Андрей Волос. Маскавская Мекка
страница №7
...ок семь, не загребут, наверное... А тебе сколько, Михалыч?- Сорок два.
- Смотри-ка... Молодой еще.
Твердунин только хмыкнул и почесал в затылке.
Они перешли два рельсовых пути и свернули налево вдоль одного из них.
Гравий скрежетал под ногами. Мокрая трава пахла острой полынной прелью.
Кирьян часто спотыкался.
- Эх, бесхозяйственность! - вздохнул он. - Лежат, ржавеют...
- Ты о чем?
- Да о рельсах.
- Тьфу!
- Ты глаза-то разуй! - запротестовал Кирьян. - Ведь сколько добра
пропадает! Все ржа поест!.. Поговори ты, за ради господа, с Шурой! Ну не
самому же мне к ней на прием идти? Неужто нельзя по-родственному? Который
год толкуем! Так, мол, и так, рельсы лежат, гниют без всякого толку. Лучше
их снять и использовать. В крайнем случае - людям раздать. Эх, мне бы
парочку рельс! Я б тогда...
- Рассказывал. Не хочет она, - прогудел Твердунин.
- Да почему?
- Потому что нельзя рельсы разбирать.
- Почему нельзя?! Сейчас-то нельзя, это верно... В Маскаве революция,
надо помогать, им без нас никак... паровозы в порядок приведем, в Маскав
двинем... дело добровольческое, без паровозов никуда... согласен. Ну а
после-то, после, когда утихнет! Думаешь, всегда будут эти паровозы ездить?
Да не будут они ездить... Сам знаешь, вон, в Сосновке-то - давно уже
разобрали.
Твердунин фыркнул и некоторое время шагал молча, хрустя гравием и
напряженно сопя. Со слов Кирьяна он уже составил приблизительную картину
происходящего в мире, но ясности в деталях еще не было.
- Вот и видно, что ты дурак, - сказал он. - Разобрали в Сосновке...
было дело. Да что разобрали? Запасной путь разобрали. И основной разобрать
хотели, да. По близорукости. По политической недальновидности. А потом им
Клейменов Михаил Кузьмич дал по башкам - и как рукой сняло!.. Ты разве не
видишь, что делается?! Ресиверы продувают! Топки раскочегаривают! В Маскаве
революция! А ты со своими рельсами опять. Как же без рельсов? Ты чего-то,
Кирьян, того! Политически близорук, вот какое дело.
- Ну, начинается, - вяло пробормотал Кирьян.
- То есть, ты что же, - спросил Твердунин, почему-то останавливаясь. -
Не веришь в победу гумунизма?
- Да верю я, верю! - плаксиво возразил Кирьян. - Верю, конечно! Кто ж
не верит! Очевидная вещь. Тоже, конечно, наворочено... - осторожно добавил
он. - Нет, ну не всему же верить-то, Михалыч? Или всему?
- Всему, - кивнул Твердунин, трогаясь.
- Ну да... а мне бабка рассказывала, что Виталин был пяти метров
росту...
Твердунин снова засопел.
- И что левой рукой трактор поднимал... а когда враги гумунизма его
заморили, то тело положили в хрустальный гроб и повесили в одной укромной
пещере где-то за Нижневолоцком. И когда час пробьет, он проснется, встанет,
выйдет на волю и наведет порядок, и тогда все пойдет гораздо лучше, и талоны
будут отоваривать совершенно без задержек... да? Тоже, что ли?
- Ну, хрустальный не хрустальный... - проворчал Твердунин. - И пять не
пять. Где это видано - пять. Пять - это уж слишком. Ну - три! Ну - три с
половиной! Три семьдесят, в конце концов... А пять?.. м-м-м... не знаю. И
что ты мне, вообще, бабкой своей голову морочишь! - неожиданно взъярился он.
- Ты бабок-то меньше слушай! Надо к действительности критически. С
пониманием. Есть научная теория гумунизма. Там точно сказано: выйдет за
пределы края и победит во всем мире. Что непонятного?
- Да понятно все, чего там... я вот только про рельсы хотел, а ты...
- И, между прочим, все подтверждается. Как по писаному. Вон, в Маскаве
уже началось и... Стой! - сказал вдруг Твердунин и, пошатнувшись, снова
остановился - на этот раз так резко, что Кирьян ткнулся носом ему в
воротник.
- Чего?
- Ты вот все трандычишь, - с осуждением сказал Игнатий Михайлович. -
Рельсы, рельсы!.. Рельсы тебя волнуют. Дурь одна в голове. А о деле не
думаешь.
- О каком деле?
- О каком... Не знаешь?
- Не знаю.
- Вот придем мы сейчас к Горюнову... а?
- Ну, придем.
- А я к нему в первый раз... а?
- Ну, в первый.
- То-то и оно, что в первый.
- Ну и что?
- Не понимает, - хмыкнул Твердунин. - Простая вещь - а не понимает.
- Так а чего же мы тогда к станции поперлись? - обиженно спросил
Кирьян.
- Это ты сказал - к станции! Вот и поперлись.
- Ну ты даешь, Михалыч, - Кирьян поежился, озираясь. - Теперь назад,
что ли, тащиться?..
Потоптавшись, повернули назад и скоро вышли к площади.
- Вон, видишь, - показал Твердунин на четыре ярко горящие окна райкома.
- Днюет и ночует. А ты, понимаешь, говоришь - балочки! Говоришь, понимаешь,
- рельсы!..
Они поднялись по ступенькам и вошли в магазин. Минут через десять дверь
снова раскрылась, и разгоряченный Твердунин в облаке пара, как из бани,
вывалился на крыльцо.
- ...глупости-то болтать! - криком заканчивал он фразу. - И-и-и-ишь,
вороны!..
Кирьян вышел следом. Двинулись направо - в сторону старого сада.
- Да уж, - бормотал Кирьян, качая головой и бережно придерживая
оттопыренные карманы ватника. - Дела. Чего только в этих очередях не
наслушаешься.
- Да ну! - недовольно гремел Твердунин. - Что несут? С Дону с моря
несут, вот и все. Болтает Верка! Ой, болтает. Не может этого быть!
- Кто ее разберет, - отвечал Кирьян. - Может, как говорится, сорока на
хвосте принесла...
- Поукоротят им хвосты-то, будьте уверены! Мелет невесть чего. Мели
Емеля, твоя неделя. Домелешься, по статье пойдешь. Лесов-то много. Рук не
хватает. Теперь и кочегары нарасхват...
- Кто ее знает, Михалыч. Может, как говорится, за что купила, за то и
продает.
- Напродается она... такое-то языком трепать. По головке не погладят.
Пятерик - и до свидания. Тут вон в Маскаве невесть чего делается!.. уже
ресиверы продули!.. а они знай городят. Башками-то лучше бы поворочали!
Вороны! Дождутся, пропишут по первое число. Зеленую улицу, как говорится...
а не балаболь.
- Это верно: что балаболить-то? Ну, а с другой-то стороны подумать - и
впрямь: куда его девать?
Некоторое время Твердунин, шумно дыша, шагал молча.
- В переплавку, - решительно сказал он в конце концов. - И отлить
новый.
- В какую переплавку, Михалыч? Он же гипсовый... Постой-ка. Не спеши.
Этот, что ли, дом-то? Ничего не пойму. У Савельича, вроде, штакетник...
Твердунин заворчал что-то.
- Тут разве? - бормотал между тем Кирьян, озираясь. - Хрен его знает. Я
сам к нему пару раз всего и заходил-то. Ладно, сюда давай.
Они принялись стучать в ворота. Собаки во дворе не было, поэтому
стучали долго. Наконец скрипнула дверь и грубый голос спросил:
- Ну какого ты там колотишь?! Я вот по башке сейчас кому-то поколочу!
- Савельич! - обрадованно крикнул Кирьян. - Слышь, Савельич! Это я,
Попонов! Я Михалыча привел!
- Ну? - так же обрадованно отозвался голос. - Сейчас, погодите...
Долго топали на крыльце, потом чертыхались и гремели ведрами в темных
сенцах.
Горюнов был бос, завязочки галифе волочились по полу, а голубая майка
плотно облекала мощное тулово.
- Дык, понимаешь, - смущенно толковал Твердунин, оглядываясь. - Я
говорю - может, не надо. А Кирьян говорит - чего там. Ну, вот... принимай.
Мы вообще-то за сапогами.
Кирьян протянул бутылки.
- За сапогами? - удивился Горюнов. - Вы чего? Да я бы сам принес,
Михалыч. Ира! Где Михалычевы сапоги? В кладовке?
Из кухоньки, вытирая руки о передник и приветливо улыбаясь, выглянула
жена Горюнова.
- Ой, какие гости-то у нас! - умильно пропела она. - Митька, ну-ка вынь
сапоги! Под кроватью!
- Вот! Так и знал. Теперь сапоги, - не пошевелившись, угрюмо отозвался
золотушный мальчик лет двенадцати.
- Батя, подвиньтесь, - приказал Горюнов.
- Уж вы извините, - трандычила жена. - Уж теснота у нас, теснота!.. не
повернешься!
- В тесноте, да не в обиде, - отмахнулся Кирьян. - Мы на минуточку.
Старик, сидевший у стола, оглядел гостей сощуренным взглядом прозрачных
глаз, закряхтел и стал послушно перебираться в угол, повторяя с выражением
натужной приветливости:
- Добро пожаловать... конечно!.. с нашим удовольствием... пожалуйте!..
- Ира! - воодушевленно продолжил хозяин дома. - Давай-ка нам капустки,
огуречиков! Да картошечки поставь!.. Садитесь пока, садитесь. В ногах правды
нет. Ну-ка, батя. Опять вы не у места. Подвиньтесь... или сядьте вон на
сундук. Не видите? - не пролезу. Я стакашки... вот они, родимые.
- Сынок, да ты меня загонял, - сказал Савелий Трифонович, но все же
закряхтел и вновь принялся пересаживаться.
Твердунин осторожно попробовал стул - не шатается ли.
- Стройными рядами, - весело толковал Горюнов, расставляя объемистые
граненые стаканчики и небольшие тарелки. - Как на параде. - И вдруг
всполошился: - А помидоры-то! Тещины помидоры-то!.. Ну-ка, выложи в мисочку!
Буквально через минуту появились и огурцы, и капуста, и лоснящиеся
помидоры, томно лежащие в прохладном рассоле.
- Хороша закуска - кислая капустка, - балагурил Горюнов, тасуя миски по
столу с целью, видимо, опытным путем отыскать схему их оптимального
расположения. - И подать не стыдно, и сожрут - не жалко! А, Кирьян?
Подсаживайся, подсаживайся! Что ты как просватанный! Михалыч! Помидорчика!
Кирьян придвинул стул, а Игнатий Михалыч уже крякнул, поиграл ноздрями
и выщупал себе самый большой, к которому прилипла укропная веточка.
- Ты бы китель накинул, - сказала Ира, любовно оглядывая мужа.
- Подожди! - озабоченно отмахнулся тот. - По скольку наливать-то?
Твердунин поднял брови и вопросительно посмотрел на Кирьяна.
- Ты, Савельич, наливай по полной, - посоветовал тот. - Лучше не
допьем.
- Батя, вы будете?
- Ой, Витюша, его же потом не остановишь, - страдальчески сморщилась
Ира.
- Ну что ты, Ира, - жалобно сказал старик. - Ну почему? Немножко-то...
У меня и день сегодня такой неприятный. Я же рассказывал: пришел с калэсом,
честь по чести... а она меня теорией этой дур... - поперхнулся, испуганно
посмотрев на Твердунина; но его все равно никто не слушал, - и Савелий
Трифонович только с горечью махнул рукой, беззвучно дошевеливая губами
окончание фразы.
- Батя есть батя, - рассудительно произнес Горюнов. - Ничего не
попишешь.
И налил еще один стаканчик.
- Будем, - сказал он затем.
- Будем, - согласился Твердунин, сразу же запрокидывая голову: только
движение кадыка отметило, что жидкость пролилась по назначению; зажмурился,
присосавшись к помидорной кожице, с хлюпаньем втянул сок и, мыча, утерся
тыльной стороной ладони.
- Будем! - кивнул Кирьян, мелко выпил, значительно посопел и стал без
спешки накручивать вилкой блондинистую прядь квашеной капусты.
Ира жеманно задышала, маша ладошкой, и тут же принялась бойко хрустеть
огурцом, а старик безмолвно проглотил водку, потянулся было к закуске, да
так ничего и не выбрал.
- Да-а-а, - с сожалением протянул Твердунин.
- А я считаю - правильно! - сказал Кирьян.
- Что - правильно? - спросил Горюнов.
- Да про мавзолей-то этот.
- Да не может этого быть, - сказал Твердунин.
- А! Мавзолей-то? Есть такое дело! - почему-то обрадовался Горюнов,
разливая по второй. - Почему неправильно? Почему не может быть? Я еще на
службе узнал. Клопенко распорядился: шестьдесят голов на бетонный. Я говорю
- да вроде недавно брали? А он: так и так, говорит. Мавзолей, говорит. Такие
дела. Надо, говорит, помочь. Завтра пораньше двинусь. Часикам к шести, -
закончил он и приосанился.
Старик что-то пробормотал. Ира бросила на него испепеляющий взгляд, и
он сделал вид, что поперхнулся.
- Опять тебя! - сказала Ира, вновь глядя на мужа. - А почему ты? Почему
к шести? Ты же к восьми должен! Как что - сразу тебя! Других-то нету, что
ли? Козельцов почему не может распорядиться?
- Ай, перестань! Ты что, не понимаешь? Это дело серьезное. Козельцов!
Козельцов так и будет в капитанах всю жизнь сидеть. А я майора скоро получу.
Есть разница?
- Ну прямо так и тычут во все дырки, - с горделивым недовольством
заметила Ира. - Ужас один. Ни с ребенком заняться, ни чего. Чуть что -
Горюнов. Через день на ремень.
- Да ладно тебе, - вздохнул Горюнов. - Будем!
Выпили по второй, и разговор чрезвычайно оживился. Твердунин настаивал
на том, что строить мавзолей для памятника - нелепость, и делать этого не
следует; что, конечно, если бы монумент был бронзовым, можно было бы пустить
его в переплавку; поскольку же речь идет о гипсовом, он видит только один
выход - разжулькать напильниками в пыль, а затем из этой пыли, замешав на
воде, слепить новый. Кирьян осторожно поддакивал, однако часто повторял, что
там тоже, мол, не дураки сидят, - и всякий раз Твердунин хмурил брови,
словно чего-то никак не мог вспомнить. Горюнов твердил о трудностях погрузки
бетонных плит в отсутствии тельферных кранов. Кроме того, он то и дело
подтверждал правдивость сведений о мобилизации, не забывая всякий раз
отметить, что у него, к сожалению, и в тылу работы хватает, а то бы он
по-солдатски: скатку на плечо да и айда. Ира испуганно ойкала, прикладывала
ладони к щекам и жалостливо на него смотрела. Мальчик ковырял в носу, а то
еще бросал шкурки от сала кошке, и тогда все поражались ее прожорливости.
Старик помаргивал, не пытаясь вставить слова, только время от времени
вздыхал и бухтел что-то себе под нос; Твердунин расслышал: "Час от часу не
легче", но не понял, к чему это относится. Разрумянившаяся выше всяких мер
Ира подала картошку с возгласом: "Маслица! маслица!.." Выпили по третьей, и
Твердунин веско объявил, что о переплавке не может быть и речи, поскольку
памятник гипсовый, а только дураки не знают, что гипс не плавится ни при
какой температуре и огнем его не взять; но уж если строить мавзолей, то
двухэтажный, потому что в первом этаже можно устроить магазин и обувную
мастерскую. Кирьян по-сорочьи встрепенулся и закричал, что если двухэтажный
- так пусть Михалыч попросит Шурочку пригласить его на этот объект прорабом;
и пусть, в конце концов, позволят ему снять с путей несколько ржавых рельс
для перекрытий, тогда будет и разговор, а без рельс разговора никакого не
будет. О втором этаже и рельсах толковали довольно долго. В конце концов
Горюнов высказал мнение, что разбирать рельсы позволят, можно не
сомневаться, дело это хорошее, полезное, вон Кирьяна-де послушать, - но
только уже после революции в Маскаве, когда гумунизм выйдет за пределы. А
пока, наоборот, дана команда в разрезе мобилизации следить за путями,
горками и подвижным составом, какового, паровозов то есть, на его взгляд,
много не понадобится: до Маскава рукой подать, можно и пару рейсов сгоношить
- был бы только уголек, а воды в любой луже сапогом почерпнуть. Сказав это,
он потянулся было наливать по четвертой, как вдруг старик, до той поры
безмолвно поглощавший водку, раскрыл рот и громко заговорил дребезжащим
голосом - так, словно в нем с какого-то случайного места пошла крутиться
пленка:
- ...ибо не веруем ни во что, кроме безграничности материи, и не видим
вместилища, где могла бы скрываться какая-либо иная нематериальная сила,
кроме единственно признаваемой нами - человеческой мысли. Если угодно,
материя - наш Бог, однако слово Бог здесь является всего лишь аббревиатурой
выражения "без определения границ". Не следует относить нас ни к вульгарным
материалистам, ни к механицистам. И те и другие стоят на позициях
принципиальной познаваемости мира, в то время как мы полагаем мир
принципиально непознаваемым. Сами себя мы называем религиозными
материалистами. Поясним термин...
Твердунин поперхнулся, откашлялся и, вскинув брови, посмотрел на
старика.
- Ну-у-у-у, понеслась душа в рай, - стукнув о стол вилкой, с досадой
сказал Горюнов.
- Вы не обращайте внимания, - сконфужено попросила Ира. - Он как
выпьет, такую чушь начинает нести - ужас один.
- Да ладно... что уж.
- Савельич, передай-ка помидорчики.
- Капустки, капустки возьмите. Своя капустка-то.
- Ну, будем.
- ...хотя бы сотворение мира. Говоря общо, возникновение идеи Бога
является всего лишь актом интеллектуального произвола, направленного на то,
чтобы сгладить противоречие между присущим человеку стремлением познать мир
и фактом его, мира, принципиальной непознаваемости. Таким образом...
- Может, ему таблетку какую? - недовольно чавкая, спросил Твердунин. -
Чего он несет? Ну в самом деле: сидят люди. О серьезных вещах... а тут на
тебе.
- Я тебе говорила! - взвинченно отозвалась захмелевшая Ира. - Видишь,
Игнатий Михайлович недоволен. Я говори-и-и-и-ила!..
- Да ладно, ну чего вы, - добродушно рассмеялся Горюнов. - Батя есть
батя. Давайте его отодвинем, и дело с концом.
Он поднялся и, придержав старика за голову (тот не переставал монотонно
говорить), отвез вместе с сундуком на полтора метра к комоду.
- Ну, вот. Делов-то куча.
- Помидорчики, помидорчики берите.
- Савельич, передай-ка огуречик.
- ...помидорчики!
- Ну куда, куда... уж на одном, как говорится, сижу, другой изо рта
торчит.
- Ха-ха-ха! Ой, вы скажете, Игнатий Михайлович!
- Михалыч ска-а-а-ажет...
- Картошечки.
- Ну, будем.
Все замолчали, поднося ко рту стакашки, и стало слышно:
- ...заключить, что идея Бога и само слово Бог является всего лишь
обозначением и поименованием той части мира и той части законов его
развития, о которых человек не может, но хочет иметь представление.
Возвращаясь же к вопросу...
Шум устанавливаемых стаканов, хруст огурцов, хлюпанье и чавканье
заглушили последующее, а еще через секунду все и вовсе загомонили хором,
потому что вслед за хлопком входной двери на пороге комнаты появилась новая
фигура.
- А что это у вас все нараспашку? - лукаво и весело спросила женщина и
тут же сорвала с кудрявых черных волос покрывавший их цветастый платок. Была
она худенькой, с мелкими чертами физиономии и мышиной мелкозубой же улыбкой,
что, впрочем, не мешало ее лицу оставаться довольно смазливым. - Не поворуют
вас тут всех?
- Лизка! - громко воскликнула Ира. - Ну-ка, быстренько!
И принялась усаживать ее за стол.
- Да я за солью, - жеманилась Лизка. - Что ты, Ирка! За солью же я на
минуточку. Что же я вам стану портить!
Твердунин встал и, каменно пошатнувшись, галантно взял ее под локоток.
- Ой, да что ж это! - смеялась и лепетала Лизка, зыркая по сторонам
подведенными зелеными глазками. - Куда ж вы меня тянете, мужчина! Вы же меня
сломаете! Больно же! Вы меня еще ударьте!
- Больно? - удивился Твердунин и возразил, смеясь: - Нет, я никогда не
бью нежного женского тела!..
А Ира мельком прильнула к ней и что-то шепнула.
- Эх, мороз, мороз! - пунцовея и совершая руками взмахи, похожие на те,
какими дирижеры управляют большими оркестрами, что есть силы закричал вдруг
Кирьян. - Не морозь меня-я-я-я-я!
- Не морозь коня-я-я-я! - отозвался Горюнов и тоже начал дирижировать.
- Моего... черт... опять, что ли, коня?
- У меня жена-а-а-а! - лукаво заголосила Лизка, усаживаясь наконец
рядом с Твердуниным и кокетливо поправляя юбку. - Ой, ревнивая-я-я-я-я!
- Ждет да ждет меня-я-я-я! - протянул, словно вынул кишку, Кирьян.
- Моего коня-я-я-я! - закончил Горюнов совершенно впопад.
- Отлично! - крикнул он затем. - Васька! Ну-ка, музыку нам сооруди!
Мальчик захлопал в ладоши и закричал "ура", торопливо поснимал с
салфетки слоников, сорвал саму салфетку, поднял крышку радиолы, пощелкал - и
что-то вдруг громко зашипело, и высокий мужской голос запел: "В парке
Чаи-и-и-и-ир-р-р-распускаются р-р-ро-о-о-озы, в парке Чаи-и-и-и-ир наступает
весна-а-а-а!.."
- Картошечки! - не уставала напоминать Ира. - Огурчиков!
- Позвольте! - сказал Твердунин. - На танец. Не желаете?
- Да где ж тут танцевать? Тут же негде! - сказала Лизка кокетливо, но
потом расхохоталась и положила руки ему на плечи.
Твердунин широко улыбался, стесняясь смотреть ей в глаза. Они стали
перетаптываться посреди комнаты на квадратном метре свободного пространства,
стараясь не наступать друг другу на ноги. Твердунин держал ее за талию,
чувствуя, что под блузкой есть еще какая-то одежда, какая-то скользкая
ткань, - и почему-то именно это волновало его еще больше.
- Так сказать... хорошо танцуете, Лиза, - выдавил он. - Вообще, вы
такая...
Лизка снова вдруг бесшумно расхохоталась, и тело ее внезапно ослабло
настолько, что Твердунину стоило немалого труда удержать партнершу. Смеясь,
она ткнулась лицом ему в шею, и, вся мягко подрагивая от этого
обессиливающего смеха, стала сползать по нему, тесно прижимаясь и позволяя
почувствовать все свои выпуклости и мягкоты.
- Ой, не смешите, - сказала она через несколько секунд, более или менее
выправляясь.
Но стоило покрасневшему Твердунину буркнуть что-то о том, что он вовсе
и не смешит, как Лизка снова затряслась и опять начала желеисто сползать,
как будто теряя сознание.
Когда музыка смолкла, Твердунин только тяжело дышал и пошатывался и все
никак не мог разжать рук, но в конце концов с сожалением отпустил, сел за
стол и, счастливо ловя ее смеющийся взгляд, налил себе полный стаканчик.
- Давайте, Лиза! - сказал он. - Будемте, Лиза! Вы такая веселая!
Потом снова танцевали, шумели, пили. Когда Лизка вышла зачем-то в
кухоньку, Твердунин побрел за ней, и там она снова смеялась, терпеливо
отводя его руки, но время от времени позволяя все же коснуться груди, а
потом неожиданно и кратко впилась в губы, и тут же, ловко вывернувшись, со
смехом ускользнула. Ночь глубоко наползла на город, когда Игнатий Михайлович
обнаружил, что стоит в прихожей, и Кирьян надевает на него плащ.
- А сапоги-то! - воскликнула Ира.
- Да, сапоги, - сказал Горюнов.
Он наклонился за сапогами, едва при этом не повалившись, и повесил их,
связанные бечевкой за ушки, на шею Твердунину.
- М-м-м-му-у-у-у... - сказал Твердунин, озираясь, и наткнулся, наконец,
взглядом на двоящееся Лизкино лицо. - Ты... иди...
Он хотел сказать "иди со мной, мы будем счастливы", но Лизка поняла его
иначе, сделала шаг, сдвинула мешавшие ей сапоги и чмокнула в щеку, сказав:
- До свидания, Игнатий Михайлович.
Кирьян начал толкать его к двери, а Твердунин упирался и тянул назад,
потому что ему хотелось объяснить ей, что жизнь его до этого вечера шла зря,
а теперь, наконец, обрела смысл, - но стало темно, а под ногами зачавкало.
Они шли медленно, то и дело останавливаясь, потому что Твердунин все куда-то
рвался, и Кирьяну приходилось держать его за грудки. Было скользко, и в
третий раз Игнатий Михайлович упал возле самого крыльца, шумно расплескав
большую лужу, которая, впрочем, немедленно пополнилась, поскольку дождь
хлестал не переставая.
Дверь распахнулась перед ним, опалив светом, и он сказал, в изумлении
обнаружив перед собой Шурочкино лицо:
- Са... са...
Она ахнула, прижимая ладони к щекам.
- Сапоги, - выговорил Твердунин.
Александра Васильевна взвизгнула, сорвала с него эти проклятые сапоги
и, размахнувшись, хлестанула по морде голенищами со всей силой бушующего в
ней смятения.
Маскав, четверг. Игра
Гекатей Агорянин, знаменитый тем, что на циновках его убогой хижины
побывали все знатные женщины Милета, утверждал, что сон есть преддверие
смерти, а пробуждение сродни появлению на свет - почему его и следует всякий
раз отмечать радостными возлияниями. Фарух Бозори, мавераннахрский поэт и
философ XII века, называл сны мыслями ангелов, полагая, что спящий стоит
несколько ближе к Богу, нежели бодрствующий. Его современник, францисканский
монах Вильгельм Галлиец, напротив, не исключал возможного участия сатаны в
делах сна и призывал взыскующих спасения бодрствовать доколе возможно, а уж
если спать, то непременно крепко стиснув зубами вервие, привязанное к
большому пальцу левой ноги - дабы при первых же признаках беспокойства,
причиняемого душе близостью нечистого, христианин, от ужаса мотающий во сне
головой, пробуждал бы сам себя к посту и молитве. Наконец, Ли Циун, один из
придворных философов эпохи второго или третьего колена династии Хань,
оставивший наиболее значительный след в виде исторических записок и
фундаментальной "Книги изъятий", объяснял сон временным возобладанием в
человеке женского начала над мужским, каковое приводит к замедлению дыхания
и невозможности деятельного участия в событиях, протекающих перед глазами
спящего.
Каждый из них нашел бы сейчас своим словам неоспоримые подтверждения:
происходящее напоминало сон, и невозможно было понять, какими силами этот
сон навеян - темными зла или светлыми блага.
Пестро разодетая публика заполняла Письменный зал. Его причудливые
стены, сходящиеся к своду в форме тюркского колпака-куляха, были испещрены
золотыми письменами стиля насталик и украшены множеством мелких
светильников, напоминающих цветы верблюжьей колючки.
Над сияющим подиумом клубились полупрозрачные облака. Каждую секунду в
них что-то бесшумно взрывалось, распространяя радужные волны ослепительного
света. Пульсирующая пучина идеоскопа беспрестанно плавилась и преображалась:
вспыхивал и распускался розовый бутон... ему на смену появлялся клубок
разноцветных шнуров... спутанная горсть лоснящихся червей... теперь
множество тонких пальцев, ломающих друг друга... Зыбкая, как отражение в
расплавленном золоте, она бесконечно меняла облик, порождая все новые и
новые картины: образы мгновенно воздымались, как волшебные дворцы Аладдина,
и тут же рушились, а на их место накатывали другие.
То и дело в самой сердцевине, в тугом сгустке скрученного света
мелькало что-то вполне узнаваемое - лицо, рука, женская фигура, - и
пропадало так быстро, что успевало оставить на сетчатке глаза не отпечаток,
но всего лишь смутную догадку о нем, а в душе - щемящее чувство
несбыточности и тревоги: только абрис, только мимолетный росчерк, мгновенно
уступающий место чему-то другому... Объемный экран идеоскопа кипел, будто
первобытная бездна, в которой рождалось, умирало и снова появлялось на свет
все, что лишь когда-то в будущем должно было обрести устойчивые формы.
- Господа! Господа!
Сутулый, седой и плешивый старик в клетчатом пиджаке и синих джинсах,
заправленных в красные сапоги-казаки, при начале церемонии с некоторым
трудом взошедший на подиум в сопровождении двух ливрейных служителей,
раздраженно пощелкал пальцами, привлекая внимание.
- Так не пойдет, господа! Это хаос, сумятица! Давайте сосредоточимся,
иначе не будет никакого толка! Вообще, я вижу, что тема "жизнь" оказалась
для нас слишком сложной. Я хочу предложить другую тему. Передохните минутку,
господа.
Идеоскоп потускнел. Найденов сдвинул с висков теплые пятаки
контактеров, державшиеся, как наушники, на металлической дужке, и повесил на
шею.
Присутствующие загомонили, смеясь и переговариваясь.
- В прошлый раз был "караван", - сказал господин в смокинге своей
одетой в какую-то несущественную паутинку даме. - Представляешь, получилось.
Даже звук появился. - И он фальшиво запел, помахивая узким бокалом с
остатками шампанского: - Э-э-э-э, сорбо-о-о-о-н, охиста ро-о-о-о-он...
к'ороми джо-о-о-онам мерава-а-а-а-ад!..
- Замолчи, дусик, - несколько раздраженно отозвалась красавица, с
последним словом окинув стоящего рядом Найденова мимолетным взглядом. -
Кровь в жилах стынет от твоего пения... Где вино? Долго еще ждать? У меня в
горле пересохло.
- Я же не фокусник, дорогая, - заметил господин.
- Не фокусник, - удовлетворенно повторила она, как будто найдя наконец
подтверждение своим давним догадкам. - Другой бы ради меня всех здесь на уши
поставил, а он говорит - не фокусник.
И безнадежно махнула рукой, отворачиваясь.
- Господа, внимание! - сказал старик. - Передохнули? Продолжим.
В такт его словам экран идеоскопа волновался и вспыхивал.
- А-а-а-а-а!.. - нестройно отозвался зал.
- Я предлагаю следующую тему... - Старик распахнул объятия и негромко
выкрикнул: - Счастье!
Зал загомонил.
- Счастье? - недовольно переспросила красавица в паутинке. - Ну
странный какой-то. То "жизнь", то "счастье". Опять ничего не выйдет.
- Да ладно тебе, - примирительно сказал кавалер.
- Да, вот именно: счастье! - повторил старик. Сунув руки в карманы
тесных джинсов, он прошелся по блестящему подиуму, по-блатному поигрывая
плечами кургузого пиджачка. - Я вижу, кое-кто недоумевает... Но, господа,
это же гораздо интереснее... не правда ли? Кой толк воображать вещи простые?
Я уверен, что закажи я вам... ну, допустим, огурец... а? Ведь не было бы
никаких проблем, верно? Вылупился бы немедленно!
- Соленый? - крикнул кто-то из дальнего угла явно нетрезвым голосом и
зареготал.
- А что, недурная мысль, - заметил господин в смокинге. - Счастье. Хм.
Довольно любопытно...
- Счастье! - фыркнула дама. - Что за глупость? Счастье! Да как я могу
вообразить счастье, если знать не знаю, что это такое! Откуда мне знать, что
такое счастье?
Предложение насчет "счастья" оживило не только эту пару. Все
присутствующие активно переговаривались.
- Ничего себе, - возмутился господин в смокинге. Было похоже, что
последняя фраза задела его всерьез. - Это ты-то не знаешь? Что же тогда
другие?
- При чем тут другие? Другие вон как живут... а я? Ты глаза-то разуй,
дусик.
- Катается как сыр в масле - и все туда же, - раздраженно сказал он. -
Не знает, что такое счастье. Побойся бога! Да если б не я, ты бы...
- Катает он меня! Копейки лишней не выпросишь! Из-за каждой сотни
унижаться! Из-за каждой тряпки!.. - Сердито топнула ножкой в золоченом
башмаке и крикнула: - Цезарь, давайте другое! Слышите? Давайте как в прошлый
раз, попроще!
- Это кто там? - удивился Цезарь Топоруков, всматриваясь в зал. -
Вероника, это вы там буяните? Да ладно вам, киска. Нет, нет. Решено. Попытка
не пытка. Главное в этом деле - сосредоточенность. Начинаем. Итак - счастье.
Прошу вас, господа!
Идеоскоп полыхнул, колыхаясь над головами пульсирующим сгустком
пунцового света.
Найденов вернул дугу на место. Контактеры были теплыми. Счастье? И
правда, странная тема - счастье. Что такое счастье? Разве можно вообразить
счастье? Нет, не представишь. Вообще, что они тянут с этим идеоскопом... уже
сорок минут идеоскоп да идеоскоп, а когда же лотерея? Игрушка, конечно,
интересная, ничего не скажешь... Гриневецкий ставил перед собой задачу
создать прибор для нужд психиатрии, позволяющий визуализировать образы,
возникающие в мозгу пациента. Идеоскоп принес ему Нобелевку. А само
устройство по мере усовершенствования пошло в народ - стало использоваться в
качестве средства развлечения. Желающие надевают контактеры. В объемном
экране появляется изображение. Если участники сеанса думают о разном,
наблюдается цветовой хаос. Если стремятся вообразить одно и то же -
возникает интегральное изображение воображаемого. Огурец - так огурец: как
сумма наших представлений об огурцах. Счастье - так счастье. Понятно, что
огурец было бы проще. А счастье?.. счастье... как его представить?
Почему-то он увидел лицо Насти... оно проплыло перед глазами...
поплыло, исчезло... Возник теплый розовый туман, в котором быстро
растворялось все сущее... обволакивающее желе небытия... Да, да, было бы
хорошо не быть... быть слишком тяжело... В сущности, жить нету сил, а
умирать страшно... а если оставаться живым, то как тогда не существовать?
Ведь ты уже есть - и что теперь делать?.. Желе мучительно трепетало,
сгущаясь, твердея... и вот опять лицо Насти, возмущенные, суженные гневом
глаза... Счастье? Фр-р-р-р-р!.. - камнепад какой-то осколочной ерунды...
мусор... хлам... все не то!
Он взглянул на экран идеоскопа - там колыхалось нечто бесформенное,
зеленовато-серое, кое-где украшенное золотыми крапинами.
- Пошло, пошло! - хрипло крикнул старик. - Вместе, вместе!..
Найденов зажмурился, ища в мозгу представление о счастье. Тепло...
ласковые пальцы... покой... Вот всплыло: скамья у обрыва... солнце из-за
деревьев, вызолоченных первыми приступами смерти... вода тоже была золотой,
темно-синей, бронзовой, тяжелой... Настя что-то сказала, поворачивая
голову... блик скользнул по щеке... и он понял вдруг, насколько она... его
ударило ощущение, что... и никогда, никогда не...
Он пытался вообразить счастье, но почему-то понимал лишь, сколь коротка
жизнь, сколь необозрима вечность. Счастье? Нет, он видел другое. Гадючье
тело реки цепенело, вжимаясь брюхом в илистое дно... Странное радостное
отчаяние охватило душу. О, какая безнадежность! Во мраке и лютом холоде мы
летим всегда - мертвые, безгласные камни. Космос не знает пределов - нет
пределов тьме и смерти, нет границ времени. Ничто не имеет значения - ничто,
кроме единственного мига. Всего лишь однажды, стремительно и мертво пролетая
мимо, мы просыпаемся - на одно краткое мгновение, на краткое мгновение своей
ненужной жизни, - и жадно смотрим друг другу в глаза. Зачем? Мы никогда не
вспомним друг о друге, наши очи мертвы, они погасли и больше не зажгутся, но
этот миг был, был! - мы сидели на скамье над рекой, и она смеялась, и солнце
золотило волосы!..
Найденов открыл глаза.
Больше всего... да, больше всего на свете ему хотелось бы заслонить ее
от несчастья... Это счастье?.. Да, счастье... Если нельзя избавить от...
Неважно... Но если ужас, то пусть хотя бы ужас подступающей вечности... а не
кошмар вечной сиюминутности... не темные бездны быта... не бездонные
пропасти гречневой каши...
Трехмерный экран был похож на глубокую зеленоватую воду. Вода
волновалась. Золотые крупицы плясали в ее свивающихся струях.
Женщина в паутинке, прижав ладонями контактеры к вискам и мерно
раскачиваясь, впивалась взглядом в клокочущее жерло идеоскопа. Выражение
напряженной мольбы делало ее вдохновенное лицо пугающе красивым. Спутник
хмурился, морщил лоб, закусывал губу, кряхтел и тоже не отрывался от экрана.
Салатная вода бурлила и скручивалась в воронки. Золотые крупицы мерцали,
танцуя в глубине.
...ведь он все делал для... этого было мало... его вина, его... значит,
нужно иначе... если он не в состоянии заработать... он мог бы, но... забыть
обо всем, отдаться в рабство... а билет кисмет-лотереи должен принести ему
тысяч триста... двести... да хоть бы даже и сто... именно для этого он и
здесь... для этого он и стоит в толпе, глядя в экран... скоро начнется
лотерея... он должен выиграть... он должен! Выиграть! - господи, какое это
будет счастье! Пусть сто тысяч!.. а лучше бы триста!..
Сияние идеоскопа меркло. Так пламя гаснущего костра оставляет после
себя переливающиеся угли.
Угли были золотыми и зелеными.
Найденов смотрел в экран, облизывая пересохшие губы.
Изображение неумолимо прояснялось.
Послышался шелест, похожий на тот, когда ветер задевает лишь самые
верхушки деревьев.
- А-а-а-а-ах-х-х-х!..
Вода черствела и превращалась в листву... да, в листву... нет, не в
листву, во что-то более прямоугольное... и крупицы золота тоже менялись...
круглели... на них проступали буквы... цифры... какие-то профили...
Деньги!
Нежно мерцая, над их головами висела груда банкнот вперемешку с
кругляшами монет.
- А-а-а-а-ах! - снова прокатилось по залу.
Женщина в паутинке негромко вскрикнула.
Справа от подиума кто-то завыл - протяжно, по-песьи.
- Ага! - ликующе воскликнул Топоруков, хлестко ударив кулаком правой
руки в ладонь левой. - Получилось!.. Получилось, господа!
Вой повторился: на этот раз тон был выше, а интонация - отчаянней.
- Ну-ка, тихо там! - прикрикнул он. - Вы чего, господа? Екатерина
Семеновна, что вы? Эй, кто-нибудь! Успокойте госпожу Галушко!
Заголосил еще кто-то, и еще. Голоса противно реверберировали. Женщина в
паутинке прижала ладони к щекам и всхлипнула.
- Не могу, не могу! - твердила она побелевшими губами. - Ой, не могу,
не могу! Ой, да за что же мне несчастье-то такое!
- Спокойно, господа, спокойно! - повторял Цезарь Самуилович,
поворачиваясь то вправо, то влево и производя руками успокоительные пассы. -
Тихо, господа, тихо! Не волнуйтесь! Успех грандиозен. Но я вижу, что победа
коллективного разума сильно ударила по вашим нервам... я понимаю.
Ликвидируем сей образец единодушия, господа, - предложил он, приятно
склабясь. - Чтоб не раздражал. Вы не против?
Он сделал знак и экран погас.
Рыдания постепенно стихали.
- Как это ужасно, господи, - шептала женщина в паутинке. - Боже мой,
как страшно!
Похоже, она не могла прийти в себя: взгляд блуждал по сторонам, но
ничто не могло заслонить ошеломительной картины, стоящей перед ее мысленным
взором.
Между тем старик на подиуме щелкнул зажигалкой.
- Курите, господа, курите, - сделав несколько жадных затяжек, хрипло
предложил он. - От одной-двух сигарет еще никто не помирал... Сейчас
приступим, - закашлялся и сказал затем, то и дело пытаясь то ли что-то
сглотнуть, то ли унимая сердцебиение: - Приступим... да... пора, господа...
уммм... пора. Не все же в бирюльки играть. Судьба не ждет. Судьба... уммм...
стоит у порога... Вот говорят, там у нас революция, - он махнул рукой по
направлению к дверям. - Но все вы здесь, потому что судьба интереснее
революций! Какое... уммм... какое все-таки замечательное изобретение эта
кисмет-лотерея! Вместо того, чтобы день за... уммм... за днем ждать решения
судьбы, вместо того, чтобы гадать, что ей взбредет - осыплет милостями?
обрушит нищету и несчастье? и, главное... уммм... главное, когда именно она
всем этим займется? - вы покупаете билет и приходите в красивый зал, стены
которого исписаны ее тайными велениями, - говорил Топоруков, плавным жестом
очерчивая пространство зала. - Вы не ждете, когда судьба соблаговолит
явиться к вам! Вы сами идете... уммм... идете к судьбе! Вы сами назначаете
ей встречу!..
Цезарь Самуилович сделал несколько шагов, качая головой так, будто
вновь и вновь поражался грандиозности перспектив.
- Однако! - строго сказал он, подняв сигарету предостерегающим жестом.
- Это вовсе не значит, что судьба, будто дикий зверь, кинется на вас, как
только вы перешагнули порог. Вовсе нет! Разумеется нет! - Он уже шел в
другую сторону, посмеиваясь и по-прежнему качая головой, но теперь уже так,
как если бы услышал что-то в высшей степени наивное и даже несуразное. -
Конечно же нет! Судьба не кидается на вас с порога. Напротив, она смиренно
ждет: может быть, вы передумаете? Может быть, вы не захотите услышать ее
решения? - Он сощурился и окинул зал хитрым взглядом. - Может быть, вы в
последнюю секунду смалодушничаете? Двинетесь по срочным делам? Мало ли может
быть у человека причин передумать! В этом нет ничего позорного, верно? Ведь
вы свободны - вы свободны до самой последней секунды! Вы вправе заткнуть
уши: не хочу знать решения судьбы! Пропади оно пропадом!.. И тогда все
остается как прежде. Единственная, но несущественная потеря - это билет. Для
того, чтобы еще раз явиться на встречу с судьбой, вам придется купить новый.
Старик хихикнул, с сожалением посмотрел на сигарету, от которой
осталось меньше половины, поднес ко рту, жадно высосал дым и глубоко, со
свистом, затянулся.
- Но если вы не хотите, чтобы билет пропал даром... если вы готовы
услышать решение судьбы... - снова сделал сделал паузу, набрал воздуха и
сипло выкрикнул: - Скажите "да!", когда прозвучит его номер!
Топоруков оглядел притихший зал. Потом развел руками, как будто снимая
с себя ответственность за последующее, и продолжил со вздохом:
- Стоит ли повторять, что это решение - окончательное? Не стоит, нет...
но я все же повторю: да, оно окончательное. Оно не подлежит обжалованию, и
ни один суд не сможет его пересмотреть. Вы не вправе от него отказаться -
ведь нельзя отказаться от собственной судьбы!.. Судьба не подчиняется судам.
Она приходит к вам, как хозяин приходит к рабу, господа. Как победитель
приходит к побежденному, господа. А не наоборот. Вовсе не наоборот. Уверяю
вас, господа. Конец, господа. Черта подведена. Час пробил. Мосты сожжены.
Узлы разрублены. Рвите на себе волосы или сходите с ума от радости, но кара
не станет меньше, а награда не увеличится. - Старик помолчал и вновь сипло
крикнул: - Не лучше ли это, чем годами томиться в неведении?
Он задумчиво взглянул на струйку дыма.
- Я знаю, многие упрекают меня за то, что в реализации этой идеи я не
был до конца последовательным. Да, я понимаю... Вам хотелось бы видеть здесь
что-то вроде русской рулетки. - Он покачал головой. - Нет, господа, нет...
Это развлечение совсем другого сорта. Во-первых, в русской рулетке вы ничего
не выигрываете, верно? Вы можете только проиграть. А ведь судьба не только
наказывает, но и вручает подарки. Во-вторых, если уж вы прокрутили барабан
до патрона и нажали курок, то вам говорить уже будет не с кем, кроме
Всевышнего, - при этих словах старик мелко рассмеялся, - а с вами поговорят
разве что пьяные служители в морге...
По залу пролетел неясный шорох.
- Совсем, совсем не так у нас! - с жаром заявил он и молодцевато
повернулся на каблуках - правда, немножко пошатнувшись. - Да, вы можете
докрутиться до патрона! Да, вы нажмете на курок! Но за мгновение до того,
как боек ударит в капсюль, чтобы разнести вам башку, судьба придержит его и
спросит: слушай, а ты действительно готов к продолжению? И если вы ответите
"нет", она назовет вам сумму, за которую можно вернуть кино назад. Это
справедливо, господа! Потому что жизнь каждого человека имеет свою цену! Вы
согласны? Жизнь простого маскавича стоит, грубо говоря, пятьсот таньга...
жизнь каждого из вас - примерно пятьсот тысяч таньга... так зачем об этом
забывать? - гоните бабки, и судьба переменится!
Сигарета догорала; затянувшись напоследок, старик с сожалением
растоптал окурок, подошел к самому краю подиума и обозрел молчаливый зал.
- Ну?
Снова легкий ропот взволнованного удовлетворения пролетел по толпе.
Он оглянулся и щелкнул пальцами.
- Наконец-то, - полувздохнула-полувсхлипнула женщина в паутинке. Она
прижалась к своему спутнику и зябко просунула ладошку ему под локоть. - А то
все базарит, базарит...
- Какие сегодня условия, Топоруков? - крикнул бледный человек в синем
лоснящемся костюме.
Подиум начал мягко поворачиваться. Чтобы оставаться на прежнем месте по
отношению к залу, Топорукову приходилось несколько переступать. За его
спиной из льдистой поверхности на глазах вырастали какие-то хирургически
поблескивающие устройства, похожие на диковинные растения.
- Как обычно, господа. Все как было. Человек не меняется, верно? Жизнь
не становится дороже. Каждый из вас - это по-прежнему пятьсот тысяч таньга.
Как одна копеечка. Есть, по-прежнему, и мелочевка, - он пренебрежительно
скривил губы. - Руки-ноги, ерунда. Триста, двести, сто и пятьдесят.
Четыреста проходят как зеро. В случае выигрыша выплата немедленно. Равно как
и в случае проигрыша. Прошу, маэстро!
Человек, одетый как органист кафедральной мечети, подошел к пульту,
серьезно раскланялся, затем вознес растопыренные пальцы и тут же яростно
вонзил их в разинутую пасть клавиатуры.
Вопреки ожиданиям, послышалась не токката Баха и не вторая часть
симфонии Садбарга "Шашмаком".
Вместо этого всего лишь ударил гонг.
Правда, гул его был так тяжел и низок, так пугающе плотен, что
заставлял тревожно трепетать бронхи.
- У-а-а-а-а-а!..
И еще раз:
- У-а-а-а-а-а-а-а!..
И еще.
Между тем второй - красные шаровары, голый торс, на лице спецназовская
маска, придававшая ему совершенно палаческий вид, - уже возился возле своего
механизма. Он повернул стальной штурвал, отчего несколько хромированных
зубьев опасно заходили друг навстречу другу, напоминая движение иглы швейной
машины. По-видимому, подвижность зубьев вполне удовлетворила испытателя.
Продолжая проверку, он выдвинул стальной ящик и достал из него капустную
голову. Аккуратно пристроив ее куда следовало, пнул босой ногой широкую
педаль: лезвие гильотины блеснуло, стремительно скользя по направляющим,
сочно чавкнуло, разрубая кочан, и вот уже стало неспешно возвращаться на
место.
- У-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..
Посовав половинки обратно в ящик, палач смахнул влажные крошки и
принялся размашисто работать хромированными рычагами: они приводили в
движение четыре тяжелых ножа, которые безжалостно рубили плаху. Щепок не
было видно: должно быть, плаха была пластиковой.
- У-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!.. - раскатистым громом ревел гонг.
Оставив в покое ножи, человек в маске перешел на другую сторону
механизма, решительно взялся за цепь, продетую в зубья верхнего колеса, и
приналег. Лязгая, цепь пошла вниз. Поворачиваясь, колесо через несколько
масляных шестерен привело в движение систему шкворней и балансиров.
Металлическое ложе, оснащенное креплениями для конечностей, стало медленно
подниматься.
- Готово? - спросил Топоруков.
- Муму, - невнятно ответил палач.
Топоруков вскинул ладонь.
Гонг смолк.
Найденов ждал, что вместе с угасанием его остаточного гула прекратится
и противное дрожание в груди, однако этого не случилось.
- Господа, - негромко сказал Цезарь Самуилович. - Начинаем. Напоминаю:
вы имеете полное право не отзываться, когда прозвучит номер вашего билета.
Это означает лишь то, что ваш билет безвозвратно выбывает из кисмет-лотереи.
Эге?
Удовлетворенно кивнув, он подошел к покоящейся на подставке сфере,
похожей на обсерваторский глобус, однако имевшей важное отличие от
последнего: сфера была совершенно прозрачной, что позволяло видеть
наличествующую в ней систему перегородок и перекладин.
Служитель почтительно подавал ему очередной шар. Щурясь, Топоруков
поднимал его над головой, показывая залу, и, назвав, опускал в отверстие.
- Раз! - выкрикивал он при этом. - Два! Три! Четыре!
Когда все пятьдесят были загружены, служитель отступил. Сделал шаг
назад и Топоруков. Без видимых механических причин глобус медленно поднялся
над подиумом метра на четыре и замер. Через мгновение он начал светиться.
Еще через секунду пришел в движение.
Поклонившись на три стороны, служитель присел на корточки. В руках у
него было несколько палочек, размером и формой напоминающие граненые
карандаши. То и дело поглядывая вверх, он принялся выставлять их на подиуме
по кругу под самым центром глобуса. Стоять на торцах палочки решительно не
желали и то и дело падали. Особенно много хлопот доставила последняя, пятая.
Когда, наконец, и она заняла свое место, кто-то в зале нервно хихикнул.
- Осталось только хлопнуть в ладоши, - заметил Топоруков.
Служитель удалился на цыпочках.
Задрав голову, Цезарь смотрел на глобус. Глобус вращался, завораживающе
поблескивая. Было слышно лишь негромкое постукивание, с которым шары внутри
него неторопливо падали с перекладины на перекладину.
- Три... - громким шепотом сказал Топоруков, разводя руки и не отрывая
взгляда от вращающейся сферы. - Четыре!
Дрожа, Найденов хлопнул вместе со всеми. Треск соприкосновения сотни
ладоней прокатился под сводами, оставив по себе эхо стаи взлетевших голубей.
Он еще не утих, когда первый шар выпал из глобуса и полетел вниз.
Ударившись о подиум, шар повалил три карандаша и откатился в сторону.
- Тридцать девятый! - сказал Топоруков, с кряхтением наклонившись за
ним и теперь показывая залу. - Три единицы на кону. То есть - триста тысяч
таньга!
По толпе прокатился гул. Дама в паутинке ойкнула и впилась в локоть
своего спутника обеими руками.
- Ну? - спросил Цезарь Топоруков, переводя цепкий взгляд с лица на
лицо. - Здесь тридцать девятый? Или поехали дальше?
- Ты чего? - спросил господин в смокинге, отрывая руки. - Твой номер,
Вероника!
- Нет, нет! - она замотала головой, прижимаясь пуще. - Н-н-н-нет!
- Да иди же, говорю! Кому сказал! Иди, дура!
- Ай! - пискнула Вероника.
- Что? - переспросил Топоруков, шаря глазами по залу.
- Она сказала: да! - крикнул господин в смокинге, подталкивая.
- Это правда?
- Не хочу, не хочу!..
- Ах ты, зараза! - шипел господин в смокинге, с пыхтением отдирая ее от
себя. - Как по восемь тысяч на ер!.. сука!.. на ерунду!.. так ничего!.. а
теперь вон чего!.. это тебе все даром?!.. Кому сказал! - Он снова крикнул: -
Да! да!
- Прошу! - широко улыбаясь, предложил Цезарь Самуилович. - Рад новой
встрече! Пожалуйте бриться!
Ускоренная прощальным тычком своего кавалера, Вероника шатко
просеменила полтора метра по направлению к подиуму. Сам дрожа, Найденов
услышал, как постукивают ее зубы. Она сделала еще три шага и остановилась,
затравленно озираясь.
- Пожалуйте, пожалуйте! - повторял Топоруков, потирая руки. - Очень
рад! Вы, помнится, в прошлый раз кое-что выиграли? Отлично! Люблю реванши! С
нашим удовольствием!.. Минуточку. Небольшая формальность. Внимание. Вы
согласны, что, встав рядом со мной, вы тем самым безоговорочно принимаете
известные... эге?.. известные вам условия игры... да?.. результаты которой
не могут быть оспорены... да?.. и от каковых вы не можете отказаться? Вы
подтвердили это при свидетелях!
И обвел рукой притихший зал.
Вероника поднесла ладонь к виску, будто что-то вспоминая, и беспомощно
оглянулась.
- Прошу, прошу! - манил ее Цезарь Самуилович. - Садитесь, пожалуйста!
Она сделала еще четыре шага - и села на ложе.
- Бу-бу-бу! - сказал человек в маске.
Вероника послушно закинула ноги. Щелкнули скобы креплений.
- Ой, не надо!.. Господи!
Палач толкнул ее, заставив вытянуться, и быстро пристегнул руки.
Светлые волосы свисали почти до полу.
Она тонко заскулила.
- Так-с! - воодушевленно произнес Топоруков, гоголем прохаживаясь
возле. - Вот видите, как хорошо! И совсем не страшно. - Вероника заскулила
громче, а он достал из кармана и пр...
