кое-где запачканную
тушью голову.
Бондарь затянулся горьким дымом и взглянул на часы.
Твердунина-то спит, - с бессильной и ядовитой злостью подумал он. -
Конечно, что ж... Ее дело - скомандовать. А потом рапорт об исполнении
принять. Ей чего. У нее-то дочь...
Закрыл глаза, решив думать о чем-нибудь приятном и втайне надеясь опять
увидеть милую Лидочку, но вместо Лидочки, словно злой дух, единожды
вызванный из небытия и теперь упрямо не желающий исчезать, перед ним снова
появилась Александра Васильевна. Она встала во весь рост, постучала
карандашиком по графину и сказала звонко: "Тише!"
"То есть что это значит - тише!? - мгновенно вскипел Олег Митрофанович,
вскакивая в свою очередь со стула. - Какое еще такое "тише"!? Я слова не
сказал, а вы мне уже "тише"?! Да как вы смеете?! Хватит! Вы с людьми имеете
дело, понимаете?! С людьми! И с какими людьми! Да вот хотя бы Толю взять! Он
золотой мастер! Талант! Самородок! Он окружность без циркуля, квадрат без
линейки... прямую на сантиметровые отрезки... как машина! Пьяным его ни разу
не видел! Да без таких, как он, тут бы все уже остановилось! Истлело бы все!
Четверо детей! Он вот днем чертит за полторы сотни в месяц, а потом бежит
домой поросят выкармливать... да за помоями на пуговичную... да за травой
для курей под дождем!.. он мне жаловался: зерна-то не укупишь!.. червонцы
сшибать на погрузке!.. А вы - тише! Да как вы можете?!"
"Тише!" - звонко сказала Александра Васильевна и властно постучала
карандашом по графину.
"Кто вы такая?! - завопил Олег Митрофанович, топая ногами от злости. -
Вы просто паразит! Вы пьете мою кровь! Сейчас ночь! Вы слышите - но-о-очь! А
я сижу в этой прокуренной комнате! Почему я должен ночью?! Вам приспичило?!
Завтра нельзя построить мавзолей?! Послезавтра нельзя построить мавзолей?!
Через неделю нельзя построить мавзолей?! Вам плевать! Вам и мобилизация не
страшна! Вы сами не поедете в Маскав! И дочь ваша не поедет в Маскав! Вы
Валерку моего пошлете в Маскав! А он не хочет в Маскав! Ему не нужен ваш
Маскав! Он хочет жить, жить! Оставьте его в покое! Зачем ему Маскав?!
Заче-е-е-ем?!"
"Ладно, в общих чертах готово," - неожиданно миролюбиво сказала
Александра Васильевна.
Олег Митрофанович вздрогнул, открыл глаза и со стоном раздавил в
пепельнице окурок, захрустевший, как ядовитое насекомое.
- В общих чертах, - повторил Дмитрий Павлович и стал показывать, тыча
нечистым полусогнутым пальцем в неровные контуры. - Как говорится, в одном
уровне. Крыша плоская, наклон пятнадцать градусов. Фундамент блоковый...
шестерочку я пустил под фундамент для верности, с лихвой хватит.
Коммуникации, как вы распорядились, - он вздохнул и развел руками, - не
предусмотрены. Только, Олег Митрофанович, я все же не вполне согласен. Ведь
не на день строим, не на два. Водопроводную-то времяночку почему не бросить?
- Не нужно, - проскрипел Олег Митрофанович, раскуривая новую сигарету.
- Некому там воду пить. Панели легли?
- Легли, - снова вздохнул Дмитрий Павлович. - Тютелька, как говорится,
в тютельку.
Олег Митрофанович затянулся и сощурился, мучительно пытаясь сообразить,
что же напоминает этот убогий проект. Потряс головой и спросил:
- Полы?
- Плита, - ответил Дмитрий Павлович. - Что ж еще? Только полы-то того,
как говорится... Не целиковые выйдут полы. Придется растворчиком кое-где...
Или кладочкой.
- Никакой кладочки! - отрезал Олег Митрофанович. - Некогда будет
кладочкой заниматься! Почему не целиковые?
- Так вот же, - снова стал тыкать пальцем Дмитрий Павлович. - Зазор,
как говорится. Двадцатка широка, а если шестнадцатую класть - зазор... Надо
бы здесь кладочкой подправить.
- Дачу себе будете строить, тогда и займетесь кладочкой! - неприязненно
сказал Олег Митрофанович. - Вы с ума сошли! Где мы каменщика возьмем?!
Кирпич завозить! Раствор!
- Раствор все равно понадобится, - стоял тот на своем. - Без раствора
не обойтись, как говорится. А кирпича-то и нужно всего ничего. Много ли тут
кирпича? Пару поддонов.
- Стены сдвиньте на полметра, вот и ляжет шестнадцатая впритык! -
повысил голос Олег Митрофанович. - Неужели не понятно?! Не до кладочки нам!
К двенадцати часам сдать объект нужно! Вы это понимаете? Или вы не
понимаете? Я десятый раз русским языком говорю: к двенадцати! А сейчас уже
сколько - видите?
- А если стены сдвинуть - крыша плохо ляжет, - упирался Дмитрий
Павлович. - Ну вы сами посмотрите: ведь козырек будет. И задняя панель
выступает.
- Ну и хрен с ним, козырек так козырек! Сдвигайте, сдвигайте! Чтобы
раз-два - как из детских кубиков - впритык!
Надувшись, Дмитрий Павлович снова засучил по листу резинкой.
- Толя! - Олег Митрофанович потряс чертежника за плечо. - Толя!
Проснись! Слышишь?
Чертежник замычал.
- Да проснись же, кому говорят! Толя!
- Во умотался мужик, - сочувственно сказал Дмитрий Павлович и сдул с
чертежа труху. - Вы его водой сбрызните...
- Может, лимонадом? - съязвил Бондарь. - Проснись, ну! Вставай!
Толя со стоном раскрыл глаза и уставился в окно. Окно было черным, а
снаружи еще и мокрым.
- Сейчас что? - с искренним недоумением спросил он.
- Сейчас ночь, - ответил Бондарь.
- Ночь, - с тоской повторил тот. - А спать?
- Вот начертишь - и будешь спать, - пояснил начальник. - А в
понедельник - отгул. Тоже будешь спать. И сверхурочные. Можешь?
- Да за что же мне мука-то такая?! - забормотал Толя, бессмысленно
пялясь на яркий свет лампы.
Он поднялся и некоторое время стоял, пошатываясь со сна и с явным
недоверием прислушиваясь к себе. Бондарь с тревогой следил за выражением его
лица.
- Могу, - твердо сказал в конце концов чертежник. - Работа где?
Дмитрий Павлович торопливо придвинул лист ватмана.
- Это понятно... это понятно, - бормотал Толя, позевывая. - Это что
такое?.. а, понятно... намазали-то, намазали... понятно... это, стало быть,
фасад... Это котельная, что ли, Олег Митрофанович? - подозрительно спросил
он, отрываясь от чертежа. - На улице Гумунаров-то?
- Это не котельная, - сдержанно возразил Бондарь. - Это тебе спросонья
кажется, что котельная. Начнешь чертить, увидишь - никакая это не котельная.
- То-то я смотрю, вроде по высоте не сходится... а так очень похоже. Я
эту котельную раз десять перечерчивал - все переделки, переделки...
- Кажись, машина? - сказал Дмитрий Павлович, по-собачьи наклонив
голову. Он просеменил к окну и стал смотреть сквозь стекло, загородившись от
света ладонями. - Петраков, должно быть... Точно, Петраков!
С улицы донеслись голоса, казавшиеся сквозь дождь ватными. Хлюпнула
дверь внизу, забухало на лестнице, и мокрый Петраков ввалился в кабинет - в
армейской плащ-палатке, в сапогах.
- Вы тут чего копаетесь? - зашумел он, крутя круглой башкой. -
Проспали? У нас все на мази! Я ребятам свистнул... организовал, то есть.
Мехколонна в полном составе. Дело за вами! Прораб-то где?
- Метелкин? - встрял Дмитрий Павлович, отчего-то радужно улыбаясь. -
Обещал к пяти на объекте быть. У нас тоже все по-военному, Паша! Ударный
труд, как говорится.
- Про Красильщикова не забыл? - недовольно спросил Бондарь, влезая в
плащ. - Позвони! Напомни: блоки - через час! К семи - панели! И чтобы сам за
всем следил, а не поручал кому ни попадя.
- Как можно, как говорится... Сейчас прозвоню Красильщикову, не
беспокойтесь...
- Так мне чертить или что? - возмутился вдруг чертежник Толя.
- Не понял еще? - проскрипел Бондарь. - Чертить, чертить! Конечно,
чертить. Дай-ка, я только гляну на минутку...
Посматривая на лист, он набросал в блокноте несколько цифр, потом сунул
его в карман и нахлобучил шляпу, что-то при этом негромко сказав.
- Что? - спросил Петраков.
- Да ничего, ничего, - раздраженно ответил Бондарь. - Пошли, сколько
тут топтаться!
По дороге, пока дребезжащий "газик" пробирался темными улицами, шумно
расплескивая лужи и подпрыгивая, Петраков, будучи, видимо, томим остаточными
сожалениями о своей вчерашней оплошности и стремлением выказать лояльность,
все норовил завести разговор о насущной необходимости строительства
мавзолея.
- Да ладно тебе, Паша! - буркнул в конце концов Бондарь. - Ты б лучше
вчера смолчал, чем теперь языком молоть. А так-то... что уж. Поручено.
Петраков поперхнулся и не проронил больше ни слова, только покряхтывал
на поворотах.
Площадь встретила их светом фар и гулом греющихся двигателей.
- Пичугин! - заорал Петраков, выпрыгивая из машины. - Пичугина ко мне!
Пичугин! Давай командуй, чтобы отъехали! Разметку надо сделать, не
понимаешь?!
Он матюкнулся и торопливо зашагал куда-то в сторону.
Бондарь вылез под дождь. Прораба не было.
Экскаватор, стоявший у самого монумента, взревел и двинулся. Весь он
лаково заблестел, когда по нему скользнули фары отъезжающего самосвала.
- Насветить, насветить нужно! - голосил откуда-то издалека Петраков. -
Пичугин!..
- Черт, где же Метелкин? - пробормотал Олег Митрофанович.
Он раскрыл зонт и стоял теперь, озираясь.
Два самосвала, нещадно газуя и сигналя, встали, наконец, так, чтобы
осветить фарами площадку.
- Ну что? - спросил подоспевший Петраков. С плаща у него лило. -
Разметили?
- Метелкина нет, - ответил Бондарь и выругался черным словом.
- А где размечать-то?
- Сказано вчера было: на площади.
- Площадь-то большая, - с опаской сказал Петраков. - Как бы не
ошибиться.
Олег Митрофанович пожал плечами и несколько времени думал, переминаясь.
- Площадь есть площадь, - скрипуче сказал он. - Не ошибешься. Давай
поближе к постаменту. Но не вплотную. Короче, метрах в десяти.
Петраков выставил вперед ладони.
- Э, Олег Митрофанович, это уж я не знаю! Мое дело - копнуть, где надо,
кран подогнать, то-се, пятое-десятое!.. А уж где копнуть - это вы мне
покажите! Это уж я знать не могу!
- Я тебе сказал! - крикнул Бондарь. - Ты что придуриваешься? Не слышал?
В случае чего вали на меня!
Петраков сказал по матушке.
- Размеры при вас?
Бондарь молча достал блокнот.
- Да ну!.. конечно!.. правильно!.. Черта ли там размечать! - почему-то
вдруг закипятился Петраков. - Сколько там сортир-то этот? Два на полтора,
что ли?
- Опять болтаешь, Паша... а потом скулить будешь, - заметил Бондарь,
пытаясь разглядеть цифры. - Ты еще Твердуниной такое брякни, я тебя потом
поздравлю... Три на четыре мавзолейчик. Не великий.
- Фундамент-то какой?
- Блоки.
Они шагали к памятнику.
- Вот здесь, - сказал Бондарь, ковыряя каблуком мокрую землю. - Угол. -
Он сделал несколько больших шагов в сторону. - Второй.
Петраков махнул рукой экскаваторщику.
Экскаватор содрогнулся и стал медленно приближаться, наводя ужас
грохотом и мощью.
В пронзительно белом свете фар струи дождя казались проволочными.
Экскаваторщик дернул рычаг, отчего механизм замер как вкопанный, и
выбрался из кабины на гусеницу.
- Поменьше-то ничего нет? - крикнул ему Бондарь. - Ты ж тут все
разворотишь к доброй матери!
- Оптать! - ответил экскаваторщик, яростно чиркая спичками, чтобы
прикурить сигарету, которая уже наверняка промокла. - Много не мало, Олег
Митрофаныч! Это ж, оптать, машина! - он пнул ногой гусеницу. - Это ж не
пукалка какая! Сейчас, оптать, копнем за милую душу!
- Смотри памятник-то хоботом не повали! Тоже будет дело!..
- Разве, оптать, мы не понимаем? - удивился экскаваторщик.
- Давай! - заорал Петраков, размахивая и пятясь.
Откуда-то из темноты выскочил вдруг, спеша и оскальзываясь, Метелкин.
Он тащил четыре кола.
- Разметку-то, Олег Митрофанович! Разметку!
Бондарь махнул рукой.
- Времени сколько, знаешь? - сказал он, отворачиваясь.
- Улья нам в твоей разметке, Метелкин! - весело закричал Петраков. -
Уже разметили! Ты бы спал дольше! Давай отходи, отходи! Заденет еще
чертовня!..
Они пятились, освобождая экскаватору иссеченное дождем и залитое
ослепительным светом пространство.
Ковш задрался, поплыл, с лязгом рухнул.
- Грунт в самосвалы! - крикнул Бондарь. - Паша, пусть самосвал
подгонят!
- А подсыпать чем? - оскалился Петраков. - Он же на подсыпку весь
уйдет! Ничего, потом соберется грунт, не пропадет... Блоки-то, блоки-то где?
Ему тут копки на полчаса!
Они пошли к машине.
- Такое дело проспал! - цеплялся Петраков к Метелкину. - Раз в жизни,
может, мавзолей выпало построить - а ты дрыхнешь! Детям что потом будешь
рассказывать, а? Ребята, мол, мавзолей строили, а я в койке валялся? Так,
что ли? Соня!
- Да ладно тебе, - отвечал Метелкин.
Бондарь оглянулся.
Экскаватор ревел, напирал, лязгал, напрягался; выдрав беремя мокрой
земли, с завыванием нес ковш вправо и там разевал пасть, чтобы вывалить. Две
его фары поворачивались вместе с ковшом, и свет падал на памятник то справа,
то слева, то оставлял его в темноте, то снова выхватывал, обливая безрукую
фигуру белым огнем. Тени шатались, и казалось, изваяние тоже
перетаптывается, норовя оторвать ступни от постамента и шагнуть вниз.
Маскав, пятница. Зиндан
Пока тащили по коридору, Найденов артачился как мог - вис и извивался.
К сожалению, руки освободились только вместе с последним пинком. Применить
их с какой-нибудь пользой уже не удалось - он мешком влетел в дверной проем
и покатился на пол. Громыхнуло железо. Вскочив на ноги, сгоряча бросился
по-обезьяньи трясти решетку:
- Ты что ж, гад! Куда?! У-у-у-у, вонючки!..
Гулко топая, два дюжих мамелюка уже шагали обратно. Где-то вдалеке
плеснуло светом, щелкнул замок - и тишина.
Перевел дыхание, повернулся.
Ничего особенного здесь не было - зиндан и зиндан, примерно как в
ментовке. Длинные скамьи, вроде полатей. Нештукатуренные стены. Три из них
глухие. Вместо четвертой - эта самая стальная решетка. В ней же и дверь -
тоже стальная и решетчатая. Лампочка в наморднике - снаружи, на потолке.
- Здравствуйте, - сказал Найденов.
Глаза привыкали к полумраку.
Тот, что слева, сидел по-прежнему - обхватив голову руками и
раскачиваясь.
- Здравствуй и ты, - степенно отозвался правый, поглаживая седую
бороду.
Он был одет как дервиш с Черемушинского базара - просторный синий
халат, светлая чалма на голове. Миска для подаяний.
Левый отнял руки и поднял голову.
Это был Габуния.
- Здравствуй, здравствуй! - проговорил он, но не так, как если бы и в
самом деле хотел приветствовать Найденова, а будто издевательски
передразнивая. - Здра-а-а-а-авствуй! Вот скоро наздра-а-а-а-а-авствуемся!
Вот уж улучшат здоровье!..
Он яростно сплюнул. Потом брюзгливо спросил:
- Тебя-то чего сюда? Ты же на лотерею шел?
Найденов неопределенно пожал плечами.
- Да вы что, сговорились? - возмутился Габуния. - Что вы скрываете?
Тоже мне - тайны! - Он фыркнул. - Пожалуйста! Тащите в могилу! Пусть гниют
вместе с вами! А у меня нет таких тайн, которые должны гнить! И я скажу! Я -
Сандро-о-о-о Габу-у-у-уния! - завопил он так, что в дальнем конце коридора
по-вороньи шарахнулось эхо. - И Топоруков хочет меня замочии-и-ить!
Сво-о-о-олочь! Це-е-е-езарь! Топору-у-у-уков! Сначала он меня
огра-а-а-а-абил! Во-о-о-о-ор! Во-о-о-о-ор! А теперь убье-о-о-о-от!
Уби-и-и-и-ийца!..
В тусклой глубине коридора смолк последний отголосок.
- Зачем вы так с собакой? - глядя в сторону, неприязненно спросил
Найденов.
- А что, а что я еще мог?! - Габуния снова схватился за голову. -
Конечно, вы скажете: зверь, зверь!.. Но как еще?! Не подошлешь никого... все
просвечивается, просматривается... у-у-у-у-у!.. Думаете - просто? Я три
месяца Тамерлана дрючил, чтобы он в пластометаллоискатель не совался, все
руки об него отбил... вы видели? - не пошел!.. Не коситесь так... я
минимально... сам чуть не плакал... Все по высшему классу, аккуратно... ведь
не со зла, для дела!.. В больнице, под наркозом... Через три дня и следа не
останется, шкура-то - во какая!..
Он ударил себя кулаками по коленкам:
- Эх! Больше, больше надо было обезболивающего... В коридоре перед
дверью - ззззык!.. и в лоб ему, гаду!.. в лобешник!..
Габуния закачался, мыча в бессильной ярости.
Найденов вздохнул.
- Это тот самый Топоруков, что лотерею ведет?
- А какой же? Тот самый...
- Значит, я как раз ему-то и проиграл, - нехотя признался Найденов.
Габуния поднял голову.
- Проиграл, ну и что? Понятно, что проиграл. Там не выигрывают...
Погодите, у вас денег, что ли, нет?
- Ну да.
Габуния присвистнул.
Дервиш поднял голову.
- Как это неразумно, друг мой, - мягко сказал он. - Но не
расстраивайтесь. Велика милость Аллаха. Возможно, сердца людей смягчатся, и
вас...
- ...и вас просто порубят в лапшу! - Габуния фырчал и плевался как
кипящий чайник. - Да вы что, уважаемый! Ради этого - он яростно указал
пальцем на Найденова, - все и затевалось! Уж я-то знаю, поверьте! Смягчатся!
Ха-ха!.. Это я сам придумал, понимаете? Вот я, я, именно я - Сандро Габуния!
Он меня обокрал! Мы с ним вдвоем открывали дело - а когда пошло, он меня
выставил... А знаете, зачем я это придумал? Да затем, что это последнее, чем
можно заманить людей рисковать деньгами. Что появится вот такой лох,
поставит бабки на кон - бабки, которых нет! - и проиграет! И ему прилюдно
отрубят руку! В зале! На эстраде! Р-р-раз! - и нет руки! А все стоят вокруг
и думают: боже, какое счастье, что это не я кричу! И не я истекаю кровью!
Какое счастье, что у меня есть деньги! Какое счастье, что я смогу
откупиться!.. Молчите уж, - он махнул рукой. - Вы на сколько попали? На
двести?
- Если бы, - сказал Найденов. - На пятьсот.
Было слышно, как где-то капает вода: цок! И еще раз: цок!
- Ну ничего себе!.. - выговорил наконец Габуния. - Вот это да! Верно
говорит уважаемый: велика милость аллаха. Очень велика! Как повезло этим
придуркам! Какие у них были шансы? Они ходят-ходят, тратят бабки, тратят...
и все никак, все никак... И вдруг - выпало! Пятьсот! И нечем платить!.. - он
покачал головой. - Где вас такого нашли-то, господи!.. Теперь они там
быстренько добивают кон, да?.. А потом перейдут к мясному блюду... Такое не
каждый день увидишь. Руки-ноги, почки-печень, - он вздохнул. - Ну вы попали,
дружище.
- Неслыханна милость Аллаха, - упрямо сказал дервиш. - Этого не
случится.
- Мне бы, конечно, не хотелось никому здесь трепать нервы, - заворчал
Габуния, - но поскольку я сам примерно в таком же положении... единственное
отличие - меня рубить будут, скорее всего, приватно, а не при стечении
публики... так что извините, дружище. Уважаемый заблуждается. Милость аллаха
не простирается столь далеко, - он с горечью отмахнулся. - Еще как
порубят... Нет, ну а скажите, - вдруг оживился он. - А зачем вы это сделали?
Найденов поморщился.
- Не хотите говорить - не говорите, пожалуйста... но просто интересно.
Мы с Топоруковым когда-то специально продумывали систему безопасности.
Никому не нужно, чтобы каждый день сюда приходили люди, которых в конце
вечера приходится как минимум калечить. Какая в этом выгода? Это совершенно
ни к чему. Нам нужно было, чтобы опасность такого рода наличествовала, и не
более того. Вы скажете - Абдувахид! - воскликнул Габуния (Найденов, впрочем,
ничего похожего говорить не собирался). - Так это совсем из другой оперы.
Абдувахид отказался платить не потому, что у него не было денег. Были у него
деньги! Уж я-то знаю! Он поспорил с Гариком Карабаевым. Мол, Топоруков
темнит. Страху просто нагоняет. А как до дела дойдет - на попятный. Не
посмеет. Побоится. И вся затея лопнет... и Топоруков выйдет дурак дураком.
Ну и чем кончилось? Ему бы хоть в последнюю секунду что-нибудь вякнуть -
мол, уберите топор, я заплачу! - все кругом нормальные люди, все все
понимают... почему не пошутить, да?.. ну пошутил - и хватит... верно? Так он
уперся, дуропляс. Все Топорукову нервы проверял. Вот и допроверялся, что
ногу оттяпали. И что? Пока то, пока се... паника, "скорая"... Пришили ему
эту ногу, да в спешке что-то напутали. Теперь как у кузнечика. Абдувахид
наезжал потом на Топорукова: мол, ты, сука, меня покалечил... Да на
Топорукова, мерзавца... у-у-у-у-у-у! какой мер-р-р-р-рза-а-а-а-авец!.. -
провыл Габуния, тряся кулаками. - Не больно-то на него наедешь, на мерзавца.
Он ему договор под нос - и до свидания. Вот так... После этого
предприятие-то и развернулось по-настоящему. Прежде все только хихикали -
что, мол, еще за дурацкая кисмет-лотерея! Придумали, мол, какую-то
глупость... А как Абдувахид костылями застучал - так валом повалили. Только
дай...
Дервиш скорбно покачал головой, провел ладонями по щекам и сказал
негромко:
- Чудны дела Твои, Господи.
- Нет, конечно, безумцев полно. Если человеку терять нечего, то ему и
жизнь не дорога. Подумаешь! - он пойдет и сыграет, и пусть его потом порубят
на куски... ну вот как вас, примерно... да? Но это - Габуния поднял палец и
веско им покачал, - только когда бабок нет совсем. Нечего ему терять -
рубите, что там!..
- Конечно, - кивнул Найденов. - Или грудь в крестах, или голова в
кустах.
- Вот именно... Но билет стоит триста таньга. А если у человека есть
триста таньга! - Габуния оттопырил толстую губу и со значением оглянулся. -
Триста таньга! Если есть триста таньга, он никогда не попрется на
кисмет-лотерею! Зачем? Он на эти триста таньга магазин откроет... пекарню
откроет... да? Сгоняет в Алжир, привезет товару на триста таньга... э-э-э-э,
на триста таньга можно развернуться!
- Я-то билет нашел, - пояснил Найденов. - У меня трехсот таньга не
было.
- Нашли? - с изумлением переспросил Сандро. - Вот повезло!
- Аллах сам знает, кого осыпать милостями, - невзначай заметил дервиш.
- Милость! - возмутился Габуния. - Его сейчас положат под ножи - это
милость, по-вашему?
- Во-первых, вы сами сказали: повезло, - сухо сказал дервиш. -
Во-вторых, этого не случится. Доброта Аллаха велика и необъятна.
Габуния только безнадежно махнул рукой.
- Ну и что? Вы, значит, нашли билет - и сюда?
- Разве незаметно? - усмехнулся Найденов.
Все молчали. Негромко пощелкивали четки в пальцах. В конце коридора
капала вода: цок! - и опять через две секунды: цок!
- На что только люди из-за бабок не идут...
- Я-то, собственно, не из-за денег...
- Ну да. Не из-за денег. Вы просто любите щекотку. Особенно если
чем-нибудь остреньким... Бросьте, чего там... не из-за денег!.. - Габуния
обхватил голову руками и закачался, как прежде. - М-м-м-м!.. м-м-м-м!..
- Да, конечно, я хотел получить деньги, - сказал Найденов. - Но...
- Все правильно, - бормотал Габуния, не слушая. - А что еще есть в мире
ценного? Время? - да, время, но оно течет себе и течет... единственное, о
чем не нужно заботиться... Разве удержишь? Нет, не удержишь... не твое...
кап-кап, и нету... Еда? - еду съел, и все, и нет еды. Хлеб съел - хлеба нет.
Мясо съел - нет и мяса... ничего нет... Что еще? Водка? - ну выпил водку...
и нет водки... еще, правда, похмелье наутро, но и оно прошло. Женщина? -
ладно, переспал с женщиной... мягкая, нежная... ночь прошла, настало утро...
и где нежность? где мягкость? - может, уже у другого в руках ее мягкость. С
другой переспал, с третьей... с сотой, с тысячной... зачем это все?.. не
понимаю, нет... Дружба? - знаю я эту дружбу: сегодня друг, завтра вилы в
бок. Сегодня в долг клянчит, завтра не отдает, а сам попросишь - так вот
тебе... дулю вот такую жирную... на, пользуйся. Искусство? - а что
искусство? Ну был я когда-то художником, и что? Кто понимает?.. Никто не
понимает. Пашешь, пашешь... потом приходит дурак, ногтя твоего не стоит:
чепуха, говорит, ремесленничество, говорит, мазня, говорит. Что еще? Да
ничего... А бабки? - а вот бабки-то, бабулечки мои хорошенькие... бабулечки
мои сладкие... вот они-то остаются... они не подведут... Все - туман. Все
проходит. Ничего нет. Ни-че-го! А они - здесь. Посмотришь - вот. Хочешь -
пощупай. Хочешь - погладь. В банк приходишь - там тебе девонька такая... с
улыбочкой такая... грудочка у нее такая... м-м-м!.. пальчиком беленьким -
ф-р-р-р-р! - счетец разрисует... ах, благодать!.. вот они! Живехонькие!
Нолики! Единички! Девяточки! Пятерочки!.. Хочешь - золотом. Хочешь -
зелеными. Хочешь - таньга!.. ух, люблю таньга, люблю! Таньга-таньгушечки,
сладкие мои!.. Э-э-э-эх!
Габуния надрывно вздохнул, и его горестное бормотание перестало
расчленяться на отдельные слова - казалось, где-то под лавкой ворчит
безнадежно больная собака.
- Господи, великий Боже, - зашептал дервиш, молитвенно складывая руки и
раскачиваясь. Красная миска на сальной веревке болталась как маятник на
худой шее. - Господь-владетель, повелитель и судья. Зоркие очи Твои смотрят
на нас и денно, и нощно. Ты всезнающий. Ведомо Тебе и что явно, и что
скрыто. Ты милостив и строг, справедлив и честен. Внемлют Тебе и люди, и
звери, и камни, и воды. Нет Тебе имени одного, но в каждом звуке имена Твои.
Ты все исчислил и всему дал цену. Речь Твоя - твердь, а молчание - бездна.
Ты прощаешь прегрешения и принимаешь покаяния. За крупицу добра воздаешь
стократ. Ты силен в наказании. Тебе принадлежит что в небесах и что на
земле. Прости же рабу Твоему грешному, безъязыкому. Жалко безумие его. Даже
в смертный час не знает раб, что и было ценного. Не заботит вечный дар Твой,
а заботит прах земной. Не волнует раба, что будет с Твоим владением, а
заботит пыль. Недостойна пыль быть помянутой рядом с именем Твоим. Прости
ему, Господи. Скоро вернет он Твое имение... и обречешь Ты его на муки
адовы.
- Вы бы, уважаемый, лучше о себе подумали, - буркнул Габуния. - Вас
отсюда тоже не в санаторий потащат. У самого-то, небось, на душе кошки
скребут, а все туда же - о других рассуждать... Пыль! Было бы у вас этой
пыли побольше, так могли бы откупиться...
- От Господа не откупишься, - упрямо возразил дервиш. - Не откупишься
от мук адовых.
- Вы себя надеждами-то не тешьте. Рай, ад!.. - смешно слушать. В яму -
и дело с концом. А то вон у Топорукова бадья с кислотой: два часа - и как не
бывало...
- Рай есть, - упрямо сказал дервиш и заговорил распевно и громко,
раскачиваясь в такт своим словам. - Кто не знает, тот думает - нет. А кто
знает - тот знает. Имеются свидетельства. Фарид Тагишевич Шамсуддинов из
Бугульмы рассказывал мне со слов Феликса Соломоновича Зильбермана, что
Николай Степанович Торопцев говорил со слов Фазлиддина Петровича Бакурина,
которому поведал Карп Ашотович Газарян, что один праведный старик из города
Ярославля, с улицы Юннатов, по фамилии Сердюченко, несколько лет назад
весной совершал пасхальный намаз на своем балконе. И вдруг воспарил вместе с
ковриком. Велика сила Господа, и скоро влетел праведный старик в черный зев
незримой прежде пещеры на берегу реки Волги, в сорока пяти километрах от
большого промышленного города Саратова. От испуга закрыл глаза, а когда
открыл - перед ним был рай. Прекрасные сады окружали праведного старика,
чудесные деревья шелестели драгоценной листвой. Кругом били фонтаны, чистые
хаузы сверкали хрустальной влагой. Полногрудые гурии плескались нагими в
светлых водоемах, и призывный смех был мелодичнее самой прекрасной музыки.
Под деревом с золотыми листьями и яхонтовыми плодами стоял стол, уставленный
яствами и напитками, каких не едят, не пьют цари земные. В середине стола
находилась огромная чаша, а над чашей висела в воздухе голова пророка
Хуссейна, и по каплям сочилась кровь, все пополняя и пополняя чашу...
Праведный старик упал на колени, и Вышний голос сказал ему: "Смотри! Когда
чаша переполнится кровью мучеников, наступит конец света, и тогда позову вас
на Суд Свой! И встанете из могил, и сойдетесь ко Мне! И решу, кого оставлю с
Собой, а кого в пещь огненную до скончания веков..." Праведный старик вскоре
вернулся домой, на улицу Юннатов, и больше никто не был в той пещере.
Праведный старик сгоряча взялся проповедовать о том, что слышал, - и
пострадал. И когда выпустили, он клялся, что до краев чаши осталось совсем
ничего - ну совсем, совсем чуть-чуть: может быть завтра, может быть, через
неделю; в крайнем случае - через месяц переполнится она. Так почему я должен
бояться смерти? Пусть моя кровь прольется в этот сосуд! Чем скорей я
погибну, чем скорее пополню райскую чашу, - тем скорее вострубят
архангельские трубы, тем скорее зло окутается дымным пламенем геенны!..
Габуния вздохнул.
- Вас не переспоришь. Душа, душа... вот втемяшат себе какую-нибудь
ерунду, честное слово, хоть кол на голове теши.
Они помолчали.
- Ну что уж вы так, - сказал Найденов. - Душа-то, конечно, есть.
- Уважаемый, вашего полку прибыло, - саркастически буркнул Габуния.
- Ну правда же, есть, - повторил Найденов. - Что касается рая или там
ада, то я, конечно, не в курсе... Но душа-то точно есть, Сандро. В
физическом смысле, я хочу сказать.
- В каком еще физическом смысле? Вы мне голову не морочьте, я не физик.
- Это же очень просто, - удивился Найденов. - В физическом смысле - это
значит, что она может быть, как всякое иное физическое явление, подвергнуто
исследованию, результаты которого должны быть устойчиво повторяемы.
Габуния враждебно нахохлился.
- Вот, например, рука, - пояснил Найденов. - Есть у вас рука? Вы можете
измерить ее длину? Раз измерить, два измерить, три. Будет примерно одно и то
же. С точностью до погрешности измерений. Или, положим, взвесить...
- Скажете тоже, - отмахнулся Габуния. - Не дай бог...
- ...измерить объем, плотность... и так далее. То же самое и...
- Рука - вот, - перебил Габуния. Он сунул Найденову под нос
внушительный волосатый кулак. - Рука - есть. Отрубишь - взвесишь.
Предположим. А душа - где? Как можно взвесить то, чего нет?
- Да как же нет? Вы просто не в курсе, - Найденов помедлил. - В общем,
вы правы - что уж напоследок тайны скрывать, никому уже не нужны эти
тайны... Ладно, тогда следите за мыслью. Значит, во-первых. Вот вы говорите
- нет души. Допустим. Допустим, так и есть: души нет. Но откуда в таком
случае представление о ней?
Габуния отмахнулся:
- Мало ли откуда! Выдумали вот такие...
И презрительно кивнул в сторону дервиша.
- Ничего нельзя выдумать, - возразил Найденов. - Мы можем только
поименовать явление. Или сконструировать что-нибудь из уже известных
явлений. Вы когда-нибудь пробовали выдумать что-нибудь такое, чего не
существует? Знаете, что рисует ребенок, если его просят изобразить
несуществующее животное?
- Ну?
- Он комбинирует - ноги льва, тело крокодила, хобот слона...
Фантастический урод получается, да! - но все его части изначально известны.
Неизвестное нельзя выдумать! Так откуда же тогда взялось представление о
душе?
- Вы прямо академик, - хмыкнул Габуния. - Чего только в этих зинданах
не наслушаешься...
Найденов поднялся и теперь расхаживал перед оппонентом, как тысячи и
тысячи раз в собственном воображении расхаживал перед притихшей аудиторией.
- Значит, если человек имеет представление о душе, то он получил его
через некоторые свои ощущения. И никак иначе.
- Что еще за ощущения?! - вспылил Габуния. - А если я не ощущаю?! Вот
не ощущаю я - и все тут! А если мне кто гонит, что он якобы ощущает, так я
говорю: врешь ты, мерзавец, наглая твоя рожа!.. Какие такие ощущения?
- Например, визуальные. Вы скажете, что вам в этом деле зрение не
помогает - вы не видите. Правильно, не видите, - согласился Найденов. - Это
естественно. Подавляющее большинство не видит. Лавку видит, - для
убедительности он постучал костяшками пальцев по лавке. - Решетку вот еще
видит... лампочку, допустим, видит... а душу не видит. Но ведь бывают
исключения, Сандро! Существуют люди, одаренные способностями, которые
кажутся нам противоестественными. А они не противоестественные! Они
естественные, только чрезвычайно редко встречаются. Например, вы в темноте
читать можете?
- Что я могу читать в темноте? - хмуро отозвался Габуния. - Дайте
спички, прочитаю.
- А, например, через стену?
- Да знаю я, куда вы клоните, - отмахнулся Сандро. - По глобализатору
показывали. Ну да, читают в темноте. И через стены. На велосипедах ездят с
завязанными глазами. Надо еще проверить, как там у них глаза-то завязаны...
какие стены...
- Вот! Человек с завязанными глазами ездит на велосипеде, нитку в
иголку вставляет, в картишки перекидывается или из винтовки лупит в самое
яблочко - и как будто так и надо. Он видит без помощи глаз - и это вас не
удивляет. Вы привыкли к этой мысли. Так почему вы должны удивляться, если
человек с открытыми глазами всего лишь видит чуть больше, чем вы? Если он
видит что-то такое, чего вы не увидите, даже если все глаза проглядите!
- Да что еще видеть-то?
- Да душу-то и видеть! Именно душу-то и видеть!
- И впрямь, что ж тут такого, если человек видит без помощи глаз? -
поинтересовался дервиш. Нервное пощелкивание четок выдавало его волнение. -
Это в порядке вещей. Еще и не то будет. Начнут люди летать по воздуху будто
птицы небесные... нырнут под воду гадами морскими... закапываться в землю
станут аки черви почвенные! Что в этом удивительного? Все это нам
предсказано, в книгах написано, - вот и живем как по писаному. Предвещено
вам, неверные! При конце света узрите чудеса, каких прежде не было! Перед
тем, как распечатают печати, примется враг смущать род людской!.. Что в этом
удивительного? Говорил же праведный старик из города Ярославля, с улицы
Юннатов, истинно передал я вам слова его: меньше волоса осталось до края
райской чаши! Что ж удивляться тому, что кое-кто стал видеть в темноте?
Найденов пожал плечами:
- Короче говоря, я лично знал одного человека, который обладал
способностью непосредственно видеть душу. По его словам, это что-то вроде
легкого облачка, окутывающего грудную клетку. В зависимости от душевного
состояния человека облако меняло цвет и плотность. Кроме того, у разных
субъектов оно изначально имеет разный вид - светлее, темнее, с какими-то
сгущениями, с изъянами...
Габуния фыркнул.
- Выдумать что хочешь можно...
- Это был мой отец. Когда его забрали, мне было тринадцать. Он начинал
искать подходы к чисто физическому исследованию наблюдаемого им феномена.
Ему приходилось действовать очень осторожно, и...
- Почему осторожно? - перебил Габуния.
- Да просто чтобы не засветиться. Он не хотел, чтобы кто-нибудь
использовал его способности в собственных целях. Ведь что значит -
исследовать? Это значит выяснить закономерности развития, изменения. Сделав
это, можно переходить ко второму этапу - искать способы управления процессом
- то есть управлять человеческой душой. Представляете себе, что это такое? И
если, допустим, кто-то взялся за дело с нужного конца... что-то наконец
стало получаться с этим управлением... так на что сделают упор? На то, чтобы
лечить душевные уродства? Прививать щедрость и милосердие? Учить великодушию
и совестливости? Позволить людям стать лучше? Чтоб хотя бы убивать
разучились?..
Его не перебивали.
- Ничего подобного. Есть дела поважнее. В первую очередь засекреченный
институт сконструирует небольшое устройство, внешне напоминающее мегафон.
Под названием, скажем, УЧД-1. Это самое УЧД-1 ставится на танк. Танк
выезжает на передовую. Оператор сидит за пультом. Направленный луч
воздействует на души вражеских солдат. Вражеские солдаты с плачем лезут из
окопов. Может быть, перед тем пристрелив офицеров. Здорово? У кого в руках
такая штукенция, тому ничего не страшно. Война? - давай войну. Массовые
волнения? - давай массовые волнения. Не боимся. Верньеры покрутил, и вот:
только что орали и махали транспарантами, а теперь все бросили и бегут
обниматься с кобровцами. Плохо ли?.. Поэтому и пыхтят над этой задачкой изо
всех сил. Но задачка непростая, нелегко с ней справиться. А отец мог бы
помочь. Одно дело, когда ученый тычется вслепую: таким полем воздействует на
испытуемого, сяким полем... А по испытуемому ничего не видно. Ему, вроде бы,
все равно - сидит себе, улыбается. Исследователь не владеет результатами
испытания. Нужна огромная статистика, чтобы хоть крупицу смысла поймать...
да? И совсем другой коленкор, когда кто-то сразу наблюдает результат. Просто
- видит. Глазами! Можете представить?
Найденов вздохнул.
- Только отец не хотел, чтобы с его помощью лепили вот такие мегафоны.
Он хотел совсем другого. Он искал способ сделать человека лучше. Чтобы его
душа была чище. Светлее. Чтобы мир хоть немного изменился. Чтобы люди в этом
новом мире чувствовали себя уютно. Чтобы им было радостно жить. Чтобы
радость одного не оплачивалась горем другого... Должен же во всем этом, -
Найденов махнул рукой, описывая круг, - появиться хоть какой-нибудь смысл?
Или так и останется все - деньги, власть, страх, ненависть, глупость,
безжалостность, злоба, жадность, мучения, смерть?.. И никогда не будет ни
чести, ни разума, ни благородства, ни великодушия, ни щедрости, ни
надежды?.. Понимаете?
Найденов помолчал.
- Вот чего он хотел. Поэтому держал свои способности в тайне. Работал
самостоятельно... добился кое-чего... А потом эпоха Великого Слияния...
мобилизация... Всех гребли под одну гребенку, чего вы хотите... Успел мне
рассказать кое-что, а сам...
- А вы? - хрипло перебил Габуния. - Вы-то, часом, не видите?
- Нет, - соврал Найденов. - Не вижу.
- Возблагодарите Господа, - посоветовал дервиш. - Клянусь Тем, в Чьих
руках моя жизнь, это дело нечистое!
Страх и ожидание развязки обостряли чувства. Найденов видел как никогда
отчетливо. У дервиша душа была широкой, слегка вытянутой, ровной; цветозона
ясно-голубая, правильной формы, суженная по краям. Зона турбулентности
практически отсутствовала. Что касается Габунии, то его интересно было бы
понаблюдать подольше: плотная, грушевидной формы, отливающая синим, с
темными стяжениями в верхней части, душа его беспрестанно волновалась, а
внизу, где турбулентность была, по-видимому, максимальной, - бурлила, как
будто борясь сама с собой. Короткие и резкие содрогания пробегали быстрыми
волнами по всей зоне; справа мучительно клокотал и бился болезненный
пунцовый очажок. Наверное, ему можно было бы помочь сейчас именно
фриквенс-излучением... несколько минут семисотмегагерцового... Но что толку
думать о том, что нико...
Где-то вдалеке лязгнуло железо.
Найденов вздрогнул.
Габуния повернул голову, прислушиваясь.
- Все в руках Божиих... велик Аллах и славен, - пробормотал дервиш. -
Наполним ча-а-ашу!..
- Вас бы тамадой, уважаемый, - хрипло сказал Габуния, не отрывая
взгляда от желтого пятна электрического света в дальнем конце коридора.
- Напо-о-о-олним ча-а-а-ашу!.. - снова дребезжаще возгласил дервиш.
Пальцы его дрожали, и четки в них мелко побрякивали.
Голопольск, пятница. Разлука
- ...Южного и Юго-Восточного округов Маскава. Преодолевая ожесточенное
сопротивление вооруженных наймитов из числа мамелюкской и православной
милиции, революционные отряды организованно захватили несколько магазинов и
банков в центре города, а в так называемом Рабад-центре первые пять этажей
гостиницы "Маскавская Мекка". Вопреки поступающим сведениям об
организованном и гумунистическом характере выступлений, представители
продажной прессы раздувают компанию лжи и информационного террора вокруг
якобы имевших подчас кое-где место мифических случаях грабежа и мародерства.
Чуждые и разложившиеся элементы населения, встревоженные необходимостью
отказа от социально-экономического бандитизма, в массовом порядке покидают
Маскав, охваченный стихией революционной справедливости. Некоторая часть
указанных элементов, по всей видимости, предполагает пересечь границы
Гумкрая. Рядовые жители трудового Маскава встречают появление революционных
отрядов ликованием. Калуга. В Калужской области началось активное движение в
защиту ре...
Александра Васильевна выключила радиотранслятор, стоящий с краю
рабочего стола и, нервно позевывая, подошла к окну.
Большой экскаватор шумно и неряшливо грузил землю из кучи в кузов
покряхтывающего самосвала. С другой стороны от заляпанного глиной монумента
трещал костер, валялись бетонные плиты, стояли люди с лопатами. Картину
портила только парочка работяг, невозмутимо куривших на мокром бревне.
Что-то нужно было делать... звонить... организовывать... Она вороватым
движением достала из ящика стола зеркальце, обежала взглядом лицо. Морщинки,
морщинки... Но прическа в порядке... глаза блестят... щеки румяны...
Интересно, Николай Арнольдович уже проснулся или еще спит?
Экскаватор ревел, стекла дребезжали. Как это все не вовремя - памятник,
мавзолей!.. Лицо Мурашина не давало ей покоя - оно возникало перед глазами и
наплывало, наплывало, улыбаясь и беззвучно шевеля губами.
Потрясла головой, чтобы отогнать видение, и набрала номер.
- Товарищ Бондарь? Почему землю сразу не отвозили? Ведь экскаватору все
равно куда сыпать! Что же ее два раза перелопачивать - сначала в кучу, потом
в самосвалы...
Олег Митрофанович ответил.
- Это вы так думаете! - повысила голос Твердунина. - А вот я смотрю из
окна кабинета - и вижу! И не возражайте мне, если знаете, что неправы!
Швырнула трубку и потерла виски. События в Маскаве... Какая-то
"Маскавская Мекка", Рабад-центр... что за слова? Что за ужасная жизнь там!..
Клопенко должен доложить о реализации мобилизационной программы... Да, еще
Глючанинов, Крысолобов... О черт!..
Хотелось думать только о нем. Воображать, что он скажет, когда они
увидятся. Ей стало немного стыдно... но не перед ним, нет... так, вообще...
Порозовев, вообразила миг, когда глаза их снова встретятся. Как он
посмотрит? Смущенно? Радостно? Горделиво? Ночью ему было не до того,
конечно... он был очень, очень сдержан, и если бы она не верила, что эта
сдержанность диктовалась обстоятельствами, сочла бы ее холодностью. Нет,
конечно, ему было не до нежности. Мало ему забот - еще эта чертова
директива!.. Кажется, все прошло как нельзя лучше. Кандыба... да ну его к
дьяволу, этого Кандыбу, о Кандыбе потом. С ним придется налаживать
отношения, присматриваться... Но сейчас она будет думать только о любимом.
Скоро они встретятся... Только бы увидеть в его взгляде любовь!..
почувствовать тепло... Как это важно!
Она с усилием перечитала намеченный вчера список дел... ни одно из них
не показалось необходимым. И все-таки - что во-первых? Так. Клопенко.
Крысолобов. Глючанинов... Набрала номер Клопенко. Занято. Нажала на рычаг
телефона и задумалась, замерла с трубкой у плеча. Сколько лет его жене?
Должно быть, она моложе... и красавица, наверное... Если Николай захочет с
ней развестись, непременно поднимется шум. Шум, шум... это не только
некстати, это просто невозможно в его положении!.. Но что до нее -
пожалуйста! Она готова! Карьера? Что значит карьера в сравнении со счастьем?
Она произнесла про себя это слово - счастье, - и поняла вдруг, что
ожидание невыносимо. Может быть, самой спуститься вниз? Удобно ли это? А
если он еще в постели и... ну... опять? Сердце сорвалось, полетело. Нет,
нет!.. среди бела дня... это невозможно! Но если все же спуститься на
минутку? Только на одну минуточку - разбудить его, посмотреть в глаза...
пожать руку... Она скажет ему: "Доброе утро!" И будет стоять у двери,
улыбаясь застенчиво и нежно. А он... что он? Александра Васильевна
зажмурилась. Он скажет ей: "Сашенька! Ты уже на работе? В такую рань?" А она
кивнет безразлично и ответит: "Да... Мне сегодня нужно было раньше... Но
даже если бы не дела, я все равно пришла бы рано - ведь ты здесь!.." Он
засмеется, встанет с постели... протянет руки... "Нет-нет-нет! - ответит она
на его жест, качая головой. - Я на минуточку! У меня тысяча дел! Ты
представляешь? Вместо того, чтобы грузить сразу в самосвалы, они будут
десять раз перелопачивать! Нет, не надо... не надо... ну что же ты делаешь,
Коля! А если кто-нибудь войдет? Ты об этом подумал?.." А он не будет... не
будет ее слушать... Он зароется лицом в волосы, поцелует и... ах!.. Стоп, он
же не один, там еще Кандыба, черт бы его побрал! Фу, какая ерунда! Все, все!
К делу! Так. Что во-первых? Ага. Глючанинов... Занято.
Дверь кабинета приоткрылась, и Зоя Алексеевна, мелко кивая, пролезла в
кабинет.
- Человек к вам, - тускло сказала она, складывая руки на углом
выпирающем животе. - Посетитель.
Платье на Зое было то же, что и вчера. Но брошка казалась крупнее
вчерашней, и не зеленая, а ярко-красная, с тремя стекляшками.
- Пусть завтра приходит, - отмахнулась Александра Васильевна. - Не до...
