Александр Семенов. Неистовая ночь
страница №2
...в глазах инепринужденность поведения. Милая девочка Фанни стучит копытами, разносит
"Фанту" и бутерброды с колбасой на подносе... Шоу Машки называется "БОЕВЫЕ
ИСКУССТВА ШАО-ЛИНЯ" - странное название, да? - что, возможно, и послужило
причиной того, что в зал диссонансом просочилась куча людей посторонних, не
из нашей толпы: тут и квазиматрос - лох в тельнике, а также, под эгидой
тетеньки-заведующей, - пара орденоносых пенсионеров, ну и прочая пузатая
мелочь в виде юношей с синими кулаками и с лицами, не омраченными тенью
мысли.
Итак, публика... Впрочем, что же там говорит Машка?..
"Итак, публика... - говорит Машка, утирая пену с лица и сразу же теряя
сходство с Дедом Морозом. И бритву он успел куда-то деть. Скорбен ныне лик
его, и наглости - поубавилось. - Вам ли говорить, друзья мои, - молвит он,
простирая длани к первым рядам, - как важна для художника любовь
народная..."
"Да, да, - кивают в ответ друзья из первых рядов. - Давай, Маша! Знаем.
Любим мы тебя, Маша..."
"Подобно тому, как водка... - продолжает Машка (при слове "водка" в
рядах зрителей происходит движение, и лица кулачных юношей впервые озаряются
проблеском мысли). - Подобно тому, как водка сама по себе не может вызвать
ощущение кайфа..."
"Ну, это еще как сказать", - мычит из угла лох в тельнике.
Машка оживляется.
"Нет, нет, - говорит он, с этой минуты обращаясь как бы исключительно к
лоху. - Водка, друг мой, да и вообще спиртное, сама по себе кайфа, повторяю,
вызвать не способна. А почему? А потому. Пьющий водку получает кайф только
от общения! И даже пьющий в одиночку, в темную, - и тот в процессе пития
непременно вынужден изображать себе общение, собеседника. Водка ценна тем,
что снимает условности, преграды в общении, в контакте между людьми, и
облегчает получение кайфа от общения. Киряющий же тупо, без собеседника,
даже мнимого, - тот человек, напротив, не просто не получает этого самого
кайфа, а он просто-напросто жалок! Он жалок, он подобен размазанному по
стеклу насекомому, он болен, вял и неприятен сам себе, он мрачно отрубается,
он едет в ригу и у него нет будущего... Итак, что я хочу сказать? Я хочу
сказать, что всякий художник, творец - подобен пьющему водку. Ему
необходимо, жизненно необходимо общение! Необходима обратная связь, отдача и
любовь, и понимание. А без этого он болен. Он болен, и у него нет
будущего..."
Машка аж вспотел в своей боевой чешуе, но улыбался победительно, и
глаза его разъезжались от радости. В зале слышались смешки. Лох, видимо,
неудовлетворенный пируэтом Машкиной мысли, лишь крякал в своем углу, а
вскорости куда-то смылся - может, похмеляться.
"Машка, ты б для начала что-нибудь рассказал народу о себе-то, а?" -
высказал пожелание кто-то из публики, кажется, Шина.
"Ну... что о себе? - удивился Машка. - Что о себе говорить?"
"Ну, что-нибудь".
"Не понял".
"Ну, по анкете что-нибудь".
"А-а... по анкете... Ну, что по анкете?.. Возраст - критический, рост -
не знаю, голос - сопрано (вру) - контрабаритон... Зовут меня на самом деле
Саша, а не Маша, фамилия моя - БОгаев, а не БУгаев, как тоже почему-то
думают многие, а между тем тут разница большая, потому что Бугаев, как
известно, происходит от слова "бугай", то есть "бык", а Богаев - от слов
"Бог" и "Ева"... Еще вопросы будут?"
"Как вы оцениваете ваш стиль?"
"Стиль зависит от запаса красок, которые даны внешне, как говорят
научные работники, и объективно".
"Ну, а в каких рамках ты поешь?"
"В рамках поют канарейки", - отвечал Машка под смех.
"На эстраду не хочешь?"
"Петь "Кисель в иллюминаторе", "Миллион пьяных рож"? Увольте".
"Молодой человек! - Поднялся один из пенсионеров. - Вы хотя бы
чувствуете какую-нибудь ответственность перед публикой?"
"Публика... Да, это кладет на меня большую ответственность. Иногда даже
накладывает... Еще вопросы будут? Нет?.. Ну, так вот. Вообще-то, я собирался
поведать вам какую-то историю... Про одну нашу общую с вами знакомую... Ну,
вот, опять кто-то смеется... Откуда вы знаете, про кого я собираюсь? Ну,
ладно. А начну я, ежели позволите, немножечко издалека...
Дело в том, да будет вам известно, что едва ли не во всех городах и
населенных пунктах многоликой нашей отчизны обитает категория людей
особенных. Добрые самаритяне не очень-то обращают на них внимание, они
называют их так: бомжи, бичи, гопники etc... Однако, другая категория людей
особенных почему-то их не уважает очень и, хотя те, вроде, ничего плохого им
не делают, все время норовит лягнуть их побольней и кинуть пообидней. В
малых городах они ловили их раньше, как конквистадоры - наивных аборигенов,
в больших городах было малость повольготнее, но и тут творила свое черное
дело химия монополизма. По сути своей, и те, и другие - люди, обиженные
природой, разница в том, что если первые только об этом и говорят, то вторые
об этом как-то вообще даже не думают. Однако (зачем и весь базар), дело в
том, что, наряду с этими двумя достойными формациями, существует и третья. С
бомжами их роднит лишь то, что они тоже - "без определенного места
жительства". С ментами их не роднит ничего, кроме Адама или обезьяны. Это -
люди из системы.
Это странный, очарованный народ. Люди они сплошь и поперек разные,
однако, всех их роднит и примиряет любовь к искусству, к свободе и к милой
девочке Фанни.
Мотаются они автостопом по стране или сидят на нычке, хиппари они или
панкующая лимитежь, поклонники ли литургии, музыканты, поставившие жизнь на
рок-н-ролл, художники помоечных диванов, пехотинцы (ходоки за планом), поэты
андеграунда или же просто кайфовальщики - Господи, да всякий, кто способен
плакать не только по себе, да хавку свою презреть ради святого, а там уже не
важно, любишь ты Христа или Леннона, Роттена или Кришну! - всякий хороший
человек из системы мог прийти на флэт и найти для себя чай, хань, торчево
иль пристанище (на ночь, неделю или месяц, а коли приживешься, так хоть на
сколько хочешь) у милой девочки Фанни...
А кто же такая Фанни? А вот она кто такая.
Фанни впервые оказалась в столице... м-м... фиг знает, сколько лет
назад, без копья в кармане, с книжкой Керуака, с пачкой нот и туманной
перспективой Гнесинки. Она неплохо играла на фоно, но в Гнесинку так ни разу
и не сходила, а к родственникам своим московским даже никогда не дошла,
потому что сразу же заблудилась, попала на Арбат, где ее тут же сходу снял
некий юный кайфовальщик, динамивший прохожим мозги мастерскими гитарными
импровизациями на темы Баха и Вивальди...
А теперь, прежде чем продолжить рассказ про девочку Фанни, в виде
небольшой музыкальной паузы, я спою для вас одну военную песню..."
Малина засвистал на флейте Баховскую "Шутку", Машка смотался за кулисы
и появился вновь с гитарою в руке. Взял на пробу несколько аккордов в первой
позиции и объявил название...
Но не успели, как говорится, зазвенеть клинки, как отряд гвардейцев
кардинала... то есть - тьфу! - целое отделение милиции (полсотни бравых
городовых) вошло в зал... Не иначе, "а намедни Змей Горыныч прилетал,
телефонный провод чуть не оборвал"... Без Горыныча-стукача, понятно, не
обошлось (да впрочем, и не Горыныч вовсе, а вообще какой-то
Шишел-Мышел-Пернул-Вышел). Кто-то капнул, кто-то свистнул, прискакали
расторопы-мусора, тут и паучок в штатском, как из табакерки, возник и -
"Цокотуху (то бишь, тетеньку-заведующую) в уголок, в уголок"...
"Красная свитка!" - ахнула Таня.
Вечерело. Последние трассирующие лучи солнца добивали мертвую
бензиновую лужу. Где-то вдалеке с солидным, утробным звуком содрогнулся
гром. И точно - с севера густою, каменною лавой подымались тучи. Тяжко
вздохнул ветер.
На подоконнике открытого настежь окна в одиночестве сидел Ибрагим. Он с
трудом сохранял равновесие, и туловище его механически вращалось. Грусть
лежала на лице его складками бровей, и даже в спорадическом блуждании
полуулыбки казалось более инерции, нежели расположения души. На коленях
Ибрагим держал тарелку с дымящимся гороховым супом. Но - странно! - пар, что
подымался над тарелкой, вдруг, совсем как в LSD trip, то превращался,
кольцами свиваясь, в кудри каких-то черных ангелиц, крутобедрых и с
физиономиями, как у Поль Робсона (ангелицы вились вкруг него в тяжеловесном
бреющем полете и обмахивали его опахалами), а то вдруг обернулись кольца
змейками, как две капли воды смахивающими на гюрзу из последних фотографий
Жоржа Ордановского, и Ибрагим в ужасе бежал, перепрыгивая через какие-то
груды кирпичей и трубы, и сидел затем под лестницей в неведомом подъезде, а
пол кругом бурлил, кипел и пенился, наподобие грязевого источника. Ибрагим
кинул в источник сигарету, и сигарета побежала... Он в изумлении опустился
на корточки, чтобы получше разглядеть это диво, а сигарета - большая,
вообще-то, оказалась сигарета, навроде торпеды, и прозрачная, как пробирка
стеклянная, а в ней, внутри, находились три маленьких таких, бодрых мужичка
с ноготок, и они, эти мужички, все время что-то такое бодрое выделывали - то
ли плясали от избытка задора, а то бегали по стенам с таким проворством,
словно бы в них вселился сам Патрик Эдлинджер...
"Ей-богу, - сказал Ибрагим, протирая глаза, - да ведь я сплю! Правда
ведь, братцы, я сплю? Право, жизнь - настолько медлительная штука, что в
идеале все ее стоило бы провести во сне. Ведь сны могут быть какими угодно,
но, по крайней мере, они никогда не бывают скучными. И главное, во сне все
происходит быстро..."
Ибрагим сел на кровати и опустил ноги в сквозняк. Все вокруг было уже
покрыто инеем. Ветер терся об оконные стекла, будто большое, мягкое
животное, и задувал в щели снежную пыль, толпившуюся в воздушном потоке над
батареей отопления.
"Ничего себе, - пробормотал Ибрагим. - Сволочь Густав, что он меня, в
Швецию привез?"
Ибрагим снова залез под одеяло, обхватил колени руками. Думать ни о чем
не хотелось. Голова была набита чем-то сонливым и вязким, как сырковая масса
без изюма. Ибрагим закрыл глаза.
Следующий сон проскочил, как встречный локомотив, оставив в памяти лишь
нараставшее чувство ужаса и моментальный шок от схватившей за горло
тяжести...
Очнувшись, он никак не мог понять, где находится. Пустая комната.
Кровать. Над кроватью табличка - "Не уйдем с поля, пока не выполним норму!"
"Ничего себе, - прошептал Ибрагим, - Машкина табличка..."
События прошлой жизни внезапно вспыхнули в его сознании цепью
бессвязных образов. Образам было тесно, они сталкивались и распадались,
будто куски движений, выхваченные из темноты чередою пульсирующих софитов,
среди которых, время от времени, точно куплеты песенные в паузах неистового
джазового джэма, проскакивали отдельные вразумительные эпизоды... Вот они на
мансарде, в старом, питерском, жилище Малины: звучат битлы, он сидит на
полу, поджав под себя ноги, в потоке теплого солнечного воздуха, льющегося
из окна, и нет на свете ничего, кроме музыки и солнца... Вот сели они пиво
пить и решили в туалет не ходить, и посмотреть, что из этого выйдет, потому
что Машка сказал, что тогда кайфу больше... Вот они идут по берегу моря, у
Ланы гитара, сильный голос ее летит над волнами, Лана босиком приплясывает
на мокрых камнях...
Гром прогремел так близко, словно раскололось над головою каменное
небо. Хлынул дождь.
Ибрагим поднялся на подоконнике. Прямо на него, в блистаньи молний,
покрытый пеной дымных облаков, шествовал величественный исполин
тираннозавр...
СОН ИБРАГИМА
...лица - сотни, снизу доверху, вокруг тебя, размазанные, точно в
замедленном течении кадров. Ты - в огромной чаше пчелиных сот. Звуки -
глохнут и хрипят, издыхая в вышине. Руки. Лицо. Руки - заперли всю жизнь
твою в прошлое, как за дверь в соседнюю комнату. Руки - настигают везде.
Осталось тебе - отдаться в их власть и лететь, забыв свое тело, и ощутить
его разом, лишь врезавшись с полета об землю, - всего себя, с екнувшей в
внезапном выдохе удара селезенкой, и раздавленного под бесконечный свод
потолка с застывшей резью бесстыдных ламп... Или же - выдернуть эти руки из
спрятавшегося за ними и повисшего в веревочном ритме шагов лица, сложить как
складной метр, в единое тело, с ногами и с туловищем в синем трико, упругое
и вмиг выпавшее из тягучего, замедленного и размытого впечатления в резкий и
свежий свет. Далее: как в грохочущий танк, осколками огромного зеркала,
дробясь и вспыхивая в сознании, взрывается круговорот лиц и звуков, из
которых, будто выхваченные из эфирного хаоса, доносятся отдельные
возгласы... Белый силуэт - за спиной, сбоку... мелькает, ненастоящий, как в
немом видении. Свист его - какой-то издали, из прошлого сна... Сжавши кулак,
ординарный нельсон, жестко, от шеи - в волосы на затылке: каков он на боль,
когда ерш против шерстки?.. Лег ничком, напряжен зло. Приподнять его и - на
накат классический?.. Ан нет, руки, ноги расставил, не пойдет - сильный. Что
ж? Свисток. Стойка... Швунги! Швунги! Бьет предплечьями по шее. По ушам, по
ушам... Звон. Белые глаза от злости - словно отблески на лезвиях... Фиксирую
руку. Так... Подсед! С вертушки на мост. Круто мостит. Захват... хороший.
Придушить бы его - судья не даст. Так не ляжет. На ножницы брать...
неудобно. Уйдет. Дышит... ровно дышит! Гонг... Рывки. Швунги. Кочерга!..
Срыв. Стойка. Раздергать его. Смешать. Показывать атаки, но не вязаться.
Пусть занервничает, пропускает начало... Так... Счас ты поплывешь у меня...
Показываю: рывок, проход... Дергается. Аж на колени прыгнул - испугался.
Ну-ка... А в глазах - лезвия, и рот - оскален, и пальцы - в бессильной
ненависти впиться в алое и дымное горло... И внезапно, вдруг - весь мир
взорвался тысячью беззвучных, сверкающих осколков...
СОБАКА ПАВЛОВА
У старика Павлова была большая, сутулая собака неопределенной масти и
туманного происхождения. А сам же Павлов был - широк, могуч, никем не
победим, и лицо носил величественное, как развалины Парфенона.
Павлов любил бить собаку по голове большой столовой ложкой. Голова
собаки отвечала колокольным гулом.
"Я из тебя сделаю человека!" - говорил Павлов.
Павлов был человек.
ДАЛЬШЕ
Ну, что там дальше-то случилось с ратоборцем нашим, с Машкой? А его
опять забрали в ментовку. Нет, не тогда, на концерте, - тогда его как раз и
не замели. А вообще-то, необходимо добавить, что автор отнюдь не хочет
сказать про своего героя, будто он - суть суицид, без всякой отдачи
становящийся на дороге - эх, стреляйте в меня! - и не то, что называют
enfant terrible (несносное дитя) от андеграунда, и даже я б не сказал, что
Машке все - как напильником по сухому яблоку, и у него не играет очко, и что
ему совсем уж незнаком тот особенный мандраж, что испытывает всякий человек,
которым занялось государство... Просто Машка не совсем похож на многих
людей, занимающихся, скажем, искусством, которые прекрасно знают, где масло,
где хлеб. А всем известно, как трудно быть живым там, где смерть - условие
любви...
А забрали его в "Жигулях". Пивбар такой, знаете, есть в Москве. Первой,
видите ли, наценочной категории. А что это значит? А то, что за то же самое,
что и в обычной рыгаловке, здесь вам втюхают втрое дороже. Но так, конечно,
все тут чистенько, опрятно, эксцессов, говорят, тут, вроде, не бывает, ну да
посмотрим. Зал - просторный, красивый. Да и народ тусуется здесь, в
основном, пристойный - рожи, пуза... короче, все кукурузное поколение.
То ли горло промочить туда зашел он, то ли что... То ли ждал кого-то,
то ли, наоборот, к кому-то собирался... Раз пять, наверное, подходил он к
автомату, пытался дозвониться - тщетно. Лишь простуженно хрипели далекие
гудки в аденоидной мембране. Совсем уже собрался было уходить, но тут-то и
случился конфуз...
А началось с того, что за соседним столиком произошло некоторое
недоразумение. Какой-то проходивший мимо человек не то зацепил столик, не то
толкнул кого-то... Слово за слово, и пошел уже кипеж мнений и сомнений...
Внезапно некий потасканного вида мужичонка взмахнул кулачком и с
покривившейся физиономией тюкнул в неприятеля. Неприятель, буде наготове,
извернулся, и мужицкий кулачок, пройдя, как тать в ночи, сквозь сигаретный
дым, с маху контузил подымавшегося Машку прямо в нос. Брызнула кровь. Машка
взревел. В следующее мгновение мужичонка летел над столом в перевернутой
проекции, по-балетному размахивая ногами. И понеслась. На Машку тут же
насело человек десять, включая обслуживающий персонал, с ними дядька-швейк.
События развивались в ритме катастрофы.
Машка сокрушал врагов, как лом, но известно, что на всякую силу
находится сила, и вскорости он уже терся бородой об мокрый пол, а сидели на
нем и крутили руки ему дюжие ребята из милиции. А командовали ими старые
Машкины знакомцы, некогда тормознувшие Машку с Таней на дороге, во-первых -
весельчак с лучистыми глазами, вот и теперь радость вскипала на лице его,
как на дрожжах; а во-вторых, ну как же без него, - кент в твердом переплете,
однако, видимо, на сей раз, в этой богатырской симфонии, ему уже успело
перепасть, так что ряшка у него была, можно сказать, без конца и начала, и
мрачность, выраженная в углах и ломких паузах, так и бродила по ней.
"Имя", - спросил весельчак, лаская Машку материнским взором.
"Мария".
"Фамилия?"
"Ave", - нахально отвечал Машка.
Переплет махнул вялой ладошкой, и Машку поволокли из зала.
А на улице, меж тем, стояла очередь (у "Жигулей" всегда очередь).
Стояли, стояли, и вдруг, откуда ни возьмись, сверху, без всякого перехода,
шлепнулась на тротуар птичка. Лежала она, пошевеливалась, глазели на нее
мужики, и тут-то как раз и вывели Машку.
"Дай птичку", - слезливо промычал пьяный Машка, напоровшись на тварь.
Переплет было нетерпеливо заорал, но Машка уперся. Менты потели.
"Ох, нелегкая это работа - из болота тащить бегемота", - съязвил
весельчак.
Какая-то женщина с мальцом прошла сквозь очередь.
"Мам, а зачем они стоят?" - пропищал малой.
"Пиво пить, организм свой разрушать", - сердито ответила женщина, с
отвращением оглядываясь на Машку.
Но все это случилось, впрочем, потом-потом, и немало еще воды и
портвейна, как говорится, утекло до тех пор по Машкиному подбородку.
А пока они лежали на берегу реки (вообще, в реальной жизни люди сплошь
и рядом мотаются туда-сюда без всякого смысла, а не сидят на одном месте,
как герои какой-нибудь пьесы).
"Дождь собирается", - озабоченно произнес Шина, озирая горизонт.
В воде шумно плескались Фанни и близняшки (Таня давно уже, сразу после
концерта, уехала домой - что-то то ли ей нездоровилось, то ли депруха нашла,
да и просто - устала).
Малина с томной усмешечкой разглядывал купающихся див, пошевеливая
ногами, зарытыми в песок. Машка грубо хохотал и, надувая презерватив,
предлагал его купальщицам в качестве плывучего агрегата. Было жарко.
Новость, мрачно отключившийся на берегу, даже не успев раздеться, аж дымился
от духоты и храпел ворчливо, как расстроенная виолончель. А что же касается
Шины - Шина оказался инвалидом: на правой ступне у него не было пальцев. Да
и купаться он отказался, заявив, что он на бюллетене.
"Намин культи стопы правой ноги", - не без важности открещивался он от
уговоров с дамской стороны.
Но нахальные барышни не отставали и даже хотели было с визгом повалить
его на спину, но Шина им не дался - он с обезьяньим проворством вскарабкался
на высокое дерево и закидал покушительниц сверху какой-то колючей дрянью.
"Я плавать не умею", - объяснил он все же наконец.
Впрочем, Шина не унывал.
"Меньшевик Новость внес раскол в партийную группировку", -
прокомментировал он ситуацию, когда вся мужская половина, глядя на
дымящегося "меньшевика", почему-то раздумала лезть в воду.
"У него что, тоже намин?" - съехидничал он, увидев на Машке футболку с
Бобом Диланом. Рисунок и впрямь был полустерт от давности, и гордые черты
американского музыканта расплылись до неузнаваемости.
"У него талант, - досадливо проворчал Машка. - Это у тебя намин".
"Быть дождю", - уверенно повторил Шина.
"И слава Богу, - кивнул Малина. - А то я уже подумывал, не распеленать
ли нам Новикова, чтоб он совсем не сварился".
"Да, через полчаса его можно было бы подавать на стол, - согласился
Шина. - Блюдо бы называлось "меньшевик в мундире"".
Машка продолжал ворчать.
"И что это за имя такое - "Шина"? - ворчал он, потягивая пиво из
горлышка, разгрызая соленый сухарик - любимый свой пивной закусон. - И что
это за слово - "шина"? - ворчал он. - Вот помню, в студенческие годы мы
занимались одно время тем, что таскали отовсюду всякие, там, таблички с
дверей, вывески всякие, типа: "Уважайте труд уборщиц", "Место для
огнетушителя"... всякие, там, "Схема включения насосов при пожаре",
"Врач-уролог принимает на дому"... совершенно всевозможные были... "Друзья
желудка", "Первая помощь шлангу"... Помнится, в кафе "Лира" мы стянули
надпись "Чистые подносы", в ЦДЛ украли "Дежурного администратора", была у
нас даже такая большая красная плита под стеклом - "Финансовое управление
Кировского района г.Москва"... Но перлом, конечно, был указатель... огромный
такой, на оргалите, - "Переход к Детскому миру, Центральному универмагу
(ЦУМ), Большому и Малому театрам"... Так вот, однажды был у нас такой искус
- стянуть такое здоровенное колесо с надписью "Шиноремонт". Но дело в том,
что мы долгое время никак не могли придумать, в толк не могли взять, зачем
он нам нужен, что с ним делать, с этим "Шиноремонтом", покуда один парнишка
не сказал, что вот, мол, у него есть такой знакомый по фамилии Шин, так
разве что ему подарить..."
"А я про тебя, Машка, стишок знаю", - злорадно сказал Шина.
"Да ладно вам, - вмешался Малина. - Я вот, ребята, все спросить у вас
собирался..."
"О чем же?"
"Да вот насчет этого вашего... - с некоторой как бы досадой сказал
Малина. - Как бишь его?.. Густав, кажется, так?"
"Густав, - подтвердил Шина. - Швед".
"Так вот... Вы его хорошо знаете?"
"Ну... как бы сказать..."
"Понятно. Все дело в том, что на днях я видел его с Броневицким. Шина,
как ты относишься к Броневицкому?"
"Прагматически, - усмехнулся Шина. - Без примеси солипсизма".
"А правда, - заинтересовался Машка, - что Броня в Органах - ну, как бы
шишка, да?"
"Не очень, - скривился Шина, помахав неопределенно рукой. - Не очень
такая большая, деликатная такая среднерусская возвышенность... Так что же,
Саня, продолжай. Где ты их видел?"
"На улице. Они ходили по улице, но ходили они просто по инерции..."
"Странно, - задумчиво проговорил Шина. - Я думал, Броня не пьет".
"Что касается меня, - сказал Машка, - то я это сразу понял".
"Что ты понял?"
"Что он такой же швед, как я космонавт".
"Идет, допустим, женщина, - продолжал Малина, - а Броня говорит ей
вслед: "Хороша девка-с!" - таким толстым голосом, каких и не бывает. И
Густав тоже добавляет: "Снизу-с!" - голосом еще более толстым. Ну, и дальше
что-то там базарили они о каких-то, наверное, глубинных чувствах, синхронных
их состоянию. Ходили, ходили, ну и ушли в конце концов. Вот и все, что я
видел".
"Ну и прик с ними, - сказал Шина. - Нашли, о ком говорить".
"Да, - согласился Малина, - мне лично тогда показалось, что тут уж
таким реализмом пахнет, такой бескорыстною дружбой мужской..."
"Короче, мы с вами поняли друг друга, и мы с вами еще не самые главные
идиоты, и нам на них гораздо больше, чем им на нас, - подвел итог Машка.
Когда-то, давным-давно, как известно, жили-были на Земле тираннозавры.
Тираннозаврами их называли потому, что они были очень большими. Каждый
тираннозавр был ростом с пятиэтажный дом.
И были они просты, как воздух, и одиноки, как смерть. Единственным
занятием тираннозавров была любовь. А поскольку любовь вещь простая, словно
мычание, то тираннозавры никогда не мылись, были политически безграмотны, и
ходили всегда только голыми, ибо они гордились своими половыми атрибутами. И
небо над ними висело белое-белое, как потолок, ибо они не знали, что такое
ветер.
В общем, жили они, не тужили, как говорится, ели ананасы да рябчиков
жевали, как вдруг, откуда ни возьмись, появились у них на планете странные
существа. Впрочем, что значит "вдруг"? И раньше, бывало, мелькали они из-под
земли, и вели они подпольный образ жизни.
Поначалу тираннозавры не обращали на них особого внимания, даже
стипендию платили, хотя те, в целях борьбы, испускали стойкий аммиачный дух,
отчего тираннозавры, существа нежные, чихали и валились в богатырских позах,
и не сразу приходили в себя. Однако, случилось так, что в скором времени эти
подпольщики расплодились настолько, что оккупировали всю головную, спинную и
грудную часть суши, так что глупым тираннозаврам пришлось мигрировать в
северо-западный проход, а затем и вовсе переселиться под воду, где
единственно еще сохранился неиспорченный воздух.
Самой большой загадкой для бедных тираннозавров навсегда остался вопрос
о том, как же эти подпольщики умудрялись размножаться, ибо не было у них ни
лица, ни гениталий, а спереди и сзади была сплошная спина.
И прошло так много-много времени...
"И все, что ли? - разочарованно спросил Шина. - На этом что, сказочка
твоя и кончается?"
"Да понимаешь, - отвечал Машка, доставая очередную штуку пива, - дело в
том, что это сейчас я целый цикл начал писать. Цикл про тираннозавров. А
готово покамест мало: пролог, ныне зачитанный, ну и про собаку Павлова
еще..."
"Собака - тираннозавр?" - спросил Малина.
"Павлов - тираннозавр, - объяснил Машка. - Правда, не все еще у меня
ясно с общей концепцией... не все еще там тишь да гладь, да Божий рай, да,
Мейерхольд, лапу дай... Хотя, ежели есть желание, можно еще что-нибудь
почитать. Есть желание?"
"Есть!" - сказала Фанни, вылезая из воды.
"А вот и Фаничка, - просиял Шина. - Казалось бы, что в ней такого, ну,
Фаничка и Фаничка, такой же человек, как и мы..."
Машка помолчал, глядя на Фанни, разминающую в тонких пальцах сигарету,
и заговорил густым, тяжким жуемотом:
"Однажды утром проснулся Густав, а у него на кровати сидела Фанни..."
"Кончай стебаться", - скривилась Фанни.
"Ладно, - кивнул Машка. - Тогда пусть будет так: однажды утром
проснулся Шина, а у него в тот момент сидела Фанни..."
"Мне этот вариант больше нравится", - заметил Шина.
"Шина думает, что это сон, закрывает глаза и отворачивается к стене.
"Что ты ко мне тухесом повернулся?" - обижается Фанни. "Ладно, - говорит
Шина, понимая, что это не сон, - тогда я повернусь к тебе яйцами"..."
"А по-моему, - предложил Малина, - лучше всего будет так: однажды утром
проснулся Броневицкий, а у него в гостях сидел Густав..."
"Правильно! - подхватила Фанни. - А дальше так: Густав с видом
маши-растеряши шарится под одеялом ("Где тут маленький? Маленький мой
красный броненосец?") и наконец с торжествующим видом извлекает мрачный
Броневицкий огнетушитель..."
"Сосредоточенный массаж архитектурных излишеств", - продолжил Шина.
"Буги-вуги с бравурным тремоло", - сказал Малина.
"Стремительный домкрат!" - воскликнула Фанни, заливаясь смехом и хлопая
в ладоши.
"В конце концов, - опять же загнусавил Машка, - оба шарятся в поисках
трусов..."
"Куда это запчасти разбежались?" - пропищала Фанни.
"...И далее Броневицкий воняет, что я, мол, как Фридрих Энгельс, и
трезвый, и навеселе, в любой, мол, позе я сохраняю трудоспособность, и я
являюсь представителем больших, там, я не знаю каких... и вообще, мол, время
совершать мне моцион и омывать телеса, и освежаться вежеталем, и что,
спасибо, мол, за коллективное мероприятие, но..."
"Вот какую жуемотину поднес Броневицкий приятелю", - резюмировал Шина.
"Птички дерутся", - сказал Малина.
Птички голуби дрались за огрызок Машкиного сухаря. Чик-чирик да прыг,
да хлоп, три-четыре, прямо в лоб...
"Что ж, - заметила Фанни, - как говорил Булгаков, голуби тоже сволочь
порядочная".
"Так вот, - рассказывал Машка, поводя могучими плечами, густо, словно
шерстью, облепленными комарами, - о чем этот мой цикл - а дело в том, что
всякое литературное произведение, что б там ни говорили на сей счет их
авторы, пишется, на самом деле, с целью развлечения. Или читателя, или же
самого автора - то есть, автор развлекает сам себя. Ведь, согласитесь, если
бы одним не нравилось писать, а другим - читать, то никакой литературы,
разумеется, на свете б не было..."
"Бедненький Машенька, - жалела его Фанни, хлопая ладошками по Машкиной
спине, - вкусненький Машенька, хавают Машеньку комарики..."
"У него кожа как у слона, - сказал Малина, - ни один супостат не
одолеет".
"Как у тираннозавра", - поправил Машка.
"Так вот, - продолжал он. - То есть, что я хочу сказать? А то, что
каждый волен устанавливать свои условия в этой игре, так как правильных
систем не только в искусстве, но и вообще ни в чем не бывает, ибо всякая
система хороша лишь для определенной категории людей".
"Ну и что?" - сказал Шина.
"А то, что и этот мой цикл - не более, чем игра, которую каждый волен
толковать, как ему угодно".
"Ну и что?" - опять сказал Шина.
"А ничего".
"Слушайте, - сказал Малина, залезая в штаны, - по-моему, уже дождь
начинается. Ей-богу, капает. Эй, девки, вылезайте, едем!"
Близняшки, наконец-то, выбрались на берег, стали, наконец-то,
сушиться-вытираться.
"Что ж поделаешь, - вздохнул Машка, поднимаясь. - Поехали, так
поехали".
Поехали. Молча ехали. Что-то уж поскучнели все. Дождь нагнал их уже по
дороге. Быстро смеркалось.
Каждый думал о чем-то своем. Вот ведь как - еще один день пролетел, да
еще какой день! - воскресенье. А завтра с утра - эх... - работа. У кого
какая... Фанни служила где-то секретаршей ("секретуткой" - как сказала она).
Шина еще утром поведал о себе, что он паталогоанатом, и вызывался помочь
женщинам в разделывании курицы. Все смеялись, думая, что он шутит, но Малина
подтвердил его слова. Про самого же Малину никто не знал, где он работает и
работает ли вообще. Пепсиколки учились с Таней в институте. Ну, а Машка -
Машка работал ("держитесь, ребята, крепче за свои стулья") в "Крокодиле"
("Ну, да, так тебе и поверили", - отвечали ему. Про Машку-то уж точно знали
все, что он нигде не работает). И наконец, противный Новость трудился в
каком-то диком месте - то ли он грузил декорации... в общем, выполнял
какую-то очень важную функцию в обществе.
Итак, ехали. Смеркалось быстро, но вот уже и огни Калининского
проспекта, хонки-тонк "Жигули", кафе "Валдай", магазин "Мелодия", кинотеатр
"Октябрь"...
"А хорошо на реке было", - внезапно мечтательно произнес очнувшийся
Новиков. Близняшки захихикали.
Новиков откашлялся, помедлил и, под всеобщее молчание, стал читать
неожиданно чистым, чуть резонирующим голосом:
Сонет
Еще живые, завтра же - мертвы,
Друг другу снимся мы в краю дисторций,
Где в матовой истоме тает солнце,
И в сумерках трагичны все черты.
Где время обессилело в тиши,
Где воздух дышит, чист, как отраженье
Мгновенья от движенья до движенья,
И мир подобен отклику души.
Лишь в облаках слепая тень дрожит
Звезды, как зов из каменных сугробов,
Лишь одиночество лесного рога
Охотника, заблудшего в глуши.
И зыбкий колокольный перебой
Над хрупкою осенней пустотой.
Новиков замолчал и сидел задумчив и строг, и в широко открытых,
скорбных глазах его сияли воспаленные огни надвигающейся электрической ночи.
"Ну и ну, - удивленно покачал головой Малина. - Еще один поэт
трагической судьбы..."
"Кстати, - сообщил Машка, - Новость навел меня на идею для нового
рассказа из цикла про тираннозавров. Я напишу рассказ - герой у меня будет
такой: руки у него будут - КГБ и КСП, а ноги - хиросима и мокасина. Он у
меня станет заниматься каким-нибудь очень смешным делом... или нет, он будет
просто сидеть где-нибудь и скрипеть зубами с таким звуком, будто дверью
прищемило уши... А потом к нему подойдет какой-нибудь хмырь и спросит: "Что
будет, если подбросить в воздух трехлитровую банку с пивом и поймать ее на
голову?" - а тот в ответ возьмет и откусит ему голову вместе с банкой..."
"Приехали", - сказал Малина, тормозя.
Трещал дождь. Там и сям сновали машины, бежали по мостовой, выгибая
шеи, торопливые гражданки под эгидою вальяжных зонтоносцев... У подъезда
стояла Таня во всей своей прекрасной наружности, но лицо ее расходилось по
швам от волнения.
"Ибрагим убился", - сообщила она остолбеневшим друзьям.
УНЕСЕННЫЕ ВЕЧЕРОМ
"Да где же он? - в который раз спрашивал Машка, водя по земле лучом
фонаря. - Куда он пропал?"
Попадались в поле зрения под окном (а высоко, вообще-то, пятый этаж,
тут уж никакого масла в голове не нужно иметь, чтобы крякнуть), так вот,
попадались под окном только щепочки какие-то, мусор, тарелка какая-то,
сломанный детский вездеход, обломок разрушенного кресла, остов разоренного
радиокомбайна "Эстония", пивные пробки, да еще дохлая собака попалась, да
нашли еще Ибрагимову панамку, уже совершенно мокрую.
Дождь хлестал без дураков, с полной отдачей.
"А может, он упал, а тут собака шла, а он на собаку упал, а собака
сдохла, а он убежал?" - волнуясь, говорила Таня.
Шина беспрерывно курил, сигареты то и дело гасли, он бросал их и жег
одну за другой.
"Дай закурить", - попросил Машка.
"Пожалуйста, - мрачно сказал Шина, - как я могу отказать тебе в такой
гадости".
Близняшки дружно хрюкнули, но тут же сконфуженно смолкли. Одна лишь
Фанни безучастно стояла в стороне, зябко поеживаясь на ветру.
Таня нашла еще пуговицу и расспрашивала всех, не Ибрагимова ли она.
"Дай-ка сюда", - сказал Машка.
Пуговица оказалась - добротный армейский пельмень со звездой.
"Не его", - вздохнул Машка.
Что было делать? Подобрали панамку, потоптались еще немного, да и пошли
домой.
"А ты в "скорую" не звонила? А в милицию? А в морг?" - спрашивал Малина
у Тани. Казалось, у него тоже в голове что-то замкнуло.
"Да нет же, нет, - отвечала Таня. - Никуда я не звонила. Я только
проснулась, в комнату захожу, вижу - он из окна выпадает... Я глянула вниз -
темно. Выбежала на улицу, а тут и вы..."
Дела.
"Фанни, - говорил Машка, - Фанни, Фанни, милая Фанни..."
Они сидели вдвоем на кухне. Таня опять залегла спать. Малина еще долго
сидел на телефоне, звонил во все места в поисках Ибрагима - глухо. И теперь,
вроде, он тоже прилег, очевидно, решив, что ежели Ибрагим жив, то жив, а
ежели нет - то и нет.
"Фанни, - говорил Машка, - милая Фанни, ты знаешь, неделю назад у меня
умер друг..."
"У-у..." - Фанни сделала скорбное лицо, покивала головой.
"И ты знаешь, я ведь даже не пошел на похороны. Только однажды,
давным-давно, я хоронил свою бабушку, а после этого - ни разу, ни разу в
жизни я не был на похоронах, ненавидел я все это: цветы, там, музыка -
дикость какая-то... Ну, помер человек, ну и Бог в помощь... Я лично вообще
не хочу, чтоб меня хоронили - такая вот у меня причуда. Лучше просто
исчезнуть, словно тебя и не было... Пускай жрут меня старшие братья наши -
твари всякие. Человек - часть природы, так и пусть будет ею честно, до
конца...
И знаешь еще, милая Фанни, я ведь ни во что, признаться, не верю. Ни в
дружбу, ни в любовь... Нет, я думаю, настоящая дружба может... все-таки,
может, она и возможна на свете, но знаешь, только между мужчиной и женщиной!
Не любовь, нет, любовь - это ужасно, это как болезнь... Двое мужчин - если,
конечно, они нормальные люди - никогда не могут быть так близки, как мужчина
и женщина... И я всегда, то есть очень давно, хотел встретить такую женщину,
как жена Дэвида Боуи бывшая, Анджела. Они оба были абсолютно свободные люди,
но в то же время она говорила: "Я могу быть с каким-нибудь парнем, но если в
это время позвонит из Америки Дэвид и скажет, что я ему нужна, то я тут же
бросаю все и еду к нему, а этот парень меня еще и до аэропорта подбросит..."
Вот это и есть настоящая дружба..."
Машка вдруг, непонятно почему, расхохотался. Улыбнулась и Фанни.
"Но слушай, Фанни... - И снова он стал серьезен. И дума покрыла лицо
его морщинками, доселе незаметными. - Фанни, что б ты ответила, если бы я
сказал тебе: милая Фанни, выходи, пожалуйста, за меня замуж?.."
Он замолчал. Молчала и Фанни.
"Мишель, - сказала она наконец, - Мишель..."
"Меня зовут Саша", - печально заметил Машка.
"Мишель... - задумчиво повторила Фанни, словно не расслышав. -
Прекрасный мой Мишель, как ты прямо резко..."
"Мишель... Ты прекрасный человек, Мишель..." - проговорила она и опять
замолчала.
"Господи! - внезапно сказала она со слезами на глазах. - Что бы сейчас
разбить?!"
Взяла со стола бутылку с французской надписью CAMUS ("Самус" - как
называл этот коньяк Машка), повертела в руке, поставила было обратно, но
вдруг, решившись, взяла снова, примерилась и тихонько кинула в угол. Бутылка
с урчанием прокатилась по паркету, поерзала и затихла, клокнув, словно
заглотав хавки.
"Ладно", - крякнул Машка и достал из холодильника еще одну бутылку
коньяка - на сей раз простого армянского.
..........................................................................................................................................................................................................
"Слушай, Санька, - говорил Машка, следуя за Малиной на кухню. - Вот
знаешь, мысль какая интересная..."
"Погоди Машка, - перебил его Малина. - Нам нужно серьезно поговорить".
"Нет, это ты погоди, - отмахнулся Машка. - И не перебивай, пожалуйста,
что за вредная манера... Понимаешь, такая идея у меня появилась... Правда, я
еще путаюсь и не до конца еще домыслил..."
"Домыслишь".
"Саня, что за тон? - изумился Машка. - Может, тебе неприятно, что я у
тебя обитаю? Так я уйду, знакомых у меня много..."
"Извини. Тут такое дело..."
"Понимаю. Ибрагим пропал. Но что ж тут поделаешь?"
"Дитя! - раздраженно сказал Малина. - Чем дольше я с тобой вожусь, тем
больше убеждаюсь, что ты и в самом деле просто анфан террибль. Говорили они,
что не стоит с тобой разговаривать..."
"Кто "они"?"
"Не торопись. Дело и в самом деле настолько серьезное, что нельзя не
предупредить тебя..."
Все это время Малина нервно расхаживал по кухне, хватал себя пальцами
за нос (была у него такая привычка), то садился на стул, то вскакивал,
заглядывал в мрачное окно... Подобрал с полу бутылку "Камю", удивленно
принюхался к разлитому коньяку, скверно матюгнулся.
"Это кто коньяк разлил? Фанни?"
Машка промолчал.
"Стерва, халява..."
"Полегче, - сказал Машка. - Полегче выражайся. Я тебе еще не говорил -
я ей сейчас предложение сделал".
Несколько мгновений Малина смотрел на Машку с полуоткрытым ртом, затем
неприятно заржал.
"Ну, и как она?"
"Никак. Во всяком случае, не отказала", - самодовольно улыбнулся Машка.
"Да, это сильная новость, - ехидно покивал головой Малина. И снова
заржал. - Представляю семейку: Машка и Фанни! Ха-ха! Веселый вы народ,
ей-богу насмешили..."
"А что?"
"Идиот. Что ты про нее знаешь?"
"Ну..." - смутился Машка.
"Душе настало пробужденье... Идиот".
"Слушай, не оскорбляй меня, пожалуйста".
"Да что еще сказать про тебя, если ты водишься, не зная с кем, треплешь
языком где попало и чего не следует..."
"Слушай, Саня, ты сейчас схлопочешь".
"Что?! - крикнул Малина, подходя к нему вплотную. - Да я тебя щас!.."
Они стояли друг против друга, меряясь взглядами. Малина аж трясся от
злобы.
"Ну, ударь, - спокойно сказал Машка. - Ударь, если это доставит тебе
удовольствие. Я с тобой драться не собираюсь".
Малина сразу обмяк, подошел к столу, налил себе в рюмку, выпил.
"И за что я люблю тебя, дурака, - устало проговорил он. - Ты даже не
представляешь, как ты меня подвел, каких людей ты под удар подставил..."
"Ну, объясни, в чем дело, может пойму, хоть я и идиот..." - Машка тоже
подсел к столу.
"Извини, я перенервничал. Но ты тоже хорош..."
"А что?"
"Сейчас. Все сейчас объясню, ждать больше некогда..."
Малина замолчал. Выпил еще. Повертел в руке рюмку. Снова налил и выпил.
И опять тяжело задумался, с треском разминая в пальцах сигарету.
В тишине было слышно, как за окном бушевало небо. В стеклах дробился
дождь.
"Санек, - нежно сказал Машка, - Санек, ты помнишь такие старые добрые
времена в 18-й аудитории?"
"Я думал, в 18-м году", - усмехнулся Малина.
"Ты знаешь, я недавно песенку такую сочинил о тех временах: "Ах, это
было так давно, когда все стриглись под битлов, и крошка Кло шептала мне,
хлебнув вина: "Какие были времена!"..." - Машка вполголоса запел.
"А ты даже не пошел на Сережкины похороны. А я вот - ходил. И Ибрагим
пришел, хотя они с Сережкой в последнее время не разговаривали. И даже Таня
пошла, хотя она его почти не знала..."
"Я же тебе объяснял, почему не пошел. Я не хочу видеть его мертвым, я
хочу помнить его живым. Он навсегда останется в моей памяти только живым".
"Слова это все, слова... Я видел его мертвым, и гроб нес, и поцеловал
его на прощанье, и ничего с моей памятью от этого не случилось". - Малина,
присев у кухонного пенала, нагружал хозяйственную сумку всякой снедью:
консервами, галетами какими-то, достал буханку хлеба...
"Мы разные люди".
"Разные", - согласился Малина.
С грохотом распахнулось окно. Шторы размазало по стенам. Дождь брызнул
в комнату так, словно облако лопнуло.
С минуту Машка и Малина боролись с порывами ветра, водружая раму на
место, выпутывались потом из рухнувших штор, пока не уселись снова за стол,
смеясь и утирая мокрые лица.
"Ну, что, - сказал, отдуваясь, Машка, - что ты мне все хотел такое
страшное сообщить, да не решался? Не бойсь, говори, переживу как-нибудь".
"Погоди", - ответил Малина, все еще смеясь. Стащил через голову влажную
футболку и ушел в комнату.
Вернулся он не скоро. А когда вернулся, на нем уже были: выгоревшая на
солнце брезентовая куртка - память о студенческих стройотрядах,
латаные-перелатаные джинсы и гитара, висевшая на плече стволом вниз. В руке
он держал небольшой дорожный кейс.
"Дело в том, что... - Он взглянул на часы. - Через час мы должны быть в
условленном месте на окраине города, где нас будут ждать мои друзья. А еще
через некоторое время мы уже будем ехать в одну солнечную республику, где
нас, правда, не ждут, но примут хорошо... Сегодняшнее торжество было
организовано мной для Тани - мы теперь с ней не скоро увидимся... Итак, ты
едешь? Я жду".
Малина достал из холодильника еще одну - последнюю - бутылку коньяка,
положил ее за пазуху.
"Это пригодится в дороге, - пояснил он. - Итак?.."
Следующим движением Малина нажал на кнопку оттайки и, нагнувшись,
вытащил откуда-то снизу большой черный пистолет.
"Да, - грустно сказал Машка, - я знал, что ты генерал ордена иезуитов".
"А я знал, что ты ничего не знаешь, - сатирически отвечал Малина. - Но
сейчас не время шутить. Шутки кончились. Тебе опасно здесь оставаться".
"Я не поеду".
Малина помедлил, подсел к столу и разлил остатки из бутылки. Достал
сигарету, прикурил.
"Возможно, ты прав, - задумчиво произнес он. - Возможно, так ты легче
отделаешься. Но мой тебе совет: уезжай из Москвы на время, и лучше в
какую-нибудь дикую глушь, в какой-нибудь Петропавловск-на-Клязьме. Вполне
вероятно, что в этом случае тебя вообще не станут трогать".
"Но ты так ничего и не объяснил. Кому и в чем перешел я дорогу,
хотелось бы мне знать?"
Малина потушил сигарету, залпом выпил коньяк, встал. Взгляд его был
холоден и далек.
"Видишь ли, Машка, это только в старых романах принято все объяснять. В
жизни все гораздо сложнее. Но кое-что я тебе скажу. Во-первых, не ходи к
своему приятелю из театра на Юго-Западной - из его окружения исходят
сигналы. Во-вторых, знай, что твоя переписка смотрится - хотя, это, в
принципе, в порядке вещей... И в-третьих, постарайся, пожалуйста, впредь
никогда и нигде не упоминать, кого ты иногда мог видеть со мною... Да, и вот
что еще..."
Он открыл кейс и достал оттуда небольшое портмоне.
"Здесь, - сказал он, кладя портмоне на стол, - фотография. После
Сережкиной смерти я отдал ее размножить. Ибрагиму я так и не успел передать
его экземпляр, а тебе - вот, держи. И смотри, не потеряй, это единственное
фото, где мы снялись все вместе, вчетвером: ты, я, Сергей и Ибрагим. Если не
забыл, это было в 10-м классе, перед выпускным вечером, когда мы ходили на
сопку. Другого случая, видишь ли, так и не нашли. Более того, никто, кроме
меня, этого снимка даже не сохранил..."
"Я его лишился, - печально поправил Машка. - Со всем своим имуществом.
Ты знаешь, при каких обстоятельствах".
"Да, я знаю. Я знаю, что ты не можешь быть хозяином ничего. И еще там
деньги. На дорогу и на первое время".
Машка протестующе вскинул руки, но Малина обнял его и потрепал по
плечу.
"Будет, будет", - успокоил он его, точно ребенка.
Машка засмеялся.
Давно уже стихли в подъезде шаги Малины, уехал лифт. Дождь кончился.
Ночь накрыла страну бездонной пропастью - не разглядеть ни черта. Где-то
вдалеке, за окном, звякала одинокая гитара. Хмель прошел и подступила
головная боль. Время стучало в висках.
Машка сидел за столом без движения, обхватив руками голову. Гитара
смолкла. Как тихо! В жизни не бывает такой тишины, разве что во сне... Машка
взял оставленный Малиной кошель и вынул оттуда небольшую (6х9) глянцевую
фотографию. Где-то в подъезде вздохнула дверь.
Лица, бессмертно юные, опрокинутые в летящее мгновение, смотрели на
него чистыми, прекрасными глазами.
ТАНГО КАТАСТРОФЫ
Время продолжалось обычным скучным чаем с бледною пирожною риторикой,
паузами, в которых сосредоточенно был занят настенный часовой механизм своей
пустынною капелью, и наконец-то облегченно завершилось натюрмортом из вялых
бутербродных подбородков разбитого поколения. Портрет тут же забылся,
впрочем, и сумрачно отразил с постамента траурно прикрытого створками трюмо
заключительные кадры дня, в которых Машка отпирал входную дверь и направлял
наружу нижние части тел приезжих на поминки гостей. Затем в квартире погасла
часть ламп, и дверь ближайшей комнаты пустила в прихожую тонкую полосу
электрического заката.
Машка остался стоять у окна, чертил пальцем виньетки к уличному
ландшафту, обрамленному хрустальной снежной пеной внезапно наступившей зимы,
вздыхал, сопел, кашлял и думал о себе в третьем лице.
"Он остался один со своей человеческой болью, - жалостно, шепотом
сообщил он сам себе. - Поколение кончилось. С поколеньем случился закон
природы".
"Так думал молодой герой, - сказал он, немного погодя, вслух, далее и
как бы равнодушно, - накрывши шляпою покрой вместилища сих дум печальных...
И с тем физически отчалил".
Машка заплакал. Все еще плача, он достал из-под сердца револьвер и
нацелил его дулом прямо в лоб. Выстрел прогремел как бонч-бруевич. Лохматым
дребезгом он ощутить успел прикосновенье смерти, разворотившей лоб. Лоб.
Солоп. Просьба закрывать за собой гроб.
Меж тем, часы на кухне пробили час. Последний автобус прошелестел под
окном. Вспыхнувшая в свете фар перламутровою вязью бензиновая лужа была
раздавлена у перекрестка резиновой печатью колес, вздохнули тормоза, и из
растворившегося проема вынесло на тротуар одинокую человеческую субстанцию.
"Вот - человек..." - Голос, раздавшийся негромко, заставил Машку
вздрогнуть. - Одинокий пехотинец. Куда он идет, и зачем он идет, и зачем
вообще он явился в этот пустынный мир?"
"Алик!" - выговорил Машка, и возглас его дрогнул.
"Алик, - повторил он вновь, растроганно вглядываясь в триумфальную
ветвь Шининого бакенбарда. - Ужели?"
"Алик... Ты согласись, Алик... - проговорил он затем, несколько уже
смущаясь Шининой безответностью. - Ты согласись... вот, все-таки мы с тобой
симметричные люди, а?"
"Вестимо, - рассудительно отвечал Шина. - Ведь в природе нет ничего
симметричного, кроме людей и животных. Может, - заметил он, снижая голос до
скобок и подмигнув, - оттого и склонен человек созидать симметрию, ибо сам
он - суть гомункулус? Все искусственное тяготеет к симметрии, ибо симметрия
экономна и эстетична".
Свист, раздавшийся на улице, заставил их обратиться к окну. Человек на
остановке, проделывая туловом нетерпеливые движения, свистел в два пальца.
Голова его была обращена куда-то вверх.
"В сущности, - заговорил Машка, - люди никогда не знают, чего им нужно.
И лишь тогда, когда с ними что-то случится - лишь тогда они могут сказать,
нужно им это, или же нет..."
"И вообще, - в тон ему поддакнул Шина, - мудрость приходит с
маразмом..."
"Наступит время, - удовлетворенно кивнув, продолжал Машка, - когда
жизнь его станет клониться к закату, начнет смеркаться, и плесень седины
покроет его голову, и вот однажды в страшную, удушливую ночь он, бедный
пехотинец, придет, в итоге, к осознанию того, что вся его минувшая судьба,
равно как и вообще история людского рода, достойна называться перманентною
халявой... Но сколько раз еще до того..."
"Тысячу раз!"
"Да, тысячу раз, переливая из имманентного в трансцендентное, в разных
позах, состояниях и даже в положении, тряся животом и размазывая по щекам
пьяные слезы, он будет говорить: "Жизнь - это великая вещь!"..."
"И клочья пены пивной будут течь по ботфортам!"
"...Забывая о том, что даже в самые безоблачные дни одно напоминание о
смерти гасило самые маршеобразные порывы и заставляло его жалеть о том, что
он родился на свет..."
Где-то хлопнула дверь. Кто-то вприпрыжку спускался по лестнице. Замер
было, но вновь ожил, застучал звук шагов, дробными камушками скатился он по
ступеням и
