Александр Торин. Дурная компания
страница №15
...и мордами в своихкомнатах люди, давно потерявшие нормальные человеческие чувства и эмоции,
щелкая кнопками и наблюдая за тем, как на экранах рвется крючьями
человеческая дымящаяся плоть, синтезированная с помощью суперкомпьютеров...
"
За окном садилось солнце. Розовые полоски света легко трепетали на
стене, проскальзывая по деревянному шкафу, заваленному бумагами, заброшенной
оптической установке и теряясь в углу комнаты. Идиллический пейзаж,
неизменный зимой и летом, поле, покрытое свежей зеленью, всадник, гарцующий
на лошади, далекие, погружающиеся в полумрак горы...
"Что-то я становлюсь мизантропом, — подумал академик. — Плохой
признак. — Он снова задумался. — Пусик — это случай особый. Ну, с Ефимом
все понятно, он болен, у него тяжелый характер. Но ребята... Он же собрал
вокруг себя сливки, лучшие человеческие мозги, слепленные природой случайно
в одном всего-лишь черепе из многих сотен и тысяч. Эти мальчики были будущим
своей страны, они могли жить, радоваться, творить, строить, а попали в
шарашку, из которой вылезают все как один в полосатых рубашках, с
прочищенными мозгами и с безжалостным взглядом в глазах. А может быть, их и
преобразовывать не надо? — Академик затряс головой. — Нет, скорее, что не
я, а Гриша был прав. Просто условия созданы такие, что из людей быстро
вылезает, гипетрофируется как через увеличительное стекло, то, что в них
заложено природой и сидит внутри. Как когда в бинокль смотришь, все
расплывчато, подкрутил фокус, и все становится ярким, рельефным..."
На улице неожиданно быстро стемнело, и уже засветились фонари.
"Черт возьми, быстро летит время. А вся проблема все-таки в культуре.
Прошла она мимо них, не зацепилась, научились ребята решать уравнения,
разрабатывать схемы, долго и тяжело работать, а о душе так никто и не
подумал... Пропали традиции, выросло поколение технарей, утилизаторов. Не
может человек, впитавший в себя живопись, литературу, музыку, познавший боль
и отчаяние других людей, подлость и вершины духа человеческого, опускаться
до низости, исповедовать куцую жестокую идеологию, наслаждаться, подчиняя
других... Да ну к черту, — академик рассердился на себя и махнул рукой,
словно отгоняя назойливые мысли. — Что это я? Пусть лучше будут технарями,
чем гоняются по улицам в джипах, расстреливая друг друга из автоматов и
подсылая наемных убийц. Работать, работать..."
Время катилось, едва слышным шорохом осыпаясь в пустоту.
— Кто-нибудь еще остался? — Борис явно устал, лицо его было слегка
помятым. — Опять пришлось полтора часа со схемами разбираться. Леонид,
придется менять поставщиков, микросхемы не соответствуют паспортным
параметрам, и у нас в системах возникают сбои!
— Завтра поднимем шум. Все, времени два ночи, никого уже нет, --
Леонид подошел к пульту и набрал секретный код. — Здание на охране, поехали
домой.
— Распустились люди! — Борис выйдя на улицу перешел на русский. --
Эти русские на сборке... Каждый думает о своей выгоде, пытается побольше
урвать, в воскресенье их не выгнать на работу... Это что за свет на первом
этаже горит?
— Академик, мудак, забыл погасить! — Леонид ругнулся.
— Идиот, у себя в квартире бы не оставил! А в компании, пожалуйста, я
видите ли забывчивый, фирма не обеднеет! Вот она, типичная советская манера.
— Борис заскрежетал зубами. — Меня от этого трясет! Слава богу, Ефим его
собирается уволить.-- Две фигуры отошли от здания и скрылись во тьме.
Со дна колбочки поднялся еще один серебристый пузырь, булькнул, и
столбик жидкости фонтанчиком вырвался из маленькой трубки. Глаза слипались,
и в голове начинало шуметь. Тени, воспоминания, мысли, исписанные листочки
бумаги с графиками мелькали перед глазами, как в хороводе, перемешиваясь, то
явственно возникая перед глазами, то рассыпаясь, и академик почувствовал,
что сильно устал.
"Эх, поздно уже, — он посмотрел на часы. — Мать честная, два часа! Ну
и засиделся я сегодня." — Академик встал, расправил затекшие плечи,
набросил на плечи куртку и подошел к двери. В коридоре неярко горела
фиолетовым светом лампочка, и здание, похоже, было абсолютно пустым.
Он сделал шаг вперед, и вдруг белая коробочка, висящая около потолка,
мигнула зловещим ярко-красным светом, совсем как злобным подслеповатым
глазом, и где-то вдалеке раздался противный, тревожно и хрипло жужжащий
звонок.
"Черт, — испугался академик, — что это такое?" — Он замер, коробочка
перестала мигать и неподвижно уставилась на него, слегка поблескивая
странным фиолетовым отсветом стеклянных фотоэлементов. Академик застыл на
месте, неожиданно чувствуя, что мурашки побежали у него по спине. Ему
казалось, что из этой коробочки на него смотрит что-то недоброе, жестокое,
безжалостное, бесконечно далекое и холодное, как космическая пустота, как
серые коробки Пусика, набитые бездушными жучками микросхем. Он машинально
попятился назад к двери, коробочка тут же судорожно замигала кровавым
глазком и вдруг ослепила его яркой вспышкой. От неожиданности академик
испуганно вздрогнул, прикрыв ослепшие глаза рукой и, потеряв равновесие,
упал на пол, больно стукнувшись коленкой о дверной косяк. В пустом,
освещенном фиолетовым светом коридоре надрывно завыла сирена.
"Господи, что же это?" — с ужасом подумал он и попытался подняться.
Тут же чуть поодаль в коридоре, под потолком засветилась фиолетовым
отблеском камера и, мягко жужжа моторчиком, уставилась на него тупым черным
объективом, поймав скорчившееся тело в фокус.
"Как дуло пулемета," — с омерзением подумал академик и попытался
подняться на ноги. Страх, неестественный, подсознательный, словно пришедший
из детских снов, начал проходить.
"Черт побери! — мысль эта неожиданно пронзила его. — Ведь завтра об
этом все узнают, начнут издеваться. — Он содрогнулся, представив себе
предстоящую реакцию Ефима. — Ведь он, чего доброго, объявит, что я хотел к
нему в кабинет залезть и в его столе рылся, а у Бориса секретные бумаги
украсть, кто знает, что ему в голову взбредет... Угораздило же так поздно
засидеться... Все, это конец, надо увольняться. Нельзя насиловать себя,
поеду домой в Москву. Хотя бы успеть установку разобрать, данные
обработать..."
В глухой голос сирены вмешался другой, более звонкий, и стены коридора
неожиданно осветились красными и голубыми всплесками маячка. Около здания с
визгом затормозили две полицейские машины. Академик приподнялся на колени и
увидел, что из передней машины выбежал человек в форме с пистолетом в
приподнятой руке, за ним еще один и они решительно побежали к зданию.
Входная дверь распахнулась и полицейские, что-то надрывно и хрипло
крича по-английски бежали к нему, беря на мушку скорчившегося на полу
старика.
"Да что же они, в конце концов!" — Академик попытался что-то крикнуть,
но неожиданно страшная боль пронзила его где-то в груди, и он почувствовал,
что не может вдохнуть.
— Я не... — он рухнул вниз с колен, сильно ударившись о пластиковый
пол головой, и неожиданно увидел перед глазами прохладную лестничную клетку
на Петроградской стороне, высокие готические своды окон, явственно ощутил
тишину, пронизанную гулким эхом, маму, открывающую резную деревянную дверь,
и себя, маленького, старающегося переступать по черным узорам кафельных
плиток. Он пытался попасть на черный квадратик, но нога в высоких потертых
кожаных ботинках все время как назло съезжала в сторону, попасть на плитку
никак не удавалось, от отчаяния он начинал плакать. "Мама," — хотел
пожаловаться он и прильнуть к ее теплому, пахнущему шерстью пальто. Он
неожиданно почувствовал, что безумно по ней соскучился, и уже хотел об этом
сказать, но вдруг наступила пронзительная темнота...
Здание компании было освещено мигалками полицейских машин, и скорая
помощь с воем отъезжала от компании. В машине сидел полицейский вместе с
разбуженным Леонидом, срочно примчавшимся в компанию и сейчас подписывающим
бесконечные бумаги. Ночь медленно приближалась к концу, в кустах уже
начинали петь птицы, и вскоре на востоке зарозовела кромка неба над темными
силуэтами гор. Утро подступило быстро, и яркие лучи солнца уже били
наискосок, отбрасывая зеркальные зайчики на автомобили и здания. Включилась
поливочная система и холодные прозрачные струйки воды забили из-под земли.
Пахло свежей травой.
— Мудак! — Леонид был взбешен. — Кто же мог знать, что этот идиот
будет сидеть со своими склянками до двух ночи!
— Мы здесь не при чем, — Борис, недовольно поджав губы, явно давал
понять всем своим видом, что продолжать разговор он считает неуместным.
— Мать вашу! — Ефим раздраженно ходил по кабинету. — Мало мне
проблем, теперь полиция будет выяснять, что к чему... Угораздило же его
инфаркт схватить. Как его состояние?
— Врачи ничего определенного сказать не могут, откачают, наверное,
куда они денутся! Они за пять минут были на месте, он умереть не успел. --
Леонид брезгливо поморщился.
— Ну что поделать, — Ефим начал успокаиваться. — Может быть, даже к
лучшему, что так получилось. У нас на моей памяти человек пять инфаркт
хватали, но только когда я на них орал. Ну да ладно, заболел и дело с
концом. Жаль человека, он ведь сильный специалист был, верно?
— Да, — Леонид растерянно нахмурился, — он неплохо соображал.
— Ну да... — Ефим рассеянно посмотрел на Бориса. — Жалко, сердце
отказало. Толковый мужик, интеллигентный, литературу знает... Если выживет,
я ему оплачу и больницу, и билеты назад, подкину денег, пусть лечится.
Поедет в Россию, отдохнет, а там посмотрим. Не в Швейцарию же его в
пансионат посылать... Ну, рассказывайте, что у вас там с микросхемами за
история?
Глава 28. Бред.
После роковой ночи время странным образом сжалось, потекло
стремительным, белым, неразборчивым и мутным потоком мимо моего сознания, и
вскоре я заболел.
Встав утром с постели я почувствовал, что комната плывет у меня перед
глазами, и упал на пол с жуткой головной болью. До сих пор не знаю, было ли
это результатом накопившейся усталости и нервного переутомления, или просто
обычным гриппом, который носился в освещенных немигающим светом залах
компании Пусика. Я лежал на диване, смотрел на залитые солнцем, качающиеся
за окном зеленые ветви сосны, создававшие причудливые тени на стенах, и
перебирал в памяти недавние события.
Академика выписали из больницы. Он не стал ни с кем встречаться и
улетел в Москву ближайшим рейсом Аэрофлота, причем провожать его поехал сам
Ефим, который за пару дней до этого оплатил космические счета, пришедшие из
госпиталя. Вернулся он мрачным и устроил жуткий разгон Леониду и его
помощникам, как всегда из-за непросверленных дырок.
Олег удачно устроился на работу в одной из огромных корпораций, первое
время удивляясь тому, что на него никто не кричит. Буквально через месяц он
посвежел, начал ходить с расправленными плечами, кожа на его лице
разгладилась, и на щеках появился здоровый румянец. Борис, правда, сделал
попытку обвинить его в намеренном вредительстве, якобы Олег специально
испортил какие-то ценные Пусиковские программы, но тот пригрозил подать на
Бориса в суд, и скандал мгновенно угас.
Я так и не смог найти ее адрес. Мы даже не успели обменяться телефонами
и, несмотря на все мои попытки, я не смог найти ее ни в телефонной компании,
ни в адресных книгах. Скорее всего, она сменила фамилию. Только время от
времени сердце начинало как-то тоскливо давить, и неясные видения возникали
перед глазами. В такие моменты стены Пусика становились мне ненавистны, и я
выходил на улицу выкурить сигарету. Иногда я садился в машину и гнал ее мимо
аккуратных аллей и домиков к площади, на которой стоял ресторан и где через
дорогу блестела окнами гостиница, в которой она жила. Негр в оборванных
джинсах сидел на тротуаре в том же месте около перехода и прислушивался к
шороху шин и к проходящей жизни. Казалось, что пространство на улицах
сгущалось, становясь светящимся, дрожащим облаком, и, закрыв глаза, я
представлял себе, что она рядом, за углом, в соседнем здании.
Иногда я заходил в ту комнату, в которой когда-то сидел академик. Его
стол так и остался на том же месте, в углу пылились установки, собранные
Гришей и Володей, стул куда-то утащили, и в воздухе стоял запах пустоты и
заброшенности. Дни вяло катились один за другим, неразличимые и пустые.
Моя семья, наконец, получила заветный вид на жительство в Америке.
Как-то неожиданно пришла повестка, извещавшая нас о положительном решении
иммиграционной службы, и мы поехали проходить медицинскую комиссию. Усталый,
щупленький маленький китаец в белом халате, широко улыбаясь щупал мне и жене
живот, стучал малышу молоточком по коленке и светил лампочкой в глаза.
— Да, — он смутился, — еще одна формальность, закатайте, пожалуйста,
рукава.
Мы послушались. Маленький человечек жадно схватил мою руку, потом руку
жены и впился взглядом в кожу на сгибе локтя.
— Изумительно, прекрасно, — рассыпался он в комплиментах, не увидев
ни одного следа от уколов, — наркотиков не употребляете, все в порядке! --
Он схватил печать и поставил ее на серой бумажке, которую запечатал в
конверт. — Поздравляю! — и он склонился в почтительном поклоне, как
вежливый придворный ворон из какого-то старого мультфильма.
В управлении по иммиграции толпились небритые, оборванные мексиканцы в
порванных грязных и потных майках, сидели на скамьях древние вьетнамские
патриархи с маленькими седыми бородками, ползали смуглые неумытые дети.
Полноватый чиновник, казалось, был так удивлен, увидев перед собой прилично
одетых белых людей, что расцвел от радости.
— Поклянитесь, подняв руку, — сказал он, заглянув в анкету, — что не
будете проповедовать полигамию на территории Соединенных Штатов Америки.
— Не будем. — Я внутренне содрогнулся, от волнения спутав полигамию с
каннибализмом.
— Поздравляю, — Он потянулся к паспортам и брякнул в них красный
жирный штампик, дающий его обладателям свободу и право на уход из компании
Пусика. Почему-то при этом я не испытал никаких эмоций, только усталость и
желание поскорее сесть в машину и включить кондиционер.
Удивительным образом, за время моей работы у Пусика я сумел разобраться
в какой-то несущественной ерунде, почему-то обрел признание и даже написал
небольшую книжку, наглядно разъясняющую инженерам всякие до тех пор
неизвестные им премудрости. Книжку расхватали, и я неожиданно для себя стал
известным и начал получать предложения от различных компаний, как грибы
растущих в солнечной долине.
Меня начали приглашать на деловые обеды и уговаривать сменить место
работы. В одну из компаний, огромную и довольно известную, я решил сходить
и, придя на интервью, увидел свежий номер газеты, выпускаемой для ее
сотрудников.
На первой страницы газеты был изображен совет директоров, мудро
руководивший корпорацией и хранящий ее от всевозможных бед, столь возможных
в бурном море современного бизнеса. Фотографии директоров странным образом
напоминали секретарей обкома партии откуда-нибудь из Ивановской области, и
это меня сразу же насторожило.
Я перевернул шуршащую газетную страницу. Один из вице-президентов
компании гордо поднимал вверх распростертую руку, в которой он держал
настенные часы. "Меньше потерь на производстве, больше продукции с меньшими
затратами!" — гласила подпись. Далее шел текст, оповещавший сотрудников о
том, что в отделе номер пятнадцать в последнее время значительно улучшилась
дисциплина труда, возросла производительность и уменьшился процент выпуска
бракованных изделий, в результате чего сотрудникам отдела торжественно
выданы настенные часы с эмблемой компании.
Я зевнул. Каким-то образом я всегда чувствовал атмосферу в различных
присутственных местах: если меня клонило в сон и голову закладывало ватой,
дело было плохо...
Меня пригласили пройти внутрь. В огромном зале, освещенном тусклым
люминисцентным светом и разгороженном картонными стеночками, было сделано
несколько десятков клетушек, в которых, поджав колени, сидели ведущие
инженеры компании. С потолка орал громкоговоритель, каждую секунду
подзывающий кого-нибудь из них к телефону. "У нас сегодня вице-президента
подсидели, — с таинственным видом сообщил мне один из них. — Теперь такое
будет..." — он озабоченно, с серьезным видом покачал головой.
Это было последней каплей. Я выскочил из перегороженной комнаты и сразу
же отказался от работы, хотя многие из бывших пусиковцев затем уверяли меня,
что на самом деле в этой компании можно было прекрасно и спокойно жить и
работать.
Голова начала болеть все сильнее и сильнее. Последующий день я лежал на
диване, лицо мое горело, и перед открытыми глазами качались зеленые ветки
сосны, то освещенные ярким солнцем, то покрытые белыми сверкающими
сугробами. "Откуда здесь может быть снег?" — эта мысль с удивлением
проникала в сознание откуда-то извне, при виде нескольких пальм,
соседствующих с соснами, я качал головой, и снежные шапки тут же рассыпались
и призрачными тонкими струйками утекали с ветвей. Я снова отключался,
хотелось пить, и в голове гадко гудело, как будто по соседству работал
испорченный трансформатор.
Я снова открывал глаза. В ветвях дерева творились удивительные явления,
я как будто наблюдал картинки из своего детства, целый спектакль, яркий,
задавленный в памяти событиями последующих лет и совершенно забытый. Вначале
возникал ослепительный белый свет, я зажмуривался, свет рассеивался, и я
видел себя с отцом, в яркий солнечный весенний день в Москве, где-то в
центре, в районе Петровки, где мы тогда жили. Мне на шею был зачем-то
повязан шарфик, и отец придерживал меня за него, чтобы я не потерялся. Мы
стояли около большой подворотни и кого-то ждали, наверное, маму, но я не был
в этом точно уверен. Рядом работал дворник, в кожаном переднике, с
окладистой бородой и с огромной метлой в руках.
— Идите отсюда, — грубо говорил он. — Здесь нельзя стоять!
— Почему? — удивленно спрашивал отец.
— Я сказал, нельзя таким, как вы, тут улицу загораживать! — и он
как-то по-особенному зло, издевательским презрительным взглядом взглянул на
папу.
— Пойдем, малыш, — грустно сказал мне отец. — Они не хотят, чтобы мы
тут стояли.
Я был совсем маленьким, но увидел, как у отца потемнело лицо, он
задохнулся, схватил меня и потащил в сторону. Я ничего не понимал, почему у
моего папы, такого большого и сильного, с грудью, увешанной медалями и
орденами, так испортилось настроение... Почему-то эта сцена засела в памяти
и теперь, много лет спустя, всплыла в уставшем, болезненном сознании.
Сценка потускнела и рассыпалась на части, дворник с окладистой бородой,
только что так явственно выпиравший в просвете между ветками, исчез, снова
появился яркий свет, все стало неожиданно тусклым... Дул холодный ветер,
школьники в серых потертых пиджаках под грохот барабанов маршировали на
плацу. Я шел там, между ними, стараясь попасть в ногу, но все время
сбивался, и начальник воинской части презрительно и недружелюбно смотрел на
мою сутулую спину... Грязь, солдатские шинели, окопы. Мокрая липкая глина,
облепляющая сапоги, люди вжались в нее. Вокруг с грохотом рвались снаряды...
"Это уже не со мной", — с удивлением подумал я и снова увидел снежные,
ледяные шапки, от которых несся холодный, свежий, пахнущий Арктикой ветер.
Картинка рассыпалась с внезапно налетевшим порывом ветра, и сосновые
иголки образовали новый узор... Я глядел из окна маленькой квартирки в
Иерусалиме, куда мы переехали во время войны. Над городом удивительно низко
висели свинцовые тучи, через которые пробивались столбы света, как будто
сошедшие с гравюр Дюрера, и казалось, что Бог вот-вот протянет с казавшегося
совсем рядом неба свои руки.
Мы были совершенно нищими, и наш трехлетний малыш нашел в садике возле
дома сломанный детский трехколесный велосипед с оторванными педалями и
сломанным колесом. Он ужасно обрадовался, так как ему удалось сесть на
сиденье и с жутким грохотом сдвинуть велосипед с места. Тут завыла сирена, и
мы стремглав бросились домой одевать противогазы... Где-то вдалеке бухнуло.
Когда мы вышли, велосипеда на улице не было.
"Где мой велосипед сломанный?" — хныкал малыш, и вдруг мы увидели его
в кустах, в стороне от дороги... Со стороны лысых гор Иудейской пустыни на
город неслось черное облако, и жуткая, неправдоподобная темнота покрывала
белые дома с черепичными крышами...
Неожиданно тело мое, лежащее в постели, стало маленьким, я физически
почувствовал, насколько оно ничтожно, и огромная, пенящаяся мутной черной
жижей волна подняла меня вверх, выше и выше, на безумную, жуткую, ничем не
передаваемую высоту и затем с хрустальным звоном обрушила меня вниз, и я
увидел микроскопический металлический шарик, настолько крохотный, что я сам
себе казался гигантом по сравнению с ним. И снова, жутких размеров океанская
стена мягко унесла меня вверх, голова закружилась, и ослепительный яркий
свет залил все вокруг.
В ветвях дерева что-то стало формироваться, какая-то игра теней,
неожиданно они исчезли, и передо мной стояла она. В длинном шуршащем платье,
она, казалось, вышла из полумрака и иронично смотрела на меня.
— Ну что, как у тебя дела? — спросила она все тем же, чуть
хрипловатым, слегка усталым голосом. Она села на стул и положила ногу на
ногу, длинная ниспадающая юбка подчеркнула силуэт ее ноги. — Мы опять
потеряли друг друга, правда? Так глупо, я даже не знаю твоего телефона. --
Она внезапно погрустнела и на секунду замолчала, — Мне кажется, что иногда
я чувствую, когда ты думаешь обо мне. Вдруг, неожиданно... Какие-то смутные
тени возникают перед глазами, сердце начинает биться.
— Ты знаешь, похоже со мной иногда происходит то же самое... — Я
попытался приподняться.
— Лежи, герой... — Она усмехнулась. — Я часто думаю о том, что ты
мне успел рассказать. Странно все это... Никогда не думала, что ты сможешь
превратиться в послушного, запуганного исполнителя бредовых приказов. Ты
всегда был такой уверенный в себе. Что же с тобой стало, милый? — Она
наклонилась надо мной и взглянула мне в глаза, я ощущал рядом ее дыхание и
почувствовал, что меня снова подхватила мутная волна, незаметно набирающая
силу и пытающаяся унести меня в высоту. — Ходишь в этих жутких рубашках,
темных носках, — она хихикнула и прикрыла лицо ладонью. — Выслушиваешь
бред этого вашего безумного начальника. Зачем тебе это?
— Черт его знает, — я почувствовал стыд и унижение. — Ты знаешь, мне
иногда кажется, что все это происходит во сне, неестественное, искаженное. А
потом будто просыпаешься... Прости меня. Понимаешь, так получилось... Но я
никогда не делал ничего....
— Ты сам этого захотел, что значит получилось? — она пожала плечами.
— Жизнь у каждого одна. А ты делаешь ошибку за ошибкой... — Глаза ее
заполняли размытое, радужное, слегка колеблющееся пространство. — Я все
время вспоминаю, как ты отвозил меня ночью в аэропорт... — Голос ее
дрогнул, и она внимательно посмотрела на меня. — А ты хуже выглядишь. Тебе
плохо? У тебя какая-то тоскливая усталость в глазах...
Она снова наклонилась надо мной, ближе, еще ближе, и поцеловала меня в
губы. Я ощущал ее дыхание, прикосновение ее волос, легкое дуновение счастья,
и почувствовал, что мутная жижа отступает. Казалось, что я плавно спускался
вниз, пришло облегчение, невесомость, и вдруг она растворилась.
Я водил руками по воздуху, не веря потере и мечтая вернуть хотя бы на
секунду этот хрипловатый голос и поцелуй, но огромная, черная, густая и
вязкая, как нефть, волна снова подхватила меня вверх и понесла в пустоту,
как скоростной лифт, от которого все обрывается внутри. Стало очень тихо, я
замер на гребне волны и увидел, что ветви сосны остановили свое вечное
движение и секундная стрелка часов замерла. От наступившей тишины звенело в
ушах. Мне показалось, что я в космосе и огромные, ослепительно белые,
горячие шары звезд, замерев, висят в черном безжизненном пространстве,
связанные невидимыми напряженными нитями.
И снова пришло падение с жуткой тошнотой, и раздался удар грома. За
окном шумел ливень, пахло сиренью, она была здесь, рядом, она целовала меня.
Прикрыв глаза, мы медленно растворялись в мерцающем свете и перетекали в
темноту, словно тени, отбрасываемые догорающей свечой.
— Не исчезай, — говорил я. — Я люблю тебя. Вот если бы время сейчас
остановилось... Хотя это, конечно, просто сон, мы оба это понимаем. Это наше
прошлое, а может быть будущее, я не знаю. Но мне так хорошо с тобой...
— Как странно... — Она смотрела мне в глаза. — Мне кажется, что все
это когда-то уже было, знаешь? Ты наверняка знаешь, ты не можешь не
знать....
Накатила еще одна волна, уже не такая высокая, как раньше, но я терял
ее, казалось, ее уносило в эту темную пучину, пенящуюся страшными радужными
пузырями. — Нет! — закричал я, — Нет! — я рванулся в сторону, пытаясь
поймать ее за руку, снова все залил яркий ослепительный свет, меня
встряхнуло, и глаза открылись.
Жуткая головная боль перекатывалась из одного полушария в другое. За
окном качались под легким прохладным ветерком ветви сосен, освещенные
вечерними лучами солнца. Я лежал на диване. Поблекшие краски комнаты
постепенно густели, становились ярче, и я остро ощутил аромат зелени. Начали
подступать звуки, на улице мягко шуршали машины, все громче доносились
детские крики из расположенного под окном бассейна.
"Где же она? — с тоской подумал я, возвращая болезненное видение. --
Вот и все..." — Захотелось плакать, и я уронил голову на подушку и потерял
сознание.
На следующее утро я чувствовал себя абсолютно разбитым и бессильным, но
бред больше не возвращался. Глаза слегка болели от яркого света, и я,
забываясь, снова и снова вспоминал недавние события, пролетающие перед
глазами в ускоренном темпе, как будто кинопленку прокручивают с бешеной
скоростью.
— Папа, — кричал сын, — ты выздоровел? Пойдем играть в футбол!
Прошел в бессмысленном беловатом свете еще один день, я встал с дивана,
слегка покачиваясь, сел за руль и приехал на работу. Чуть мерцающий свет
люминисцентных ламп слегка резал глаза, мой стол с горой бумаг казался
чужим. Я взял в руки стоящий в глубине на полке томик стихов, совершивший
вместе со мной многочисленные перемещения в пространстве. Одна из страниц
была надорвана, и она когда-то аккуратно заклеила ее прозрачной липкой
лентой. Я открыл книгу на этой странице и долго смотрел на нее. В груди
возникала тупая, далекая боль. Казалось, в этих листах бумаги еще хранится
тепло рук, прикосновения, дыхание, шелест, настольная лампа...
— Вот хорошо что ты здесь! Ну что, выздоровел? — Ефим как всегда
подкрался бесшумно. — Лучше себя чувствуешь? А ты мне нужен, у меня в
кабинете ребята сидят. Я целую бригаду выписал из Петербурга, сильная
команда! Иди, посмотри на них, я так и сказал, ты, молодой парень, всей
Академией наук руководил.
— Ефим, что вы говорите? — возмутился я.
— Листен, Листен, а на самом деле так все и было! — Ефим пристально
посмотрел на меня, покачивая головой. — Ребята про тебя как про Бога
слушали, вот увидишь, как они будут сейчас на тебя смотреть!
Я понял, что искать здравый смысл, спорить, доказывать что-либо было
совершенно безнадежно. В кабинете Ефима сидели пять человек, трое мальчиков
в костюмах, со сбитыми набок галстуками, с чистыми, открытыми лицами и двое
ребят постарше, один из которых мне сразу не понравился из-за немного
бегающих, затаившихся глаз.
"Этот будет вместо Бориса или Леонида," — с тоской понял я.
— Вот, знакомьтесь, наш ведущий специалист, — Ефим гордо указал на
меня.
— Здравствуйте, — они испуганно посмотрели на меня.
"Какие открытые, хорошие лица у этих четверых, — подумал я, — В
глазах у них мысль, красота, свобода... А, может быть, я неправ, и у пятого
тоже все в порядке? Кто знает... Эх, мальчики, мальчики... Неужели и вас
перемолет эта мясорубка, и вылезете вы из нее испуганные, обгаженные, с
вывернутыми наизнанку душами и с больной совестью?"
— Ребята толковые, — Ефим обращался ко мне, — с ними горы можно
свернуть! Я проверил, они уровень наберут и Леонида с Андреем и Борисом
заткнут за пояс. Это я тебе точно говорю! Этих давно пора менять,
засиделись, воображают о себе черт его знает что! Что они такого сделали
удивительного? Борис вообще ходит как сумасшедший, его Эдик совершенно с ума
свел. Как ядовитое насекомое, укусил, пустил свой яд в него и все! Ты
посмотри, у него вид такой сумасшедший, забитый, испуганный. Андрей сидит
надутый, бездельничает, воображает о себе черт знает что. А Леонид вообще
охренел! Он намекал, что хорошо бы зарплату поднять! — Ефим передернулся.
— С тобой вот все ясно, я тебя поэтому пока и не трогаю. Ты вот хочешь
наукой заниматься, бессеребренник, ну и хрен с тобой! А они работать уже в
полную силу перестали, поощрений ждут. Ни хрена они не получат, ни цента!
Пусть уходят в другие компании, они ребята сильные, будут в два раза больше
получать. А вот эти, — Ефим махнул рукой в сторону своего кабинета, --
будут день и ночь пахать, свежие пополнения! И счастливы будут своей
зарплате, по крайней мере года два или три... Нет, нет, пора вливать свежую
кровь...
Я огляделся. Новая команда с некоторым испугом прислушивалась к Борису,
что-то объяснявшему им по-английски с поджатыми губами. Глазки парня
постарше бегали...
История повторялась в своей застывшей неизбежности. По слухам, Леонид,
Борис и Андрей появились в компании Пусика лет пять-шесть назад точно таким
же образом. Вначале смущенные и растерянные, они быстро обжились в
непривычных условиях и, как птенцы кукушки, подсаженные в чужое гнездо, с
успехом выжили своих предшественников, которые без малейших сентиментов были
выброшены на улицу. По-видимому, сейчас я присутствовал при начале новой
фазы в истории компании Пусика.
Мне снова стало хуже, и я поехал домой. В квартире было пусто. Я лег на
диван и включил телевизор. Экран засветился. Где-то в Европе шла небольшая
война. Из маленькой, обшарпанной машины вылезала пожилая женщина в вытертом
длинном пальто и испуганно бежала к колонке набрать в ведро воды. Неожиданно
раздавался выстрел, она падала на асфальт, и вокруг ее головы растекалась
лужица крови. Из машины выскакивал обезумевший от горя старик и, не обращая
внимания на стрельбу, кидался к ней, еще не веря в происшедшее. Эту сцену
прокручивали несколько раз, в замедленном темпе.
Я переключил канал. Русские самолеты летели низко над разрушенным
городом, покрывая его ковром бомб и взрывов. Горели дома, люди разбегались
врассыпную. Женщина, с широким деревенским лицом, в сером пуховом платке,
случайно попавшая в кадр, бежала по улице, причитала по-русски и плакала от
ужаса.
Армейский грузовик подвозил к объективу камеры трупы убитых детей, и
мрачный небритый мужчина стаскивал их за ноги и укладывал один к одному на
землю. Стройный высокий джигит с орлиным взглядом и черной бородой смотрел
на смерть и разрушения и клялся отомстить за кровь детей, глаза его горели
черной яростью, и рука тянулась к несуществующему кинжалу.
"Под зеленым знаменем Пророка,"-- неожиданно вспомнил я прочитанных в
детстве классиков, и боль поднялась в груди.
Я снова переключил канал. На Красной площади проходил парад Победы.
"Отец должен быть где-то там, — вспомнил о своем недавнем звонке к
родителям в Москву. — Мама сказала, что ему даже выдали по этому случаю
серый шерстяной костюм и туфли."
Маленькая кучка выживших стариков с орденами на груди шла, пытаясь
отбивать шаг, и я вдруг мельком увидел отца. Он был немного выше окружающих
и отбивал шаг, высоко держа седую голову и смотря перед собой. На трибуне
стояли президенты России и Америки.
Кровавый век медленно подползал к своему концу.
