Валентин Проталин. Тезей
страница №3
...несла Герофила.Тезей зажег несколько светильников, какие нашлись в его комнате, и
хотел было устроить факел в подставке на стене.
- Нет, - остановила его женщина, - у ложа, в изголовье.
Он исполнил и это ее желание.
- Теперь отнеси на ложе меня, - сказала Герофила.
Тезей взял ее на руки, и она, свернувшись, устроилась в его объятьях,
словно давно знала, какие у него руки. И ноша стала уже частью самого Тезея.
- Какие у тебя сильные руки! - выдохнула Герофила, когда он опустил ее
на ложе.
Она сбросила с плеч своих плащ и осталась обнажена. Свет от
светильников играл на ее гладкой коже. Тезей склонился к женщине, но она
слегка отстранила его.
- Смотри на меня, - сказала Герофила.
- Я смотрю на тебя, - ответил Тезей.
- Нет, ты смотри на мое лицо так, чтобы я видела твои глаза. В глаза
мои смотри.
Глаза Тезея встретились с ее глазами.
- Мы с тобой одни во всем этом мире, никого больше нет, - шептала
Герофила, не отрываясь от него. - Мы и космос. Твое лицо неповторимо. Больше
никто не увидит его таким, каким вижу его я. Смотри на меня, пока мы не
станем всем на свете. Открой мне свою тайну, как я открываю тебе свою.
Любовь выше нас с тобой, она не может быть неразделенной... Иди ко мне.
Тезей приник к Герофиле.
- Смотри на меня, смотри на меня, - шепча, повторяла Герофила.
И Тезей, погружаясь в нее, видел только ее светящиеся глаза. Видел,
пока не слились, не смешались их взоры и не обратились эти двое, мужчина и
женщина, в единое.
Потом они долго лежали, откинувшись друг от друга. Наконец, Герофила
приподнялась на локте:
- И впрямь Афродита Небесная превыше всего.
- Ты же жрица Аполлона, - заметил Тезей.
- Аполлон, как Афродита Народная, для всех, и я его жрица, поскольку
живу среди мира. Но сама для себя я чту Афродиту Небесную. Это богиня
каждого, а не всех. Это личная богиня. Она лично чувственна и духовна. Она
избирательна. Она всегда - свободный выбор. Мы выбираем друг друга, и ты был
мне богом, у тебя было лицо Аполлона.
- А как же другие? - спросил Тезей.
- Другие... - помолчала Герофила. - Что же делать, милый, если такая
любовь единственна. Она противоположна порядку, который заведен на земле
силой.
- Ты говоришь похоже на то, как говорит Поликарпик, - заметил Тезей.
- А что говорил Поликарпик? - оживилась Герофила.
- Он говорил, что человек не только единственен, но и отличается от
самого себя по прошествии дней. Я ему возражал: а как же быть с отношением
ко всем остальным? А он отвечает: остальные - это тоже наше - и тогда, и
теперь.
- Умница Поликарпик, - одобрила Герофила. - Остальные все - они у нас и
так есть. На всех мы и так направлены. Мы ведь не злые. А любовь - выбор.
Она не может быть направлена на всех. Я не могу относиться ко всем так, как
отношусь к тебе.
- Значит, в данном случае ты одновременно и к себе не так относишься.
- Значит. Но и не просто к себе. Через это мы с тобой соединяемся с
тем, что неизмеримо больше нас. Мы прорываемся к неизмеримому и становимся
ему равными.
- Чему?
- Не знаю... Любви, конечно... Я постигаю тебя в себе, а, значит, через
тебя выхожу к чему-то, что больше меня и тебя. Я вообще побаиваюсь общего,
столпотворения людей, - вдруг добавила Герофила.
- Боишься, а сама путешествуешь по чужим землям, где столько
опасностей, особенно для женщины, - улыбнулся Тезей.
- Я все-таки Герофила, - возразила пророчица, - ко мне относятся по
крайней мере как к таинственному, необычному. От необычного люди становятся
другими - как оживают. И я перестаю их бояться.
- Я как раз хочу сделать необычное для всех.
- Ты имеешь в виду народовластие.
- Да.
- Я пришла сюда посмотреть на это, а увидела тебя, - улыбнулась
Герофила.
- И что скажешь?
- Про тебя?
- Нет, про народовластие.
Герофила помолчала.
- Ты знаешь, - ответила она, наконец, - мне не подходит. Это та же
власть силы, только иначе устроенная. Сила никогда не будет хороша, а я не
хочу подчиняться несовершенному.
- Ну вот, обрадовала, - огорчился Тезей. - А как же мне устраивать
жизнь Афин?
- Устраивай жизнь, хозяйство, демократию, но не делайся рабом
какого-либо устройства.
- Разве в доме не нужен порядок?
- Нужен... Однако любовь Афродиты Небесной - враг порядка.
- Ты говоришь о богах.
- Значит, надо людям быть богами, и тогда порядок не будет порабощать.
Они опять помолчали.
- Расскажи о себе, - попросил Тезей.
- Была замужем, - призналась Герофила. - Один самосец увез меня из
Марписсы на свой остров... Я ведь не сразу стала сама собой - и поэтом, и
пророчицей. Правда, еще в Марписсе вещала. С Самоса уехала в Клар со вторым
мужем... На Делосе появилась уже одна... И теперь одна возвращаюсь из Дельф.
- А теперь куда?
- Сначала на Самос... На Самосе у меня дочка. На Самосе я бываю
часто... Потом в Азию.
- Первый муж не отдает тебе дочку?
- В этом мире все принадлежит мужчинам... Все, кроме свободы.
- Я недавно узнал, что у меня тоже есть сын... Так что не все
принадлежит мужчинам.
- Бедненький, - вздохнула Герофила, - от Ариадны?
- Да... Видно, и сыну моему, как и мне, богами даруется безотцовщина.
Такова судьба.
И чувство тоски знакомо вернулось к Тезею. Он пытался представить
своего маленького сына и снова увидел себя, тоже ребенком, которым,
казалось, и не переставал быть. Как всегда, вспомнилась и огромная коза,
подхватившая его рогами за ногу и перевернувшая в воздухе, когда небо не
видящему земли открылось все вдруг, и - удар о землю. Огромная коза, давно
ставшая для него символом самой жизни.
- Не думай сейчас об этом, - произнесла Герофила.
- Странно, - сказал Тезей, - я любил Ариадну больше самого себя...
Появилась ты и сделала меня сегодня счастливым...
И еще две женщины представились ему: Перигуда и Перибея. На мгновение
всплыла в памяти и коринфская гетера Демоника...
- Любовь - цветок иного мира... - снова заговорила Герофила. - Он лишь
распустится - гибнет под нашими холодными для него небесами... Потому всякий
раз цветком таким следует дорожить. Без него ведь тоже не жизнь... И,
повторюсь, - любовь выше людей, потому и не может быть неразделенной.
Мужчина может быть влюбленным во многих женщин, а женщина - во многих
мужчин... Вот бы переплести все влюбленности, - улыбнулась она, - мир был бы
таким единым...
- Но не получится, - закончил за нее Тезей.
- Не получится, - согласилась Герофила, - всякий раз любовь так
индивидуальна...
- Посмотри на меня, смотри в мои глаза... - теперь это сказал Тезей...
Утром снова пришел Мусей. И привел с собой Одеона. Герофила не выходила
из отведенных ей помещений. Тезей же был уже на ногах. Только они втроем
разговорились в ожидании гостьи, как царю доложили, что к нему просится
Менестей.
- Вот и родственник пожаловал, - неопределенно произнес Мусей.
Менестей, сын Петея и внук Орнея, и впрямь был дальним родственником
земного тезеева отца Эгея. Считалось, что линия Менестея тоже берет свое
начало от Эрехтея, несколько поколений назад царствовавшего в Афинах.
- Зови, - приказал Тезей прислужнику.
После минувшей ночи Тезей был в наилучшем расположении духа и готов был
обнять мир, не только своего дальнего родственника.
Менестей вошел в мегарон не без видимой осторожности и остановился, как
только кончились несколько парадных ступеней, ведущих наверх. Бездетный
вдовец, он был лишь лет на десять-двенадцать старше Тезея, но его небольшая
коричневая бородка прибелена была уже начинающей проступать сединой. Брови
под невысоким лбом, массивные, словно приклеенные. Под ними не сразу
разглядишь цвет глаз. К тому же глаза Менестей как припрятывал за тяжелыми
веками.
Тезей охотно двинулся навстречу родственнику, обнял его за плечи и
усадил на сидение, подставленное Мусеем.
- Прости меня, Менестей, что я раньше не нашел тебя, - обратился
молодой царь к гостю. - Боги не простят мне такого отношения к кровной
родне, но, знаешь...
- Знаю, знаю, - поспешил ответить Менестей, - до того ли было тебе.
Боги испытывали тебя иначе. Где было найти силы на другое.
- И все-таки ты прости меня, - настаивал Тезей. - А, хочешь, -
предложил он вдруг, - перебирайся ко мне в Акрополь. Мы тут одни, и места
хватит.
- Ты добр ко мне, Тезей, - отвечал Менестей, - но лучше я для твоей же
пользы останусь в гуще народа... Это у меня хорошо получается, - добавил он,
придав последним словам особое значение.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Тезей.
- Я умею слушать и говорю так, чтобы ко мне прислушивались, - отвечал
Менестей.
- Тем более жаль, что не хочешь в Акрополь перебраться, - любезно
сказал Тезей, - твои советы были бы для меня весьма полезны.
- Ты преувеличиваешь, царь, - скромно потупился Менестей. - Я ведь и
так могу посильно помогать тебе советами.
- Кто такой Клеон? - спросил царь.
- Это человек, которого бы не было, если б не появился ты.
- Кто это?
- Не появись ты, не принеси с собой те изменения в жизнь Афин, которыми
ты здесь всех взбудоражил, он бы и остался в безвестности. Клеон возник на
волне смуты, которую ты поднял идеей народовластия. Ты, словно бог, создал
его, своего противника.
- Но сам он что такое? - продолжал допытываться Тезей.
- Был незаметным писарьком у царских чиновников, какие поплоше, -
сказал Менестей пренебрежительно. - Вон Одеон его хорошо знает. Мальчишкой
Клеон при их храме болтался.
Тезей повернулся к Одеону.
- На побегушках он был, - ответил Одеон, улыбнувшись, - во время
таинств служил чтецом, по ночам состоял при шкурах и кубках, мыл
посвященных, обмазывая их грязью и отрубями, напоминал, когда после очищения
следует произнести "Бежал зла, нашел благо". Всегда похвалялся, что сам
может это протрубить звонче, чем кто бы то ни было. Водил по городу
бесноватых вакханок в укропных и тополевых венках. Зажимал в кулаке пару
откормленных полозов и потрясал ими над головой. Вопил "Эвоэ-сабоэ",
приплясывал, выкрикивал в такт "Гиэс-аттес-аттес-гиэс". Старые бабки
умилялись, называли его запевалой, вожатым и плющеносцем.
- Еще раньше, в школе, готовил чернила, отмывал скамейки и подметал за
дядьками, - добавил Мусей.
- Однако мне тоже приходилось наниматься в поденщики и убирать чужое -
то маслины, то смокву, то виноград, - решил вступиться за Клеона Одеон.
- И в окружной список граждан его все-таки вписали, - заметил со своей
стороны Мусей. - И знаний он постарался набраться... Только, по-моему, -
усмехнулся он, - кое-каких сведений лишь нахватал - то там, то тут, у него
от этого лишь шум в голове.
- И теперь вот Клеон - водитель народа, - заключил Менестей все также
пренебрежительно.
- Но он же твой друг, - прямо заметил Менестею Мусей. - Вы же с ним
постоянно шепчетесь по углам.
- Мало ли, с кем я шепчусь, - невозмутимо возразил Менестей, - я сам
себе друг... А теперь вот, - он сбавил тон и произнес почти заговорщически,
- друг нашему Тезею, и хочу, чтобы он стал другом афинского народа.
- И потому надо с этим народом пошептаться, - не отставал от Менестея
Мусей.
- Ты говори с народом открыто, а я пошепчусь, - отвечал Менестей. -
Посмотрим, у кого лучше получится. Думаю, шептанье не унизит потомка
Эрехтея, - добавил он не без высокомерия.
- Надо все-таки познакомиться с Клеоном, - решил Тезей.
- Кто он такой, чтобы с ним вступать в переговоры, - скривился Мусей.
- Кланяться вчерашнему дню, - разумно ли это, - поддержал это
возражение и Одеон.
- Можно подумать, что вы живете в завтрашнем, - отрубил Тезей.
- Сказано мудро не по годам, - восхитился Менестей. - Сразу видно, что
ты дитя богов.
- Беспризорное дитя богов, - усмехнулся Тезей.
Последнее Менестей как бы и не расслышал.
- Значит, я приведу к тебе моего друга? - спросил он, поглядывая на
Мусея и Одеона. - Правда, что не худо его приручить.
- Обязательно приводи, - сказал царь.
На утреннюю трапезу со знаменитой гостьей Менестей не остался: дал
понять, что так сразу не станет злоупотреблять благосклонностью вновь
обретенного царствующего сородича...
- Все-таки он старая лиса, - не удержался Мусей, когда Менестей их
покинул.
- Но еще желающая места повыше в Афинах, - добавил Одеон.
- Други мои, - обратился Тезей к Мусею и Одеону, - человек, который
хочет места повыше, будет стараться изо всех сил. А кто ничего не хочет, тот
и делать ничего не станет... Только болтать.
- Конечно, ты распорядился по-царски, - заметил Мусей со вздохом, -
однако не угодить бы охотнику в капкан лисы.
- Не пугай, твои пророчества, как выяснилось, рассчитаны на слишком
отдаленное время, - беспечно рассмеялся Тезей. - Ты дальнозоркий. Там, где
ты видишь, нас уже и не будет.
После ухода Менестея к мужчинам присоединились Лаодика и Герофила.
Вином и пищей все они подкрепились наскоро, так как Одеон пригласил их к
себе в храм. К храму молодая компания проследовала той же короткой дорогой,
которой однажды ночью шел Тезей, не ведая того, на встречу с Ариадной. Храм
вновь показался ему старчески осевшим в землю. Два ряда высоких кипарисов с
двух его сторон нарядностью и стройностью своей подчеркивали преклонный
возраст этого священного строения.
- И вправду, надо возводить Дионису новый храм, - сказал Тезей.
Их ждали. У входа в храм стояли жрецы в свежих длинных свободных
хитонах, ничем не подпоясанных. Эвн, верховный жрец - иерофант - в
пурпурном, остальные - в белых. Перед ступенями, поднимающимися к колоннаде,
была поставлена посудина с водой, куда каждый из пришедших окунул руку,
чтобы очиститься перед тем, как войти внутрь святилища. И тут же двое
молодых жрецов лавровыми ветвями принялись смахивать пыль со ступеней храма.
Каждый из пришедших рукой, очищенной водой, притронулся к дверному кольцу,
приобщаясь тем самым к дому божества. Света внутри храма было мало, особенно
входящему с улицы, из-под солнца; смутно просматривались дары, расположенные
вдоль стен: массивные кубки, бокалы и чаши позолоченные, серебряные и
позолоченные маски, позолоченные же деревянные курильницы, фигуры дев на
подставках, кушетки, складные стулья. Затем привыкшие к полумраку глаза
различали уже все вокруг... Вперемежку висело и стояло оружие. И тут же
рядом с военным снаряжением на инкрустированных столиках лежали ожерелья,
женские украшения, кольца. А между ними - маленькие головки львов, фигурки
коней, грифов и всяческих рыб. Побудешь здесь, и становится понятно, отчего
жрецы не любят внутрь святыни пускать посетителей. Особенно, когда приходят
сразу помногу. Благочестие благочестием, а так и подмывает человека стянуть
что-нибудь со столика или из темного священного уголка и в складках одежды
вынести в грешный мир. И то сказать, как ни раскладывай дары, не выходит
порядка. Такие они разные. Подстать дарителям. И если собрать дарителей
вместе, вряд ли они о чем-либо смогли бы договориться. Не таков ли и весь
греческий мир, если вглядеться, где сколько греков, столько и Греций. Ни на
одну меньше.
Среди даров высилась фигура бога в венке из плюща. В одной руке у него
был тирс, в другой чаша. С вином, надо полагать. Наверху, где голова
Диониса, храмовая полутьма рассеивалась. Поэтому голова бога с выпученными
глазами и с толстенькими рожками над висками смотрелась как бы отдельно,
самостоятельно.
Одеон, единственный из жрецов, оставался без ритуального хитона, но и
он внутри храма примолк и подтянулся, и не переглядывался мельком, как
остальные гости друг с другом, рассматривая те или иные дары.
Гостей повели дальше. Обогнув божественную фигуру, они вышли через
другие ворота во внутренний двор священного участка. Двор выложен каменными
плитами. А по бокам и кое-где внутри этой дворовой площадки, куда в
специальные рвы и ямы в достатке была завезена хорошая земля, рос виноград,
образуя с двух сторон широкие зеленые ограды. Посередине врыта старая
деревянная колода - бесхитростный, древний, еще один кумир бога. Двор
обрывался широким спуском к берегу Иллиса - тоже с рядами виноградника,
заметно дичающего среди высоких сосен, платанов и лавров. Виноград и плющ
забирались на самые верхушки деревьев. Чтобы разглядеть, далеко ли залезли
лозы, надо было задирать голову.
Здесь увидели наши молодые люди довольно пеструю толпу мужчин и женщин.
Два храмовых прислужника, наряженные лесными сатирами, с аккуратными и
мягкими козьими шкурами за спинами, с полными мехами в руках, наливали в
чаши вино и по очереди подносили каждому из гостей. Отплеснув положенное
богу, гости поднесенное выпивали. Здесь жрец, глашатай храма, пространно
приветствовал Герофилу и затем, начиная с Тезея, чуть менее пространно
воздал должное достоинствам остальных его спутников. Ударили тимпаны,
засвистели мужские и женские флейты. Две овечьи туши висели на вертикально
вбитых в землю длинных и толстых палках, рядом, уперев одним концом в землю
и несколько наклонив вперед, церемониальные палки держали двое прислужников.
Кровь из овечьих туш была заранее спущена. Двое других работников быстро и
аккуратно острыми медными ножами повисшим на палках животным взр зали
животы, ладонями отстраняя шкуры, просунули руки внутрь. Отработанными
плавными толкающими движениями принялись отделять шкуры от туловищ и,
понимая, что за ними следят множество глаз, вскоре под одобрительные
возгласы сняли эти шкуры с овец, словно хитоны.
Затем практически мгновенно другие несколько человек разделали туши. И
вот куски мяса, нанизанные на медные прутья, уже несут к раздуваемым углям
кострищ. И отдельно - к пылающему очагу бога.
Тезея с компанией усадили за стол, полный яств: и рыба, поджаренная на
углях, с подливой, блюда с холодными тушеными почками, куски кур навалом,
кровяная колбаса, полопавшаяся на жарких сковородках, колбасы, приправленные
медом, оладьи с тертым сыром, студни, винегрет с тмином, бобы в соусе, фиги,
зелень...
- Не забывают дарители, несут богобоязненно и обильно, - рассмеялся
Мусей, глядя на убранство стола.
- Несут, - согласился Эвн, - кульками и кусками, а это все, - он
охватил взором стол и кивнул в сторону костров, - из других закромов.
За стол с гостями сели трое: сам верховный жрец, Одеон и, рядом с ним,
еще один - молодой человек, в котором для служителя бога не хватало
основательности, был он подвижен, резок, размашист в движениях, изменчив в
лице. Остальные, кроме тех, кто под наблюдением храмового глашатая
трудились, чтоб за столом был неизменный достаток, теснясь, расположились за
другим большим столом.
- Радость пира приятна богам, в нем участвующим вместе с нами, -
поднявшись с чашей в руках, открыл застолье Эвн. - Приветствуем тебя,
Дионис, и всю твою свиту.
Он отплеснул часть вина на землю в честь бога. Примеру Эвна последовали
все остальные.
- Нас почитают, называя благочестивыми, - дернувшись, взмахнув руками,
вставил молодой человек, сидевший рядом с Одеоном, - и боги, и цари, и все
эллины.
Эвн глянул на него, но ничего не сказал.
Пиршество чинно разворачивалось. Герофила, поскольку прибыла из Дельф,
начала рассказывать о Корикийской пещере, связанной с Дионисом, куда однажды
даже взбиралась, хотя очень это непросто. К пещере не поднимутся ни лошадь,
ни мул. Приходится людям карабкаться, помогая друг другу. Зато такой большой
пещеры нет во всей округе. Высокая, широкая, светлая, со своим источником.
Правда, сыровата пещера, с потолка вода тоже капает.
- Когда ночью в ней беснуются фиады бога, - подытожила Герофила, - свет
факелов виден с Коринфского залива.
По предложению Эвна выпили за благополучие священной гостьи, любимицы
богов.
- Обосновались бы у нас, - предложил пророчице Одеон.
- Нет, нет, - возразила она, - я свободная птица.
- Мы здесь тоже свободны, - вздохнул Одеон, - и даже слишком.
Все понимали, что имел в виду Одеон. Культ Диониса, прижившийся в
Греции, признанный здесь де факто даже, пожалуй, слишком горячо, оставался
как бы неофициальным. Будто метек среди равноправных граждан. По крайней
мере, жрецы такого государственного культа, как культ Афины, пристойного,
аристократического, относились к диониссиям, как к народному чудачеству.
И, конечно, разговор зашел об этом.
- Говорят, что мы, как заговорщики на чужой земле... - начал Эвн. - У
нас полноценных граждан, считай, половина. И живем-то мы, приверженцы
Диониса, не так. А как нам жить, если сам наш бог считается пришельцем. Вот
и приходится держаться друг друга да объединяться. Потому у нас и центры
свои есть, будь то Теос, Немея или Афины.
- Наш полис - весь мир, - выкрикнул, привстав и махнув рукой, чтобы его
наверняка услышали, молодой человек, сидевший рядом с Одеоном.
- Как не объединяться песням, танцу и музыке... Я даже думаю, - добавил
свое Одеон, - что служение нашему богу может объединить всю Грецию.
- Но ведь, по обычаю, и вы, и ваши певцы, и танцовщицы неприкосновенны,
- заметил Тезей, заинтересованный разговором. - Вы не платите полису
налогов, вам не надо участвовать в войне.
- Какие же они вояки! - засмеялся Эвн, кивнув в сторону певцов,
танцоров и музыкантов, уже расшумевшихся за своим столом, и, став серьезней,
договорил. - Про налоги верно... Однако в остальном... Ну, соберутся люди к
храму, ну, послушают друг друга, ну, покричат, попоют, похлопают. Однако -
ни чести заводилам всего этого, ни настоящей должности в городе.
- На Эвне да на мне все и держится, - подтвердил Одеон.
- И еще на песне, - с улыбкой добавила Герофила.
- Да... - кивнул Одеон.
А шустрый сосед его по столу снова выкрикивал свою порцию слов:
- А на всех праздниках выступай... И Аполлона, и Артемиды, и Муз.
- Да, да, - сказал Одеон, то ли усмиряя, то ли отмахиваясь от соседа, и
уже другим тоном продолжил. - Но ведь мы и полезны полису. За море, к
фригийцам или во враждебную греческую область горожане отправляют
государственного глашатая не очень-то охотно, с опаской. Мы едем с ним или -
сами... Конечно, тут помогает неприкосновенность служителей Диониса.
- С нашей помощью афиняне авторитет свой утверждают, - уже и сердито
выкрикнул все тот же молодой человек. - На праздник приглашать из других
городов кто едет? Мы... А сколько подарков привозим мы из посольств народу.
- Эсхин, - оборвал его, наконец, Эвн, - ты-то никаких подарков народу
не привозил.
- Ты сам подарок... Сыграл бы нам, - добавил Одеон мягче.
Жрец-глашатай, кто обеспечивал обслуживание пиршества, принес Эсхину
какую-то особенную лиру - из двух высоких, как бы специально изящно
изогнутых природой рогов. Струн на этой лире было больше, чем на
обыкновенных. Эсхин весь преобразился, замер, краска спала с его лица,
осторожно взял инструмент в руки. За столами затихли. Эсхин еще недвижно
посидел с лирой, словно привыкая к ней, и вдруг заиграл. Пальцы музыканта
замелькали по струнам. Казалось, играют сразу несколько человек. Глубокие
созвучия то сливались мощно, то разбегались, словно ничто на свете не смогло
бы удержать их рядом. Музыкант при этом не пел, как это делают обычно. Никто
и не танцевал рядом. Одна только музыка заполнила собой все. Это
воспринималось чудом.
- Вот это да! - первым восхитился Мусей. - Без слов! Без танца! Но ведь
афиняне непривычны к такому, на улице могли бы и не понять. Могли бы даже
побить... за шум неуместный!
- У него поэтому и характер скверный, - сказал Одеон.
- Невероятно! - опомнилась и Герофила. - В храмах Аполлона так играть
не умеют. И в Дельфах нет подобного музыканта.
- В храме Аполлона? - опять крикливо и пренебрежительно откликнулся
Эсхин. - Разве там играют?.. Всякий раз кажется: то ли им настройщик нужен,
то ли на инструментах рога потрескались, то ли из-под струн выпали янтарные
камушки.
- Он у нас и не такое может, - похвалил Эсхина Одеон, не реагируя на
выкрики музыканта. - А ну, покажи...
Эсхин выпрыгнул из-за стола и без слов, одним выражением лица,
пластикой тела так изобразил поглупевшего от встречи с городом деревенского
увальня, что застолье взорвалось от смеха. Проказник стал показывать, как
рядится с покупателем скупой рыночный торговец. А когда он принялся
изображать спешащую к соседкам сплетницу, вокруг все буквально рыдали от
хохота. Тогда Эсхин медленно, очень медленно обернулся вокруг своей оси. И -
предстал вдруг перед присутствующими воплощением такой безысходной скорби,
что застолье ахнуло, мгновенно трезвея. У Герофилы к сердцу подступила боль.
А Эсхин, как ни в чем не бывало, вдруг снова самоуверенно заулыбался в
ожидании всеобщего одобрения.
- Мерзавец, - всхлипнула Герофила и со слезами на глазах бросилась
целовать лицедея.
- Такой-то шалопай - и без афинского гражданства, - развел руками
Одеон.
- Это надо поправить, - заявил Тезей.
- А... - отмахнулся Одеон.
- Божественный сосуд, - возвел вверх очи Эвн.
- Так надо, чтобы боги и объявляли иногда таких людей гражданами
города, - сообразил молодой царь. - Иначе моих афинян не проймешь.
- Не знаю, не знаю, - недоверчиво покачал головой Одеон, - наши афиняне
богобоязненны только по ночам, и то, если собака завоет.
- Пусть боги усыновляют, пусть таланты становятся гражданами Афин,-
настаивал Тезей, радуясь возникшей у него мысли.
- И удочеряют, - добавил с усмешкой Одеон.
- Есть, есть в этом мысль, - пришел на помощь Тезею Эвн. - И еще хорошо
бы, - он добавил голосу ласковости... - Дионису новый храм поставить.
"Вот и Ариадна говорила об этом", подумалось молодому царю.
- Надо поставить, - твердо заключил он.
- И чтобы за землю не платить, - напевал Тезею Эвн, - чтобы, как другим
богам, просто так, даром дали.
- Сделаем, - пообещал Тезей. - Если афиняне заупрямятся, я им из своей
казны дар сделаю. А землю пусть бесплатно выделят.
- Пракситея, - Эвн оживился более, чем приличествовало его сану
иерарха, махнул рукой, - давай!
По знаку верховного жреца взрывом загудели на разные тона авлосы и
флейты, загремели тимпаны. От стола, где сидели артисты, отделилась одна из
женщин и выпорхнула на свободное пространство ближе к гостям. Она скинула с
плеч нежно-пятнистую, тонко лоснящуюся легкую накидку из шкуры лани,
отбросила ее назад, в руки тех, кто только что сидел с ней рядом, и осталась
в коротком хитоне. Осторожно, плавно двинулась в танце. Движения ее были и
стыдливы, и несдержанны одновременно. И было в них столько соблазна, что
пьянили они более любого вина. Следом за нею из-за стола поднялись другие
женщины и, взявшись за руки, поплыли, танцуя за спиной Пракситеи. Казалось,
хитон тоже спал с танцовщицы, что она обнажилась вся, как есть, отдавшись
только движению: взмывались руки, мелькали ноги, непрерывно менялся рисунок
неудержимого тела.
- Она совершенна! - восхитился Тезей.
- Не вполне, есть еще, что отгранить, - лукаво улыбнулся Одеон.
- Она совершенна, - не согласился молодой царь, не отрываясь взглядом
от танцовщицы.
- Язык подрезать, - все так же улыбаясь, сказал Одеон.
А когда Пракситея закончила танец, позвал ее:
- Выпей с нашим царем из одной чаши, плясунья.
- Что!
Пракситея повела рукой так, словно уже держала чашу. И чаша с вином тут
же в ее руке появилась. Озорно глядя на вставшего рядом Тезея, Пракситея
осторожно, кажется, одной струйкой, не отрываясь, влила в себя треть чаши и
протянула оставшееся молодому царю. А когда Тезей выпил и свою долю,
танцовщица приникла к его губам своими губами, еще мокрыми и терпкими от
вина.
- И как тебя сюда муж пускает! - рассмеялся Мусей, который, видно, не
раз встречался с искусной плясуньей.
- Как бы он меня не пустил, - Пракситея сверкнула глазами, - ему самому
надо меньше шляться по винным притонам да цирюльням. Мой оболтус только туда
и знает дорогу. А где дорога на рынок, никак не отыщет, бедняга.
- Зачем ему рынок, - подзадоривал Пракситею Мусей, - ты из храма всегда
принесешь кусок-другой.
- Вам, мужчинам, не угодишь, - не осталась в долгу танцовщица. - Я
сегодня подала ему пару яиц... Мягких... как задница. Так ведь ворчит.
- Хотел бы я посмотреть, как он ворчит на тебя, - заметил Эвн, - ты
ведь какой крик в ответ задашь.
- А чего нам голос-то укорачивать. Мы, дочери Афин, свободные женщины.
Только царя нашего и слушаемся.
И Пракситея окинула Тезея таким откровенно зовущим взором, что он
спиной почувствовал на себе недовольные взгляды Герофилы и Лаодики.
- На все-то ты можешь ответить, - укорил танцовщицу Эвн.
- Нам, женщинам, известно и как Зевс с Герой поженились, - ответила
она, прибегая к пословице. Повернулась и ушла к своему столу.
- Эти плясуньи такие несуньи, - рассмеялся Мусей.
- На Крите не очень-то унесешь, - заметил Тезей.
- И в Египте, - сочла нужным сказать Герофила, - о таком мало кто
подумает, чтобы из храма домой что-нибудь нести... Правда, земля там
повзрослее будет, - добавила она.
- Темные мы, темные еще, - признал, нисколько не огорчаясь, Мусей.
И пиршество продолжалось. И опять гремела музыка. Два танцора
показывали свое искусство. Один, пританцовывая, высоко подкидывал мячик,
сшитый из разноцветных кусочков ткани. Другой - в пляске же - ловил его.
Задача заключалась в том, чтобы каждый плясун ловил мячик на самой высокой
точке прыжка. Это юношам удавалось, вызывало одобрительный гул застолья.
Вино лилось, шум веселья нарастал. И вот уже Мусей, схватив два ножа,
быстро и искусно выстукивал ими по столу, словно кимвалами. Кто-то из мужчин
вскочил на стол, где сидели артисты, встал на голову и принялся
вытанцовывать ногами в воздухе.
- Эвоэ! - выкрикивал кто-нибудь.
- Эвоэ! - в ответ гремело застолье.
Утром, когда речь зашла о Герофиле и ее самосском и кларском браках,
Лаодика сказала Тезею:
- Она устраивает свои дела, продвигаясь к цели.
Поначалу Тезей внутренне воспротивился такому умозаключению Лаодики,
однако, оставшись один, уловил в нем определенную практичность женского ума.
И это показалось ему интересным. К Герофиле такое как бы и не относилось: он
не судил ее. Про себя же Тезей понял, что поглощающее его чувство к Лаодике
пропало, превратилось в ощущение спокойной близости, какая бывает по
отношению, может быть, к сестре. И впрямь, Герофила выполнила обещанное. Она
освободила Тезея от Лаодики.
Выполнил свое обещание и Менестей. Он привел в мегарон Акрополя к Тезею
Клеона. Заодно постарался, чтобы Мусей и Одеон тоже были при этом, желая
продемонстрировать этим двоим, что он способен действовать, что язык у него
во рту не какая-нибудь рыбина, плещущаяся в теплой посудине.
Впрочем, внешне Менестей держался так, словно нет у него тут ни
особенных знакомых, ни родственников, а просто сопровождает он драгоценного
Клеона, заботясь, чтобы не запутался здесь этот бесхитростный и не оцененный
еще по достоинству человек. Клеон же, попав в обширный царский мегарон, как
ни старался обрести невозмутимость, то и дело внутренне вздрагивал, глаза
его то натыкались на колонну, то промахивались, не долетая взором до
непривычного далека стен, то словно разыскивали что-то по полу.
Приступил к беседе Тезей, дав гостю несколько освоиться в обстановке:
- Мне показалось, Клеон, что ты заранее готов воспротивиться любому
новшеству, от кого бы оно ни исходило.
- Не любому, - не согласился Клеон.
- Чего же твоя душа не принимает?
- Когда собираются рушить порядки, к которым народ привык, - запальчиво
ответил защитник народа. - А при твоем народовластии, - он подчеркнул
голосом слово "твоем", - каждый отвечает сам за себя. И нет единства. Это
выгодно только ловким. Чтобы твоими черепками голосовать, придется разбить
сосуд отеческой справедливости.
- А ты хотел бы, чтобы всякие десять дней приносились жертвоприношения
за государственный счет: народ пирует, получает мясо... Так? - вклинился тут
Мусей.
- По-твоему, одним все, другим ничего, - зло сверкнул глазами на него
Клеон. - Пусть и дальше жены твоих друзей сливки переводят на благовония?
- А твои друзья сложат ручки, - не унимался Мусей, - и будут ждать
подачек.
- Сейчас, при нашем Тезее, я не стану тебе отвечать, насупился Клеон, -
я отвечу тебе не здесь, а среди народа.
- В улей язык надо всовывать с опаской, - поддержал Мусея Одеон.
- Ладно вам, - остановил их Тезей. - Есть правда в твоих словах, Клеон.
И жертвоприношения нужно приносить за счет государства... И не только. Но
пусть для богов и для народа постараются и те, кто состоятелен... При этом
ведь в городе все равно не получится, как в семье. Чтобы в любом разе
признавали друг друга. В городе мы встречаемся чаще, как чужие. Видишь. Даже
спорим, не соглашаемся.
- Я за народовластие, Тезей, - сказал Клеон, уже не повышая голоса. -
Но чтобы... оно было, как есть, чтобы ничего нового не вводить.
- И ремесла не вводить, и кораблей не строить? Рыбацкими лодками вовек
обойдемся, чтоб только у своего, наиближайшего берега плавать?
- Но зачем нам много чужого? - Опять загорячился Клеон. - Скоро наши
богачи станут вывозить себе врачей из Египта, а кормчих из Финикии. Уже
сейчас, если продавец говорит не по-гречески, мы готовы на рынке за его
безделушки платить втридорога. Бездельники заполняют ими свои дома - глядят
не наглядятся. На улицу к людям их потом не вытянешь.
- Гордецов много развелось, - Менестей счел нужным согласиться с
Клеоном.
- Сидят по домам, на площадь, и правда, не вытащишь.
- Большего гордеца, чем Клеон, еще поискать надо, - хмыкнул Одеон.
Клеон этого словно бы и не расслышал.
- На улицу выйдешь, так всякий раз на метека наткнешься, - проворчал
он. - Этим дома не сидится. Есть ли в других греческих городах столько
приезжих?
- Метеки нужны. Для развития всяких ремесел и морского дела, - сказал
Тезей.
- Вот они и прокоптили Священную дорогу на въезде из Колона в город, -
стоял на своем Клеон. - Нашу Священную, - опять повысил он голос.
- Спокойней, Клеон, спокойней, - заметил своему товарищу Менестей, -
здесь все свои. Мы не среди метеков.
- Я не против чужих, - сбавил голос Клеон, - пусть будут те, кого мы
сами делаем своими, кого сами себе привозим, и они становятся, как наши,
домашние... У тебя во дворце, Тезей, вон сколько домашних. Они и ткут, и
пищу готовят, и охраняют.
- Этих у меня хватает, - усмехнулся Тезей.
- А кто пасет твои стада, - продолжал рассуждать Клеон, - тоже твои
люди. Ты заботишься о них, и они тебя славят, как бога.
- А те? Кто сами приезжают? Тех ты на порог не пустишь? - спросил
Мусей. - И даже священный закон гостеприимства не для них?
- Пусть ищут друзей в своей стране, - надменно ответил Клеон.
Поскольку беседа разлаживалась, не принимая нужного направления,
Менестей взял инициативу на себя.
- Друг Клеон, ты не только народный заступник, ты ведь и знаток
человеческих душ. Посмотри вокруг, где былые нравы? Каковы нынче люди? Ведь
ни клятв, ни богов не признают... Один болтлив, как ласточка, другой такой
скряга, что сандалии надевает только в полдень, когда земля становится
нестерпимо горячей, третий каждый день бегает проверять пограничные столбы
на своем наделе, не подвинул ли кто. И я его не осуждаю. Зазеваешься, так и
подвинут. Проклятые кабатчики недоливают вино. Женщины с помощью трубки
обруча для прически тайком от мужей посасывают вино из кувшинов. Слышал я
даже о таком гордеце, который, собираясь в гости, шлет вперед себя человека,
чтобы тот, видите ли, объявлял о его приходе... Я бы мог тебе перечислять и
перечислять... Нет прежних благодетельных нравов, повторяю. Нет их... Мы с
тобой ведь не однажды толковали об этом. Теперь с людьми, как с детьми,
надо, расшалившимися безмерно. Вот Тезей хочет, чтобы народ сам выбрал себе
наставников... Следишь за моей мыслью? А кому же быть среди наставников, как
не тебе... Правда, Тезей?
- Надо подумать, - кивнул Тезей.
- Вот видишь, друг, - Менестей опять повернулся к Клеону, - и ты больше
сможешь сделать для народа.
- Не получится ли, что я задеру голову быку, чтобы подставить его под
нож, - продолжал сопротивляться Клеон.
- Я хочу согласия между людьми. И такого, какое они сами бы установили,
- сказал Тезей.
- Вот видишь, друг, высокая должность у тебя будет..., - не отступал от
своего и Менестей.
- Я подумаю, - сдался Клеон.
- Мы подумаем, - подхватил его согласие Менестей.
- Думайте, думайте, - произнес Тезей, отпуская их.
Когда гости ушли, Мусей поморщился:
- Конечно, из подмышек этого Клеона не несет родительскими козлами,
однако... упрям, как козел.
Одеон понимающе рассмеялся.
- С вами тоже не очень-то договоришься, - охладил своих сподвижников
Тезей.
После переговоров он собирался отправиться в ремесленный пригород Афин,
туда, где, по словам Клеона, метеки закоптили Священную дорогу.
- Я с тобой, - попросилась Герофила.
- Это не храм Диониса, не станет ли скучно, - засомневался Тезей.
- Разве они не такие же, как я, - не согласилась пророчица. - Я ведь и
купец, который развозит песни, и мастер, который эти песни создает. Мы -
демиурги, приносящие пользу всем.
Район ремесленников, куда они направились, коптил своими печами не
одну, а сразу три дороги, делившие его на части. Кроме Священной дороги,
огибающей Афины и ведущей в Элевсин, отсюда же прямо на север уходила дорога
в Колон. Самая широкая из трех и тоже священная, поскольку по ней можно было
пройти к древнему алтарю Прометея, третья, - на восток, к морю. На каждой из
частей этой триединой территории ремесленники на чем-либо
специализировались. На одной преимущественно располагались гончары. На
другой - кузнецы. На третьей - столяры и плотники. И все эти
производственные участки оставляли, на первый взгляд, впечатление
запущенности, даже раззора, как после нападения на природу и землю,
совершенного словно прямо с небес. С одной стороны их подпирали жилые
постройки уже собственно города, с другой - уходили на северо-запад сельские
пригороды с оливковыми рощами, прикрывающими собой реку Кефис. А посередине
- захламленное пространство с неряшливыми кучами глины, с печами, торчащими,
как на свалке, тут и там, то прямоугольными, то неуклюже округлыми, с
холупами-времянками, слепленными или сколоченными из чего ни попадя, или
попросту с землянками - с накатами крыш. Черно-серый шлак, грязные стружки,
дымы, носимые ветром... Странно, что Тезей, отправляясь в Марафон на поиски
критского быка, тогда как-то и не заметил всего этого.
Здесь мало кто жил, здесь перемогались по ходу работы.
Правда, был тут островок и вполне обихоженный. И дом добротно и
размашисто стоял на нем. И лавки, крытые, с подсобными помещениями,
образовывали некий намек на улицу. Дом принадлежал афинянину Дрону. Хотя
имел он дом и в сам м городе, но его городское жилище было и меньше
здешнего, и гости тут у него селились, приезжавшие с островов или даже из-за
моря. Гости с зерном. С редкими тканями, с благовониями. Останавливались
здесь, у Дрона, те, у кого в городе не находилось гостеприимца. Тут же в
лавках и торговали. Торговали в основном оптом. Продавали то, что не успели
сбыть в афинской гавани Фалере. При очередном заезде гостей сюда приходили
покупатели не только из города, но и из поселков вокруг него. Зерно не
отмеряли мерами, а взвешивали на весах, изготовленных Дроном. Они были очень
просты и, благодаря своей наглядности, вызывали доверие, правда, смешанное с
непосредственным всякий раз удивлением. На столбе Дрон укрепил подвижную
палку. На короткий ее конец с помощью крюка вешался куль с зерном, а по
длинному ее концу, размеченному делениями, перемещался грузик с дужкой.
Сам Дрон изготовил эти весы, чтобы взвешивать сетки с хлебом,
выпекаемым его домашними пекарями. Булки продавались поштучно. Взвешивал
Дрон хлеб для себя, чтобы знать вес дневной выпечки. И готовили у него булки
не как у других, где все делалось на одном столе, а на нескольких,
соответствующе расставленных. Как только приносили муку от жернова, который
крутил передвигающийся по кругу осел, ее просеивали на определенном столе.
Больше здесь ничего не делали. Месили тесто - по соседству. И месил тесто у
Дрона тот же осел, который вертел жернов. В большой чан опускалась
деревянная чушка с выступами. Или зубьями, кто как назовет. К ней сверху
прилаживалась жердь, с помощью которой, ходя по кругу, осел вращал чушку, и
тесто месилось. Придумал это, конечно, Дрон. Очень он был хитроумным. У него
даже медная птичка пела. И почему-то с помощью воды. Дрон заливал воду в
трубку около птички. Птичка начинала петь. Но когда к ней поворачивалась
сидящая рядом и тоже медная сова, певунья испуганно замолкала.
За отдельным столом подлиннее сидели (греки вообще по возможности все
предпочитали делать сидя) двое прислужников - они лишь формовали булки. И
еще один возился у печи. Все раздельно, и никто никого не задерживал,
работали быстро.
Дрон часто говорил об искуснике Дедале, помогшем, кстати, Тезею на
Крите выбраться из Лабиринта. Говорил с нехорошим недоумением. Недоумевал по
поводу богов: чего только и в кого только боги ни вкладывают. Дедала Дрон
считал недобрым.
И еще одно важное обстоятельство связано с Дроном. Он был вечным
поручителем. Он поручался перед заказчиками, да и вообще перед всеми
афинянами за новых ремесленников, перебиравшихся сюда, в Аттику, и
собиравшихся тут осесть. Поручался и за молодых местных мастеров, если им
впервые предстояла сложная работа.
К Дрону и направились Тезей с Герофилой. Во-первых, Тезей решил
разобраться, что же такое ремесленный район города, вытолкнутый за его
пределы. Или - не пропускаемый за черту священной границы Афин, хотя из-за
новых построек стала она не столь строгой, как раньше. Вытолкнутый или
непропускаемый, - в сущности, одно и то же. В самом деле, коренных горожан,
например, афинских гончаров с их печами, вечно жаркими и дымящими,
по-соседски, намеками или с простоватой женской прямотой - "Вот
расчадился-то, циклоп прокопченный" - методически изгоняли из города, словно
из дома расшумевшегося пьяницу. Пришлых же ремесленников старались и не
приваживать к дому. Если и селились они в самих Афинах, то чаще всего в
убогих пристройках, в углах. Да еще за хорошую плату, которую истинный
горожанин к тому же брал так, словно благодетельствовал пришельца. Но в
любой момент мог и выставить на улицу его пожитки, забрать выданные прежде
жалкие, в пятнах, штопках и вмятинах раскладные кушетки и кухонные горшки,
что соответствовало отказу в предоставлении крыши.
Во-вторых, Тезей хотел посоветоваться с Дроном на предмет строительства
нового храма Диониса.
Строительству нового святилища Дрон обрадовался.
- Это, знаешь, сколько молодых людей можно научить работе и разным
ремеслам, - сказал он.
Пока Герофила и Тезей говорили с Дроном, кто-то из ремесленников пришел
к нему за хлебом, кто-то прибежал, чтобы посмотреть на гостей вблизи. Скоро
люди потянулись сюда со всей округи. Один сукновал примчался, едва выскочив
прямо из короба, где чистил одежды клиентов, с ногами почти по колено в еще
непросохшей глине.
Целая толпа образовалась близ дома Дрона. Кто-то из гончаров, не
разобравшись, принес с собой образцы чаш, сосудов и кубков, примериваясь -
нельзя ли чего продать. Кто-то без всякой торговой мысли захватил с собой
свои изделия, чтобы только блеснуть перед высокими гостями. Получилась целая
выставка. Герофила шумно восхищалась, брала в руки то бокал, то глиняную
фигурку. Потом отошла, посмотрела со стороны и сказала:
- Керамики.
Никто ничего не понял. И Тезей не вполне догадывался, куда клонит
Герофила. Спрашивать у священной гостьи, о чем она и какое, может быть,
азиатское слово употребила, не решались. Один Дрон поинтересовался:
- Это по-какому?
- Если хотите, то по-аттически, - опять загадочно, уже явно подчеркивая
голосом некий смысл, - ответила Герофила.
- Керам, - добавила она, помолчав, - сын Диониса и Ариадны. Да
благославит всех вас бог Дионис. Сдается мне, что у этого места будет свое
название.
На легкомысленного сукновала, видимо, пророчица произвела меньшее
впечатление, чем на других. Ему таскаться повсюду с собственными
соображениями, словно с игрушками, было способнее, - что там слушать других.
- Поговаривают, что сынишка-то бога более на Тезея смахивает... -
дурашливо брякнул он.
Все дружно загоготали. Однако Герофила, став серьезной, не разделила
внезапного веселья. Она обвела смеющихся строгим взглядом жрицы, и гогот
затих. Опасно дразнить богов.
Вдруг пророчица улыбнулась:
- Может быть, и Тезея.
Смех снова возник в толпе, но пролетел над нею осторожно и быстро стих.
- Ты, Феокл, словно еще до весны хочешь крапивы нащипать, - Дрон
одернул все-таки сукновала. - Так и тянет тебя забежать вперед... Мастера, -
обратился он к своим сотоварищам, - Тезей собирается ставить храм Дионису.
Что скажете?
- Где? - спросил кто-то. - Здесь?
- Нет, — отрицательно помотал головой Тезей, махнув в сторону
городских домов, - рядом. Почти здесь. Прямо у вас - грязновато для бога.
- Неумытый Керамик, - пошутили в толпе.
Так у района ремесленников, действительно, появилось название.
- Вот, вот, в грязи живем, а надо прибраться, - повысил свой голос
Дрон. - Рядом с храмом стоять будем.
- Вы же все умеете, вы - такая сила, - добавил от себя Тезей.
- Сила... - повторил сукновал Феокл и даже крякнул. - Крышку-то на
кипящем горшке тоже сила подбрасывает, да как ее взять, эту силу.
Босоногий сукновал был исконным афинянином. Но сейчас он имел в виду
даже не себя и таких, как он, или не столько себя, сколько бесправных своих
товарищей по ремеслу.
- Храм строят все вместе, - выделился еще один голос из толпы, - и
каменотесы, и пильщики, и позолотчики. Никто не спрашивает: чужой или свой.
А в жизни...
- Надо назначить срок, после которого человека принимают в полис, -
добавил кто-то.
Вс это выкрикивали метеки. Полноправные мастера-афиняне помалкивали,
но и против не выступали.
- Есть мысль. Те, у кого в городе нет настоящих домов, стройте их тут
вместе с мастерскими. Хватит жить в здешних норах и ютиться по углам в
Афинах, - предложил Тезей.
- Если в городе не хватает места для мастеров, они сами должны его
расширить, - добавила Герофила.
- Я же всем, чем могу, буду вам способствовать. Керамик для царя станет
его землей. И пусть над ней не скудеют заботы бога, - сказал Тезей.
- Эвоэ, Дионис! - раздались голоса. - Здоровья тебе, Герофила.
На прощание Дрон заверил Тезея:
- Мы тебя поддержим во всем.
На обратном пути Тезей спросил Герофилу:
- Про Керамик ты сама придумала или это можно рассматривать как
пророчество?
Герофила рассмеялась:
- А чем это не пророчество... иногда трудно отличить пророчество от
хорошей мысли.
И помолчав, вдруг вздохнула:
- И уж всякому доступно пророчество о том, что нам скоро с тобой
расставаться.
Третья глава
С приездом Герофилы братья редко оставались один на один. Когда такой
момент выдался, Тезей сказал Поликарпу:
- Я постараюсь ввести в Афинах культ Афродиты Небесной.
- Хочешь приучить своих афинян к культу для избранных, - улыбнулся тот.
- Избранных только и можно объединить по-настоящему.
- Слышу речи Герофилы... Однако твои палконосцы лучше понимают народную
Афродиту.
- Афродита площадей, это доступно всякому, - возразил Тезей.
- Но и понятно.
- Поликарпик, общее и так есть у всех... Говорить об этом каждому, все
равно, что обманывать... Ему это и без тебя доступно. Тут не надо ума, чтобы
понять друг друга.
Эта мысль Поликарпу понравилась. Ему ведь тоже было свойственно
увлекаться. Однако он опять возразил, скорее, правда, для того, чтобы
уточнить сказанное Тезеем.
- Понятное всем без труда тоже объединяет.
- Делает одинаковыми, Поликарпик. Слепляет в комок, а не собирает.
- А знаешь, - дал себе свободу и Поликарп, - Герофила во многом
права... Глядя на нее, я вообще думаю, что женское стоит в начале всех
начал... Оно первично. Мировая душа, откуда все пошло, обязательно
женственна.
- Тогда мы-то с тобой что такое?.. Откуда взялись, Поликарпик?
- От нее же, - уверенно заявил младший брат. - От нее отделился Дух...
Она произвела его из себя.
- Родила, значит...
- Конечно, - продолжал Поликарпик, все более увлекаясь. - И Дух возник
для труда. И теперь уже существуют два начала. И томятся они друг без друга.
- Ты рассуждаешь сейчас, словно пророк.
- Да, - остановился Поликарп, - пожалуй... Послушай кто нас сейчас со
стороны, подумают, что мы с тобой сумасшедшие.
- Это про тебя подумают, Поликарпик, - рассмеялся Тезей, - я сейчас
только слушаю.
- Герофила бы сказала: пусть думают...
И Поликарп, который не мог так сразу спуститься с неба на землю,
продолжал свое:
- Может быть, оттого, что нас так много, мы ничего не можем наладить? -
вздохнул он. - Представь, во времена Крона людей было мало, и задачи были
проще. И любили они друг друга естественно, как душа любит душу. Оттого и
говорили про них: золотой век. И тогда не было обыденного, - воодушевляясь,
продолжал он.- Обыденное появилось тогда, когда группы людей стали
отделяться друг от друга. Пространства, образовавшиеся между ними, и есть
обыденное.
- Хорошо говоришь, Поликарпик, - усмехнулся Тезей.
- Да... - Поликарп согласно кивнул старшему брату. - Мы с тобо...
