Григорий Свирский. На лобном месте
страница №19
...иже вВысший монархический совет. Чекист Якушев встречался в Париже с генералами
Кутеповым и Врангелем, конечно же, от имени существующей в России подпольной
организации.
Якушеву поверили настолько, что известный черносотенец Шульгин
"инкогнито" ездил в Россию, где от него, нетрудно понять, не отводили глаз.
Только в 1927 году монархисты обнаружили обман. Одни успели уйти через
"финское окно", других уничтожили.
Проводившие эти нелегкие "операции" чекисты были поголовно расстреляны
в 1937 году, на смену им пришел "слой" позднейших провокаторов и мордобийц,
но суть не в этом.
Разведка, шпионаж всегда считались делом аморальным. Тайные убийства,
хищения, обман — какая разведка гнушалась ими?
Однако нечасто тайные хищения, ложь государственных учреждений,
провокации становились предметом восхищения в русской литературе,
славившейся своей высокой нравственностью.
Василий Ардаматский пытается обелить "органы" — в деталях. Он подробно
выписал, к примеру, как застрелили в тюрьме генерала Павловского, военного
советника Савинкова. Естественно, при попытке к бегству. Между тем,
Павловского просто "убрали". Без суда. Выстрелом в затылок. Я слышал это от
самого Ардаматского.
Ардаматский пишет так, словно никогда не существовало ни тридцать
седьмого года с его морями крови, ни Архипелага ГУЛАГ, перемалывавшего
невиновных.
Строго говоря, рассказывается о том, как начиналась подготовка к
великой резне. Большой террор. Как возникла ложь — "во славу революции".
Возникнув и утвердившись "во славу", что стоило ей, Большой лжи,
распространиться в любую сторону?..
С каким восторгом описывает Вас. Ардаматский и дальнейшее
предательство! "С этим Султан-Гиреем (князем, руководителем повстанцев. --
Г.С.) чекисты вели на Кавказе смелую игру. Подлинный Султан уже давно сидел
в Ростовской тюрьме, а в горах действовал очень похожий на Султана чекист по
имени Ибрагим, который исправно передавал в руки своих товарищей последние
остатки банды Султан-Гирея".
Таков и нравственный уровень "Мертвой зыби" Льва Никулина...
Подобная нравственная "оглушенность" встречается, как известно, порой и
у Н. Тренева, и у Б. Лавренева, и у В. Катаева.
И это пишется, и переиздается, без изменений и в конце шестидесятых, и
в семидесятых годах, и — не только, как видим, бывшими следователями. Идут
и идут косяками книги с перевернутой моралью. Зловещая антилитература,
которая вот уже много лет разлагает нравственные устои народа, героизируя
ложь, вероломство, предательство.
II. ПЕСНЯ БЕЗ СЛОВ
У литературы аморализма есть еще один аспект, который в последние годы
стал доминирующим. Он заслуживает особого рассмотрения, ибо здесь капканы
ставят особенно широко. На всех дорогах. И бывшими следователями. И бывшими
подследственными, не ведающими порой, что творят.
Начнем с цитат:
"Будущее Соломона родители представляли себе по-разному. Отец мечтал
сделать сына богатым торговцем-коммерсантом, а мать спала и видела своего
Соломона раввином или, на худой конец, цадиком. Но Соломон рассудил
по-своему: еще в юности он, выявив не только недюжинный ум, но и острый
политический нюх, вступил в Бунд. Тот же верный нюх помог ему верно
сориентироваться после революции и, порвав с Бундом, а затем вступив в
РСДРП... стал делать карьеру. За образец взял Льва Троцкого... Носил френч
военного покроя, галифе, заправленные в хромовые, всегда начищенные сапоги,
и всегда держал про запас революционнейшие фразы..."
"...Теперь я прослеживаю линию, считываю родословие, — черное
родословие сынов израилевых в наши дни. Да, да, вот оно: Соломон породил
комиссаров, комиссары посмеялись над его душевной наготой, наивной
прямолинейностью и упрятали в желтый дом. Комиссары породили наркомов, те
поставили комиссаров к стенке, сослали в лагеря. Наркомы породили... кого?
Да его, разумеется, Болотина, — кого еще! Вот он, жалкий последыш линии, ее
гаснущее окончание".
"...Кроме укороченной и деформированной руки, Болотин еще и кривобок:
не хватает нескольких ребер. Я так настойчиво обрисовываю его физическую
неполноценность, потому что тип человека, который в нем осуществлен,
нерасторжим в моем представлении с внешним уродством. В памяти всплывают еще
два еврея подобного типа — у одного не хватало двух пальцев на ноге, другой
был горбат". "...У Болотина должно быть поле деятельности, где царит
абсолютное разрушение, абсолютное зло"... "И вот я иду к Болотину...
ободранный телевизор, грязный потертый диван... Квартира в таком виде, будто
здесь идет ремонт, хотя сразу понимаешь, что никакого ремонта нет... И вот
тут-то и приходит мысль о цельности замысла, господствующего тут (курсив
автора рассказа. — Г.С.)... Та самая зона абсолютного разрушения, которую
предтечи Болотина получили в масштабах всей России, ужалась до размеров
одной квартиры — и вот я лицом к лицу с результатом! Ха, ха! Хорош бы был
Василий Розанов с его апофеозом еврейскому чувству дома здесь, у Болотина.
Да, уж Розанов развел бы руками, уж он бы кое-что понял в Болотине!.. куда
же деваться от Болотина? Куда ускользнуть от того, что окружает тебя со всех
сторон, нависает над тобой и давит, давит?"
Как легко понять, это цитаты из одной книги, прослеживающей "черное
родословие сынов израилевых..."
Первая цитата взята из антисемитского романа Анатолия Димарова "Путями
жизни", опубликованного в советском журнале "Днипро".
А последующие — из диссидентского парижского журнала "Континент".
окрещенного всеми советскими изданиями — антисоветским...
Произошла неожиданная, на журнальных орбитах, идейная "стыковка"
изданий советских и антисоветских? По национальному вопросу — одному из
главных вопросов нынешней России?..
Остановимся здесь и — поразмышляем.
"Прельщение и рабство национализма есть более глубокая форма рабства...
Это очень глубоко вкоренено в эмоциональной жизни человека, более глубоко,
чем его отношение к государству".
Не знаю, читал ли Сталин Бердяева. Пасынок духовной семинарии, не
исключено, интересовался. Во всяком случае, великорусский поворот его, под
знамена Кутузова и Суворова, был предвиден прозорливым Бердяевым до деталей,
что немудрено: Бердяев обобщил в нем великий опыт Екатерины II и Николая I,
Ленина и Дзержинского, вытолкавшего философа Бердяева в Париж:
"Когда самое дурное для человека переносится на коллективные
реальности, признанные идеальными и сверхличными, то оно становится хорошим
и даже превращается в долг. Эгоизм, корысть, самомнение, гордость, воля к
могуществу, ненависть к другим, насилие — все делается добродетелью, когда
переносится с личности на национальное целое".
Сталинский поворот 1942 года был облегчен тем, что, вопреки
утвердившемуся представлению, в том числе и в диссидентской литературе, в
России никогда не было интернационализма. Иначе говоря, равенства трудящихся
всех рас и наций. Не было и быть не могло: не было уважения к человеческой
личности.
Кто когда уважал в дни Октября духовный мир человека, особенно если он
не отвечал сиюминутным лозунгам? Великий гуманист Короленко был отброшен,
как падаль, ибо протестовал в своих письмах против глумления над людьми,
против бессудных расправ над украинцами, русскими, евреями.
О духовном мире верующих и говорить нечего. Я уже упоминал об этом, --
в двадцатом году были запрещены специальным декретом два языка:
старославянский и иврит как "языки религиозных обрядов", языки церковников.
Личность, которая, в отличие от самого поэта, "наступает на горло
собственной песне" одержимо-фанатично, раз и навсегда, т.е. расстается со
своей культурой, религией или традициями, — теряет духовное своеобразие,
иначе говоря, умирает. Становится пресловутым "винтиком".
Революция вела к бездуховности, — это было заложено в ее основы, — а
не химеры "интернационального братства", хотя выцветшие лозунги уже полвека
твердят об обратном.
А национальные мифы мессианства она добивала сама. К началу второй
мировой войны от них не осталось в душах молодежи даже тени.
Я был взят в армию в ноябре 1939 года и, помню, что о захвате Львова,
Черновиц, Белостока красноармейцы уж иначе и не говорили, как с веселой
иронией: "Единокровных братьев освобождаем!.."
Самый неразвитый солдат знал, что Сталин отодвигает, в предвиденье
войны с Германией, государственные границы. Политруки доводили эту мысль до
каждого: кремлевские куранты в те дни еще вызванивали в глухую полночь
"Интернационал". Об "единокровных братьях" трещали только газеты.
Наконец, даже часы на Спасской башне Кремля стали вызванивать уж не
"Интернационал", а "песню без слов", как окрестили в СССР гимн Советского
Союза. Хоры перестали петь: "Нас вырастил Сталин на верность народу", а
нового текста все не было...
Голым атомное государство ходить не может ("Безыдейность режима не
могла не тревожить этот режим", — справедливо заметил Амальрик). Мундир
государственного шовинизма пришелся впору.
Не надо думать, что великодержавная буффонада была безропотно
воспринята всеми. Даже поэт Алексей Марков, обрушившийся в свое время на
"Бабий Яр" Е. Евтушенко, казалось, надежный, правый, "свой", — вдруг заявил
в 1968 г. на одном из публичных обсуждений, что ему стыдно называться
русским. Начались неожиданные для властей протесты в
научно-исследовательских институтах — против "танковой политики" в
Чехословакии, Африке, на Ближнем Востоке; на заводах откровенно заговорили:
"черножопым помогаем, а самим жрать нечего".
Даже молодые сотрудники КГБ порой переставали вести себя, как автоматы.
Рассказывали, лейтенант КГБ, обыскивавший дом генерала Григоренко, все время
спрашивал у Григоренко, а чего он хочет, есть у него положительная
программа?.. Это вовсе не входило в его обязанности. Задачей оперслужбы было
собрать все в мешки и опечатать; все остальное — дело следователей. А этот
молодой оперативник был живо, по-человечески заинтересован: что делать-то?
Есть положительные идеи?.. О подобном выспрашивали и у Краснова-Левитина, и
у Эдуарда Кузнецова — солдаты лагерной охраны, дорожный конвой.
Когда в связи с публикациями моих выступлений на Западе меня вызвали на
Лубянку, и я в беседе с "искусствоведом в штатском" сказал, что у писателей
есть основания для беспокойства: более одной трети их было в лагерях,
молодой "искусствовед" перебил меня с очевидной искренностью:
— А вы знаете, что в ЧК-НКВД было срезано шесть слоев! При крушениях
отвечают стрелочники!
Подобные мысли вряд ли порождают энтузиазм.
Идеи! Как воздух нужны были идеи! Тотальная прививка шовинизма,
мессианства, долга перед "прогрессивными народами", — чего угодно:
советский солдат, высаженный хоть на Огненной земле, должен ощущать, что
ступает тут по праву. Как освободитель.
Первую (после Сталина) прививку новобранцам было "рекомендовано"
сделать на страницах журнала "Молодая гвардия"197. Еще в первом году
юбилиады, продуманном, как увидим, всесторонне. Это было наступление по
всему фронту.
По "странному совпадению", одновременно с романом Василия Ардаматского
воспевшего провокации ЧК, день в день с поэмой С. В. Смирнова, вдруг
воспевшего Сталина:
...не о нем ли, как о капитане,
Мы трубили тоже неспроста!
Это он в годину испытаний
Не сходил с командного поста... сразу после публикации скандального
романа В. Закруткина, в котором положительный герой уже грозит своему
противнику:
— Ты Сталина не тронь... Мы знаем, почему Сталин встал вам поперек
горла... — зашевелился и журнал "Молодая гвардия", напечатав запевную
статью угрюмого критика Чалмаева, идеолога "нутряного патриотизма".
Даже Александр Солженицын, сердцем приявший этот всплеск "смутно
вспомненной национальной идеи", и тот поежился от сумбура "заурядного
темноватого публициста Чалмаева (а вероятно, за ним стоял кто-то поумней)".
Журнал "Молодая гвардия" вдруг затрясло, как корабль, брошенный твердой
рукой на подводные камни. В пролом хлынула, во всех жанрах, "нутряная тема",
которую особо впечатляюще выражал в подпитии мой товарищ военных лет Костя
Зародов: "Я р-русский весь! Меня родила Вологда!.."
Я весьма благодушно взирал тогда на эти его, как считал, всполохи
национальной гордости, особенно участившиеся, когда Сталин поднял тост "за
русский народ". Однако почему-то именно Костя Зародов с его все
усиливавшейся мрачноватой гордыней стал со временем Константином Ивановичем
Зародовым, главным редактором самой реакционной газеты "Советская Россия", а
затем членом ЦК КПСС и шеф-редактором международного коммунистического
журнала "Проблемы мира и социализма", лидером и теоретиком "твердой линии" в
мировом коммунистическом движении. Его принимает Л. Брежнев, о чем
сообщается в специальном коммюнике, для сведения французской, итальянской и
других "пошатнувшихся" компартий. На него с надеждой глядят адепты "великой
и неделимой" советской России как на "твердую руку", которая сменит
полуживых лидеров.
"Национализм всегда приводит к тирании", — Н. Бердяев предвидел и это.
А началось так безобидно и даже весело: "Я р-русский весь! Меня родила
Вологда..."
Когда давняя зародовская тема заполонила "комсомольский корабль"
доверху (и Запад облаяли, который-де "задыхается от избытка ненависти", и
корень всех бед отыскали: "мещанство оторвалось от национальной почвы"),
Москва тревожно заговорила о "дозволенном советском славянофильстве".
"Дозволили бить своих, чтоб чужие боялись", — невесело шутили в Союзе
писателей, откуда, у всех на памяти, выносили почему-то помиравших один за
другим "безродных космополитов".
Шутки замерли у всех на устах, когда смысл комсомольско-нутряного, от
земли, напора разъяснила статья кандидата исторических наук С. Семанова.
Оказалось, по С. Семанову, подлинная и благородная революция в СССР
произошла в... 1937 году, когда цвет русской науки и культуры был перерезан.
"Теперь ясно, что в деле борьбы с разрушителями и нигилистами перелом
произошел в середине 30-х годов, — сообщил он... — именно после принятия
нашей Конституции (она была принята 5 декабря 1936 года. — Г.С.) ...
возникло всеобщее равенство граждан перед законом". "Эти перемены оказали
самое благотворное влияние на развитие нашей культуры".
"Новый мир" А. Твардовского более не существовал.
Самиздат нокаутировал "истинно-русского" Семанова без промедлений203.
Напомнил ему, что именно в 30-х "благотворных" годах была уничтожена не
только советская культура, но и та, о которой Семанов будто бы печется.
"Храм Христа Спасителя в Москве разрушен не в первые годы революции.
Его спокойно, по плану, утвержденному Сталиным, снесли в тех самых
благословенных 30-х годах. И храм Спаса-на-бору (XIV в., с перестройками XVI
в.) внутри Московского Кремля, и Чудов, и Вознесенский монастыри (XIV-- XV
вв.) там же, и Красное крыльцо Грановитой палаты — все это было снесено
тогда же, с благословения или по прямому указанию Сталина. При этом на месте
Вознесенского монастыря был построен никому не нужный Кремлевский театр
бездарной архитектуры".
Как же может С. Семанов, "ученый-историк", из солоухинской когорты
"защитников памятников старины", датировать начало расцвета русской культуры
1937 годом?
"А вот может, — гневно продолжал автор самиздатской статьи, — и тем с
головой выдает себя. Ибо, в сущности, нет ему дела ни до русского народа, ни
до русской литературы, а важна и дорога ему идея русской
великодержавности... Семанов, Чалмаев и прочие "неославянофилы" имеют полное
основание питать признательность к Сталину... В ту пору великодержавный
шовинизм был объявлен Сталиным единственной и незыблемо верной ("вечные
ценности") коммунистической идеологией, а всякое несогласие с ним --
антикоммунизмом, антисоветчиной... И, по мановению пальца законодателя...
черносотенцы, не имея иной возможности защищать свои взгляды, с
удовольствием устремляются внутрь господствующей идеологии, уютно
устраиваются в ней и с течением времени ее перерабатывают".
Такого срывания с себя "коммунистических одежд" не вынесли руководители
ЦК партии Суслов, Демичев и романовы. Прикрывая ладошками "срамные места"
доктрины, обнаженные семановыми-- чалмаевыми и самиздатом, они приказали
приспустить на "комсомольском судне" государственный флаг великодержавия...
Выпороли "козла отпущения" — редактора.
Однако тот же флаг продолжал реять над многими государственными
издательствами, в частности над Военным и "Московским рабочим",
публиковавшими одну за другой открыто погромные книги Ивана Шевцова. Над
сереньким Домом АПН, который без устали громил Пражскую весну ("Чехи сами во
всем виноваты").
Затрепетал стяг шовинизма и над клубом "Родина", занятым будто бы
защитой памятников старины. Он расположился на Петровке, в глубине двора,
этот клуб, неподалеку от Петровки, 38, Управления городской милиции; так
сказать, под охраной властей. Здесь семановы в форме и без формы читали
научные доклады о "национальной почве", о засилье инородцев в русской
культуре, а Ленина величали не иначе, как Бланком, по фамилии одного из его
дедушек иудейского вероисповедания. Само собой подразумевалось, что русские
люди в русских бедах не виноваты...
Ах, как топали ногами на писательницу Мариетту Шагинян, которая
раскопала в архивах существование дедушки Бланка! Сколько неповинных
архивариусов, говорят, погнали с работы!
Гордость русской революции — и вдруг "на четвертушку" или даже пусть
"на осьмушку" — Бланк!
Государственный флаг великодержавия полоскался не только над
издательствами и клубом "Родина". "Истинно русская" "прививка" семановых--
чалмаевых порой принималась и давала неожиданные плоды. Впрочем, плоды эти
ожидались и выращивались исподволь. Иначе зачем бы огород городить!..
Диссидент и лагерник В. Осипов, объявивший позднее, что в лагере он
пересмотрел свои взгляды на Джугашвили, возродившего русский национальный
дух, взыскующий правды В. Осипов позвал всех: на вече! "Продолжить
путеводную линию славянофилов и Достоевского".
Он начал выпускать в Подмосковье, где жил, как бывший зэк-антисоветчик,
под надзором, "русский патриотический журнал "Вече".
Как мы знаем, самиздатовский журнал "Бумеранг" — того же В. Осипова --
был задушен без промедлений, как и "Синтаксис" и "Феникс". За "Хроникой
текущих событий" охотился целый отдел КГБ, во всеоружии самоновейшей
техники, вплоть до "лазерного" подслушивания; истратили сотни тысяч рублей,
пока "злодеев" не изловили.
"Вече" выходило, начиная с 19 января 1971 года, три года подряд.
Практически открыто. В. Осипов сообщил свой домашний адрес, чтобы слали
рукописи.
ГБ была убеждена, конечно, что В. Осипов у них в кармане. Семь лет
лагерей за плечами. Статус "поднадзорного". Парень на короткой сворке. Пусть
экспериментирует, коль он "пересмотрел свой взгляд на Джугашвили",
возродившего русский дух.
И В. Осипову дозволяют славить государство. Поскольку, по В. Осипову,
"власть от Бога". Ругать, устами А. С. Хомякова, одного из основателей
славянофильства, "гнилой Запад": "Европеец, вечно толкующий о человечестве,
никогда не доходит вполне до человека". Даже полемизировать с Лениным, не
называя его: "Австрия была жандармом Европы, а не Россия". А уж плюнуть в
сторону "Нового мира", как говорится, сам Бог велел: "...успех "Нового мира"
был временным, не оставил вечных следов. В. Быков, В. Семин, В. Войнович, Ф.
Искандер, Б. Можаев не спасли положения...". Тем более, выразить свое
недовольство А. Солженицыным, который, оказывается, в "Августе
четырнадцатого" унизил царских генералов. "С первого же сражения мелькают
русские генеральские знаки, как метки непригодности, и чем выше, тем
безнадежней, и почти не на ком остановить автору благодарного взгляда".
И ведь как хорошо устроилось! Не в казенном органе, не в каком-либо
кочетовском "Октябре" или софроновском "Огоньке", а в диссидентском "Вече",
которое размножают даже школьники по ночам (самиздат!), сказано, что
кампания борьбы с космополитами была крайне важна для "раскрытия призвания
России"; а провалили ее лишь потому, что "И. В. Сталин поручил борьбу с
космополитизмом интеллигенции интеллигенции же...".
Не в утопленной официозной "Молодой гвардии" (заставь дураков Богу
молиться, они себе и лоб расшибут!), не в органах ЦК партии — "Коммунисте"
или "Партийной жизни", которые молодежь и в руки не берет, а в диссидентском
"Вече" гневаются, что "в Большой Советской Энциклопедии нет даже упоминания
об одном из крупнейших идеологов славянофильства К. Н. Леонтьеве",
убежденном, что "Россию надо подморозить..."
Ведь и в самом деле надо...
За такое можно смотреть сквозь пальцы даже на восславление, в трех
номерах "Вече", покорителя Средней Азии царского генерала Скобелева.
И смотрели, сквозь пальцы, да вот беда — среднеазиаты поднялись на
дыбы. Вначале прислали в "Вече" недоуменное письмо. "Вече" ответило им со
всем своим великолепным — и дозволенным — великорусским хамством и
презрением к инородцам: "Независимо от того, нравится нам это или нет, в
отношениях между народами господствует закон силы, а не некая абстрактная
справедливость".
А как же идея "дружбы народов"? И добровольного единства Союза
Советских социалистических республик?.. В московские журналы стали приходить
яростные всхлипы "номенклатурных" среднеазиатов, которых "Вече" поставило в
дурацкое положение. Они — о вечной дружбе, а им — о силе... Всхлипы не
печатали: журнала "Вече" не существует. Это как бы невидимка.
Печатать — не печатали, но, как водится, отправляли в ЦК партии.
А тут уж В. Осипов и вовсе нарушил "правила игры". Можно сказать, даже
обеспамятовал. Обозвал секретарей ЦК партии, выпоровших редакцию "Молодой
гвардии", вельможами: "Едва русские патриоты подали голос в официальном
органе, как прозвучало вельможное "Пора кончать с русофильством!.."
ГБ тут же прекратила неудавшийся эксперимент. Начались у забывшегося
зэка-вольноотпущенника обыски. Принялись готовить процесс и вскоре припаяли
несчастному упрямцу второй срок.
Новый осиповский "бумеранг" вернулся к ним самим да ударил опекунов по
голове. Досадно!.. Последний номер "Вече" был выше всех похвал, его в
экстазе цитировали и в клубе "Родина": "...Так уместно ли говорить о русском
великодержавном шовинизме (подчеркнуто в рукописи "Вече". — Г.С.)? Полноте,
русский ли он? Кто был его носителем? Насквозь пропитанный немцами
бюрократический аппарат послепетровской эпохи? Джугашвили и Дзержинский? Не
правильно ли называть его просто великодержавным? Или еще лучше --
безликодержавным? Пусть же остальные горячие головы из украинцев, прибалтов,
грузин и казахов, в слепоте своей понапрасну гневающиеся на Россию, получше
присмотрятся к своим обидчикам — Россия ли их породила"209.
Все так хорошо устроилось, лучше не придумаешь, и вот — на тебе!.. Кто
теперь такое скажет? Кроме шолоховской ростовской роты...
III. В ШАПОЧКЕ, ВЫВЕРНУТОЙ НАИЗНАНКУ...
"...польский поход был первым походом не русского, а советского
империализма. Покорными и многонациональными войсками командовали: русский
Тухачевский, грузин Сталин, венгр Бела Кун, калмык Ока Городовиков, еврей
Якир, а за их спиной стояли русский Ленин, поляки Дзержинский и Мархлевский,
евреи Троцкий, Каменев и Зиновьев"210.
После выхода третьего номера "Континента", в котором прослеживалось
"черное родословие сынов израилевых в наши дни", от Соломона к Болотину, я,
по правде говоря, решил, что главный редактор В. Максимов практически
осуществляет принцип свободы слова... Что ж, каждый имеет право на
собственное мнение, в том числе и автор тусклого рассказа "Мой консультант
Болотин" А. Суконик, выехавший из СССР от "черного родословия сынов
израилевых" — по израильскому вызову.
Я ждал примечания. От редакции "Континента", которая заявит, как это
водится, что "она не разделяет..." И оно появилось, примечание.
Редакционное. Ответственное. В другом номере. И совсем по другому поводу --
в ответ на статью известного польского журналиста Юлиуша Мерошевского,
объяснившего, почему поляки боятся русского империализма. Вы с ним только
что и познакомились, с примечанием: взгляды свои редакция прокламировала
открыто. Выразив их, как видели, нужным подбором фактов, когда, скажем, для
торжества идеи поляков Дзержинского и Мархлевского (поляки сами себя били!),
вкупе с прочими "инородцами", вытолкали в передний ряд, и, допустим, истинно
русских песенных героев революции ("...Веди ж, Буденный, нас смелее в бой...
Ведь с нами Ворошилов — первый красный офицер..."), русских песенных героев
как-то "запамятовали", хотя именно конный корпус Буденного расписал все свои
брички лозунгом "Даешь Варшаву!" "Запамятовали" и других героев — истинно
русских.
Впрочем, спорить на эту тему унизительно. Как-то неловко объяснять
"идеологам", что и поляки, и евреи, и калмыки и прочие нерусские "по крови"
военачальники выступали в поход не как представители собственных "малых"
народов, с которыми порывали порой демонстративно, а как деятели русской
революции.
Только так их и воспринимали полвека и Восток, и Запад, кроме некоторых
поверженных в боях "конногвардейцев его величества", которые остановились в
своем осмыслении происходящего на уровне трактирного анекдота: "Чай
Высоцкого, сахар Бродского, Россия — Троцкого..."
Перечислив всех дзержинских и мархлевских, диссидентский журнал, по
праву "старшего брата", завершает поучением: "Так что, как видим, уже сама
авторская посылка ("мы боимся русского империализма". — Ю.М.) таит в себе
принципиальный изъян. Ибо смешивать русский империализм панславистского
характера прошлого столетия и тотальный, ставящий себе целью мировое
господство империализм советский, значит невольно подменять понятия..."
Насколько, в самом деле, легче было расставаться с жизнью польским
повстанцам: их загоняли в сибирские рудники, стреляли и вешали "братья по
крови"! Насколько охотней умирали горцы от славянской шрапнели генерала
Паскевича, а среднеазиаты — от штыковых атак "орлов" генерала Скобелева,
впрочем, как и калмыки и киргизы-пугачевцы — от руки суворовских
чудо-богатырей; насколько все было иначе, поскольку их "замирял" не
советский тотальный, а — "русский империализм панславистского характера..."
Виленский губернатор, говорят, сам литовцев порол. Розги в ведре мочил.
По-отечески... Если б чехам такое счастье!..
...И все же, конечно, она существует, некоторая разница между "русским
империализмом панславистского характера" и тотальным советским. Правда,
одна-единственная. "Панславистский" наступал пешим строем. Артиллерия, обозы
— конной тягой. Доскрипи-ка на телеге до Африки! До Вьетнама!..
Украина (Азов, Крым), Молдавия-Валахия, Ливония, киргизский город
Верный — цели самые "дальноконные". Словечко это Ивана Грозного. Он скорбел
душой, отец наш, что не вся земля под его копытами. Недостижим отгороженный
Памиром Индостан и прочие "за морями, за долами" фантастические земли из
русских сказок.
Дарданеллы и те остались голубой мечтой Империи.
Ныне — другие возможности. Транспортный самолет "Антонов-22",
взлетевший под Москвой, в тот же день выгружает ракеты, танки, солдат в
любом конце земли.
Словом, хорошо ли подменять понятия? Опорочивать русский империализм
панславистского характера с его идиллически-деревенским тележным скрипом...
Едва вышел "Континент", открывший, что не русские, а, главным образом,
сами поляки (влюбе с прочими "инородцами") брали Варшаву, как на всех
остальных континентах развели руками.
Позвольте! А убийство поляков в Катыни? А предательство Варшавского
восстания в 1943 году? А Никита Хрущев, примчавшийся в Польшу в 1956 году,
чтобы унять рабочие волнения?
Все Дзержинские-- Мархлевские давным-давно истлели! В большинстве своем
с пулей в затылке...
Конфуз был велик: в следующем номере "Континента" появилась передовая,
подписанная всей редколлегией и авторским "костяком" журнала:
"...мы — русские интеллигенты, с чувством горечи и покаяния обязаны
взять на себя вину за все тяжкие грехи, совершенные именем России по
отношению к Польше... все это несмываемые меты нашей общенациональной вины
(выделено в передовой. — Г.С.), загладить которую — наш исторический долг
и обязанность".
Горечь и покаяние были столь глубоки, что в очередном, шестом, номере к
покаявшимся присоединился и Александр Солженицын:
"...Мы с вами знаем, что коммунизм не есть чье-либо национальное
изобретение, но — органическая гангрена, заливающая все человечество...
Наученные муками, не дадим нашим национальным болям превзойти сознание
нашего единства!"
Итак, была допущена грубая ошибка. Она исправлена. Более ничто не
помутит сознания...
Увы! В том же самом номере национального прозрения (с него, по
заявлению В. Максимова, и начался по сути настоящий "Континент") журнал
сердито корит на этот раз уже не единокровных поляков, а единокровных
братьев.
Подумать только, чего захотели "братья по крови": полной -украинцев,
опубликовавших здесь "Хронику украинского сопротивления" независимости
Украины! Да еще сетуют на то, что все деятели русского движения
сопротивления "деликатно этот вопрос обходили..." И даже те, кто "с
развязанными руками находится на Западе".
"Континент" выговаривает украинцам, едва сдерживая праведный гнев
старшего брата: "...необходимо избрать совсем иную тональность разговора".
Не вступать "в многовековые распри". "В это трагическое время, когда все,
весь мир оказался перед смертельной угрозой..." и т.д. и пр. "Протянем же
друг другу руку". Будем "искать путей" к единству.
А о праве Украины на независимость — ни слова. Даже в эмигрантских,
паутинного веса, прожектах...
Третьего решения нет. Либо борьба за права человека. Либо — "единая и
неделимая...", в которой "свободным" республикам разрешается пристраивать
рядышком с флагом Державы еще и свой, декоративный.
Александр Солженицын разъясняет недвусмысленно. В том же обращении о
национальных болях, которым хорошо бы не дать "превзойти сознание".
"Беспечной и безграмотной подменой слова "советский" на слово "русский"
еще и сегодня относят преступления и новые замыслы мирового коммунизма к
народу, пострадавшему от коммунизма раньше всех, дольше всех и, вместе со
своими тесными братьями по горю, народами СССР, потерявшему от насилия
шестьдесят шесть миллионов человек!"
"Тесные братья", как очевидно, здесь для счета. Мысль о другом. Не
называйте, Бога ради, советских — русскими. Русские-то тут при чем? От
"мирового коммунизма" (по официозно-советской интерпретации "от мирового
сионизма и империализма") кто пострадал "раньше всех, дольше всех..."?
Тут-то и обнаружилось: на "Континенте" та же самая великорусская
советская шапочка, только вывернутая наизнанку?..
Я считал глубоко аморальным постоянное взвешивание идеологами
"Континента" на своих ладонях, чья беда тяжелее, чья боль глубже, а потери
— невосполнимее. Кто выстрадал свою независимость, а кому — ни-ни!
Достаточно пообещать братскую руку...
Крымско-татарский народ, уничтоженный только при транспортировке
наполовину (погибло 48%), а затем лишенный родины, пострадал как народ
менее?
Крошечному кавказскому народу — месхам, выбитому и развеянному по
Сибири и казахским степям, — легче?
Около сорока лет воевали за свою независимость курды. Сталин их
высылал, как крымских татар. Брежнев снабжал оружием, а затем, когда
выяснилось, что их горные районы нефтеносны, — предал. Уступил Ираку,
который вырезает курдов целыми селениями.
Преданные всеми курды страдали как народ меньше? Не столь долго и не
столь глубоко?
Не усмехнулся бы и тут великий Орвелл, услышь он, что все народы равны,
но некоторые равнее других.
Забыли снять шапочку, господа идеологи? С изнанки она столь же
непривлекательна.
Приезд на Запад Виктора Некрасова и Андрея Амальрика, освобождение
Владимира Буковского и других героев сопротивления, бескомпромиссных
противников национализма, привели, в конце концов, к полному развенчанию на
Западе кровавых миражей великорусского "первородства", и парадоксальной
смычки на журнальных страницах его противоположных направлений.
И Андрей Сахаров, и Виктор Некрасов, и Андрей Амальрик, и Владимир
Буковский уже оказали, не могли не оказать, своего влияния... В номере
девятом "Континента" и Татьяна Ходорович, человек глубоко религиозный, и ее
оппонент Леонид Плющ, оставшийся марксистом, с одинаковым отвращением
относятся к "этической" установке советской Москвы: убийству в человеке
человеческого...
"...Это — моральное растление народа, ибо постоянная, грубая,
беззаконная и безудержная брань именем большинства в адрес национального или
интеллектуального меньшинства, лишенного возможности защищаться, неизбежно
ведет к ожесточению и нравственной деградации общества".
Я почти физически ощущал, с каким трудом делал свои первые шаги
"Континент", вытягивая ноги из засасывающих липких трясин вековой идеологии,
подновленной лишь на словах: "первый среди равных..." С каким трудом
разрушал стены духовной тюрьмы, которую почти каждый из советских
эмигрантов, не ведая о том, унес с собой. В себе.
Я верил в будущее "Континента", хотя, право, была невыносима грация
гоголевского Собакевича, с которой журнал двинулся в путь. Наступит
брату-славянину на ногу, начинает извиняться, а в это время еще двоим ноги
отдавит.
Заслуживала ли "походка Собакевича" столь пристального рассмотрения?
Заслуживала! Хотя, казалось бы, на первый взгляд, все это буря в
стакане воды. Даже не в стакане, а в бумажном стаканчике.
К этой буре чутко прислушивалась думающая Россия, отравленная всеми
социальными ядами.
Направленность современного националистического психоза
"истинно-русских" в СССР замечена и на Западе. Еще в 1972 году главный
редактор "Вестника РСХД" Никита Струве писал: "...Национальное самосознание
необходимо для возрождения, но всякое соскальзывание на национализм, а тем
более, — шовинизм грозит горшей бедой: на этой почве возможна (и даже
намечается уже) смычка с государственным аппаратом. Национал-большевизм --
одна из самых грозных опасностей завтрашнего дня".
Русского человека во всех национальных республиках связывали с Москвой.
С неволей. С дороговизной. С бесхлебьем: у национализма свои просеки и точки
отсчета...
Офицер пограничных войск, старый врач, проживший в Средней Азии почти
всю жизнь, подробно рассказал мне, как менялось отношение к русским.
Чем была некогда русская погранзастава для дальнего аула? Спасением.
Там был врач. И молодые ребята, которые мчались на помощь в случае горных
обвалов или наводнений. Тем более при появлении из-за кордона охотников до
чужих отар...
Бесчисленны гримасы русификации и — недоверия к нерусским. Кто о них
не знает?! Недоверие к националам принимало порой такие формы, что даже меня
оторопь брала, хоть чего не приходилось видеть.
Представьте себе длинный и узкий коридор из колючей проволоки, ржавой,
красной. Оплетенный "колючкой" и сверху. Нечто вроде решетчатой "трубы" для
диких зверей на пути к цирковой арене, зарешеченной в свою очередь.
Такая "труба" из ржавой колючки тянулась от таджикского аула до
пограничной реки, откуда крестьяне испокон веку черпали воду. Приближаться к
реке жители аула могли только по "трубе". Внутри нее.
Чтоб не сбежали. Из родного аула.
Конвойный закон: "Шаг вправо, шаг влево..." здесь, как видим,
материализовали. Для облегчения.
— Иначе с ними нельзя, — сказал мне полковник, начальник отряда. --
Как волка ни корми... Тут был случай...
Республики осознали "волчье" отношение. Ненависть к чужим клокотала и
там, где ее никогда не было.
Никто не сомневался в чистоте помыслов авторов "Континента" --
диссидента. Одного хотелось бы: чтоб додумывали они свои мысли до конца.
Бесстрашно. Не позволяли "национальной боли превзойти сознание..." Не роняли
бы вдруг фразы, которые подхватывает ненависть во всех углах земли.
Особенно фразы Александра Солженицына — на воле, в Цюрихе,
утверждавшего, что великий народ привели к революции "инородцы", а также
всякие полукровки и "четвертушки".
"Они! Они!..-- саркастически замечал в подобных "диспутах" Степан
Злобин. — Во все века — от рюриковичей до кагановичей, а сами мы,
народ-богоборец, за свою судьбу не в ответе, словно псих со справкой..."
Будто не Солженицыным, а Шолоховым написана "Справка", завершающая
книгу "Ленин в Цюрихе". Как и Михаил Шолохов в свое время требовал во гневе
раскрыть псевдонимы — в помянутой ранее погромной статье "Под опущенным
забралом", — в солженицинской "Справке" скрупулезно раскрываются псевдонимы
врагов отечества, в данном случае "революционеров и смежных лиц":
"...Зиновьев (Апфельбаум)... Каменев (Розенфельд)..."; а ежели псевдонима
нет, непременно добавляется: "поляк", "поляк из России", "эстонец из
Таллина", "дочь генерала (украинца) и финской крестьянки"; и т. д. и т. п.
Инородцы... Полукровки... "Четвертушки"...
"Не он?" Видно, каждый из нас создал в своем воображении своего
Солженицына, рыцаря без страха и упрека.
Куда бы ни завели Александра Солженицына националистические тропы,
Солженицын бессмертный отомстил за другого, смертного Солженицына, сторицей.
Вбил советскому режиму в могилу осиновый кол.
Он останется с Россией, куда бы ни завели его отчаяние, бессилие, боль,
которые нетрудно понять.
Жаль, бесконечно жаль ту молодежь в России, стремление которой
противостоять произволу привело ее к государственным "неославянофильским"
приманкам.
"Национализм так же разлагает нацию, как эгоизм — личность", — как же
не сумели мы внушить ей хотя бы этого давнего прозрения Владимира Соловьева,
крупнейшего философа России?
И "Молодая гвардия", и АПН, и тюремщики внесли свою лепту. Кого не
смогли устрашить или купить, попытались, как видим, обмануть, подсунув под
видом гуманного, уважающего-де все народы "неославянофильства" звериный
государственный шовинизм "нового класса"*.
11. НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ
СОПРОТИВЛЕНИЯ. ДЕТИ САМИЗДАТА
ОКОНЧАНИЕ
Пока советские кадровики и Клуб "Родина" разделяли жителей России, в
том числе молодых диссидентов, на истинно русских, полукровок и инородцев,
они, вовсе не думая об этих расистских игрищах, совершили подвиг, потрясший
граждан социалистического государства. Вышли на Красную площадь, в защиту
распятой Чехословакии. Спасли честь русской интеллигенции.
Это была первая в России — после 1927 года — политическая
демонстрация протеста. За сорок лет первая, не запланированная райкомами
КПСС.
Большая часть молодежи не попала в капкан национализма.
Судебный процесс над Павлом Литвиновым и его друзьями, поднявшими 25
августа 1968 года лозунги "За нашу и вашу свободу", "Свободу Чехословакии" и
пр., широко известен. Поэтесса Наталья Горбаневская, прикатившая на "лобное
место" своего ребенка в коляске — акт в России безумно храбрый, --
подготовила и передала на Запад книгу "Полдень" — стенограмму нового
террористического процесса над инакомыслием.
Несколько лет назад в Москве меня попросили взять секретарем молодого
прозаика, которого власти хотят выслать как тунеядца. "Владимир Буковский",
— записал я на календаре неизвестное мне имя. Однако секретарь Союза
писателей генерал В. Ильин, повертев в руках поданную ему на подпись бумагу,
метнул на меня быстрый взгляд. "Писатель имеет право на секретаря, если
зарабатывает более трехсот рублей в месяц, — произнес он скороговоркой и
поднялся. — Представите справку?"
Я был уже много лет опальным и такой справки представить не мог.
Генерал Госбезопасности знал это...
Я набросал дома на листочке фамилии писателей "состоятельных" и вместе
с тем готовых к риску. Увы, их можно было пересчитать по пальцам.
Наконец место Владимиру Буковскому удалось совместными усилиями
отыскать.
Место отыскали, а защитить Володю Буковского не смогли...
Теперь Владимир Буковский, к всеобщей радости, на свободе, и он сам, в
своих новых книгах, рассказал, как удалось ему сорвать дьявольский план всех
этих снежневских-- морозовых-- лунцев, организаторов психтюрем для
инакомыслящих.
Благодаря Володе остались жить и Плющ, и Горбаневская, а скольких
миновала страшная чаша сия?!
А. Краснов-Левитин, трижды заключенный за религиозные убеждения в
лагеря, писал, что Володя Буковский "отдает всю жизнь борьбе за правду,
помощи страдающим людям, и в этом смысле он, неверующий, в тысячу раз ближе
к Христу, чем сотни так называемых "христиан", христианство которых
заключается лишь в том, что они обивают церковные пороги. И я, христианин,
открыто заявляю, что преклоняюсь перед неверующим Буковским, перед сияющим
подвигом его жизни".
Брошюра В. Буковского "Я успел сделать слишком мало", которая содержит
и его выступление на суде, — самая дерзкая публицистика сопротивления. Хотя
прокурор требовал максимального наказания, которое грозило Владимиру
Буковскому, заболевшему в лагерях, — смерти, он не остановился перед тем,
чтобы бросить в лицо своим палачам:
— ...сколько бы мне ни пришлось пробыть в заключении, я никогда не
откажусь от своих убеждений... Буду бороться за законность и справедливость.
И сожалею я только о том, что за этот короткий срок — 1 год 2 месяца и
3 дня, которые я пробыл на свободе, — я успел сделать для этого слишком
мало".
...Привлечь внимание мира к советским психтюрьмам Володе Буковскому
помогало несколько человек. Среди них Виктор Файнберг, который передавал ему
из тюремной психбольницы копии медицинских документов.
Виктор Файнберг был единственным участником демонстрации на Красной
площади, которого не судили. Во время ареста его так избили, крича:
"Жидовская морда!", что его нельзя было показывать судьям. У него был
расплющен ударом ноги в подкованном армейском ботинке нос, вместо бровей --
кровавые раны... Коль нельзя судить, ясное дело: психушка...
В психтюрьме в знак протеста Виктор Файнберг голодал сто двенадцать
дней. Его связывали мокрой простыней и насильственно кормили, всовывая
резиновый шланг не в рот, а в ноздрю, чтобы было болезненней.
Три года продолжалась битва за его освобождение. Через три года, когда
в борьбу за Виктора Файнберга включился академик Сахаров, а затем и весь
мир, КГБ решил выпустить Виктора. Если он будет помалкивать, естественно...
Виктора доставили под конвоем в институт Сербского; врачи, под белыми
халатами которых угадывались погоны, перелистывая бумаги "излеченного",
спросили его с утвердительной интонацией, чтоб понял, какого ответа от него
ждут: он, конечно, не разделяет своих прежних заблуждений, ведь со времени
событий в Чехословакии три года прошло?
Худенький, невысокий, в чем душа держится Виктор Файнберг понял, что
погиб. Лгать он не умел. Совершенно. Ответил, тяжко вздохнув, внутренне
прощаясь со свободой: "Со времени чешских событий действительно прошло
только три года. А со времени подавления венгерского восстания двенадцать
лет. А со дня вторжения Николая I в Молдавию и Валахию сто двенадцать лет.
Но от этого все эти вторжения не перестали быть разбоем и оккупацией..."
Виктора было приказано упрятать в самую глухую психушку и "погасить
личность"...
Широко известен в России сей медицинский термин. Это было кровной
заботой социалистического государства — гасить личность.
Шигалев из "Бесов" Федора Достоевского перестал быть литературным
вымыслом. Он оказался русской действительностью. Девять десятых народа, по
Шигалеву, "должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо...
Я за Шигалева!.. Мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному
знаменателю, полное равенство".
Виктор остался жить только потому, что его полюбила женщина-психиатр, к
которой его доставили как опасного и неизлечимого больного. Позднее она
стала женой Виктора.
Виктор и наладил дополнительный "транспорт" документов-экспертиз,
взволновавший весь мир. Кроме разве что Всемирного конгресса психиатров,
который решил... "не вмешиваться в политику..."
Я говорю об этом без страха за судьбу молодоженов: и Виктор, и его жена
ныне вне пределов Советского Союза, я был счастлив увидеть Виктора на пороге
своей эмигрантской квартиры.
Владимир Буковский и Виктор Файнберг своим героизмом, сердечностью,
обаянием, покорявшими даже конвойных солдат, которые передавали "на волю" их
пакеты с медицинскими "экспертизами", открыли собой целый поток
документальной литературы, — в эти годы она окончательно вытеснила
поблекшую прозу профессиональных литераторов.
Семидесятые годы — время документов. Протоколов, открытых писем,
стенограмм — фактов, изобличающих режим, идущий под красным флагом к
нацизму...
Думаю, самым философски глубоким и талантливым документом этих лет
являются "Дневники" Эдуарда Кузнецова, переброшенные им за колючую проволоку
мордовского лагеря.
Я приступаю к разговору о нем и его "Дневниках" с особым чувством: мы
все обязаны свободой ему и его друзьям, решившимся на безумный шаг. И евреи,
и русские, и немцы Поволжья. Почти миллион вырвавшихся из страны
"победившего социализма..." А уж писатели тем более. И я, и Виктор Некрасов,
и Владимир Максимов, и Александр Галич, и Андрей Синявский, отпущенный, как
он писал, "под сурдинку", вместе с евреями... И все, кто приедут после; кто
скажет о России свое, выстраданное, то, что в противном случае пропало бы.
Не каждый посмел бы писать в лагере, как Эдуард Кузнецов. И — отдавать в
печать, находясь в руках мордобийц. В карцере. Порой безвылазно.
Эдуарда Кузнецова и его друзей судили за попытку захвата самолета. За
надежду улететь их СССР.
Однако надежды этой у него не было.
Кузнецов знал, что их "повяжут на аэродроме". Для него лично, бывшего
зэка, участие в массовом рывке к границе — самоубийство, последний вскрик
затравленного...
Но где он, другой выход?..
"Когда нет легальных возможностей пробиться к человеческому
существованию, — пишет Э. Кузнецов, — узаконенное беззаконие может быть
взорвано только актом самозабвенного безумия... Он всегда взрыв отчаяния".
Эдуард Кузнецов заметил слежку, он уж твердо знал, что будет далее. И
— не отступил от "провального" замысла. "Захват самолета — или одно лишь
покушение на таковое, если оно не останется тайной — не только великолепный
пинок в мозолистую совесть кремлевских демагогов, публично отрицающих сам
факт эмиграционной проблемы, но и шанс на свободу для многих тысяч людей".
Так он утверждал в спорах с друзьями. И — остался верен себе...
Они кинулись на колючую проволоку, эти ребята, и — остались на ней
висеть, как пехотинцы, напоровшиеся на кинжальный огонь пулеметов... Сколько
раз я видел на войне такое! Под Москвой, у Старой Руссы. По спинам павших
прошли остальные.
Об этом его книга. Эпитеты, вроде "мозолистая совесть", "горчичное
зерно отстраненности..." (о позиции адвоката), лаконичные портретные
характеристики, умение воспроизводить все виды сленга, от
казенно-начальственного пустословия до "блатной музыки" ("Откинулся я от
хозяина, выпуливаюсь на свободку..."), надеюсь, дают представление об этой
глубокой, ироничной, афористичной прозе.
Тем не менее ее встретили подчас гримасой неодобрения...
Еще бы! Для русских расистов Эдуард Кузнецов — еврей. Для израильских
националистов — русский. Какие только усилия я не предпринимал, с какими
только чиновниками не разговаривал, спорил, ругался, его "Дневники", по
крайней мере до приезда в Израиль Сильвы Залмансон, так и не были переведены
на иврит.
В русской эмигрантской прессе, в свою очередь, обличения Э. Кузнецова
воспринимались как антирусские выпады.
Нет, националистам он не угодил. Он разделывается с ними походя:
"Пещерная боязнь чужого и вражда к нему, как к олицетворению
непонятного и, следовательно, потенциально-враждебного? — Конечно!
Экстраполяция на чужого всего в себе мерзкого? — Само собой! Самый
доступный способ самоутверждения? — Да" (выделено мною. — Г.С.).
Эдуард Кузнецов, как и Андрей Амальрик и Валентин Мороз, сумел
подняться к вершинам философского осмысления происходящего:
"...Если российский пролетариат венчает, по заверению Ленина, мировую
историю, то руки без мозолей и очки под шляпой презираются узаконенно. Но
главное — неприятие личности, не умещающейся ни в общежитии, ни даже в
алюминиевых чертогах будущего..."
Страшная философская парабола — от Чернышевского до Эдуарда Кузнецова
и его друзей по беде, — увы, выверенно точна...
...Как и Амальрик, Кузнецов свидетельствует о деидеологизации режима.
Он непрерывно возвращается к этой теме, чреватой, может быть, гибельными
последствиями и для Востока, и для Запада. Как футуролог он понимает, что
Кремлю "одним подновлением старых идолов не обойтись. Нужен взрыв
патриотизма, длительный накал страстей..."
Тут все сгодится: и колониальные...
