Валентин Проталин. Тезей
страница №2
... ревности.- И меня, - подтвердила она.
- Ариадна! - воззвал Тезей.
- Не стоит ни к чему возвращаться, Тезей, - остановила его она, - того,
что было, уже не найти... Прощай.
Ариадна повернулась и вошла внутрь храма. Свет тут же погас, словно она
задула светильник.
Тезей не рванулся следом за ней. Он знал, что в храме ее больше нет.
В последующие дни оживление в Афинах прорвалось наружу. Всюду открыто
обсуждались два предстоящих события, соединявшиеся воедино в головах славных
жителей города. Первое - сильно запоздавшее празднование возвращения Тезея с
юношами и девушками, спасенными от Минотавра, из критского Кносса,
посвященное не Аполлону, как следовало ожидать, а Дионису. Второе - упорно
поговаривали о введении не только в Афинах, но и по всей Аттике
народовластия и равенства. По этому поводу особенно разыгрались страсти.
Афиняне недоумевали. Они и без того считались равными и, поскольку народных
собраний никто не отменял, взять не могли в толк, что это за штука -
народовластие. Новая игра, потешались некоторые шутники: скажем, всеобщей
волей ослы объявляются лошадьми. Или горластые лягушки приравниваются в
пении к мелодично стрекочущим кузнечикам. И все вокруг смеялись. Некоторые
принялись даже утверждать, что следует проголосовать и за переименование
времен года. И тут как раз в этом подоспела всамделишная необходимость.
Осхофорий - так называлось предстоящее празднество - следовало бы справлять
прошлой осенью, когда корабль Тезея вернулся с Крита. Этому помешал траур по
Эгею. Но тогда праздновать Осхофорий следует несколько позднее, предстоящей
осенью. Ждать, раз решено праздновать, разумеется, никто не предлагал, а вот
объявить общей волей на дворе осень - такие шутки были в ходу. В самом деле,
не отменять же угощений, не отказываться же от вина, которое обильно льется
в честь Диониса, и тогда даже равные становятся наировнейшими друг другу...
Тем временем Тезей вместе с Мусеем отправились к жрецам на переговоры.
Если уж не избежать прямого участия Диониса в афинских делах, то и
строительство храма этого бога, и предстоящие праздничные церемонии пусть
берут на себя его люди. Так Тезей все-таки отстранится от прямого участия в
том и в другом. Конечно, он предоставит им все, чем располагает и он, и
город, все, кроме самого себя.
Одеон, самый влиятельный жрец храма Диониса, сын бога, как он
утверждает (и действительно, имя его земного отца никому в Афинах неведомо),
встретил их в Лимне у самого храма, словно близких знакомцев. При свете дня
храм, обросший снизу землей и в нее, кажется, погружающийся, не выглядел ни
загадочным, ни торжественным, а просто старым.
Договорились быстро, и, беря на себя организацию праздничных процессий,
Одеон сказал:
- Только мы введем в действо кое-что новое.
- Пожалуйста, - согласился Тезей, не подумав и чтобы не вдаваться в
подробности.
- Будут не только пляски, хороводы и священное пение, - останавливал
его внимание Одеон.
- Что еще? - Не Тезей заинтересовался - Мусей.
- Еще будут просто говорить, - в голосе Одеона возникли заговорщические
нотки.
- Как это? - теперь удивился и Тезей.
- Ну, не совсем как люди разговаривают, - продолжал Одеон, - речи будут
в определенном ритме, но без песен и флейт.
Тезей подумал, пожал плечами и опять согласился:
- Будь по-твоему.
Такое спокойное согласие, видно было, разочаровало Одеона.
- Ты тельхин? - спросил его Тезей.
- От тебя не скрою, - признался служитель Диониса, - тельхин.
Когда Тезей с Мусеем поднимались на Акрополь, молодой царь запоздало
засомневался:
- Без пения, танца - просто так произносить слова?..
- Тут что-то есть, - весело встрепенулся Мусей.
- Что?
- ...Когда что-нибудь рассказывают, люди склонны переспрашивать: что он
сказал, что она сказала... Самое это интересное для них.
Тезей опять не понял.
- Что ж тут непонятного?.. Что он сказал? Что она ответила?.. Люди не
любят, когда скучно рассказывают. Так они смакуют подробности.
В день праздника между Ареопагом и Акрополем и на свободной части
Пеласгикона, постройки которого почтительно отступали от царственного
жилища, с утра начал собираться народ. Много людей размещалось по склонам,
чтобы лучше разглядеть, что будет совершаться между двумя холмами. А там
выстроилась уже процессия с факелами и копьями, как и приличествует
встречать героев. Вскоре на фалернской дороге со стороны храма Афродиты в
садах показалась другая колонна. Во главе ее шагал Тезей и его молодые
спутники и спутницы, побывавшие на Крите, в белых одеяниях, печальные и
сосредоточенные. За ними - валом - разряженные остроухие сатиры со свирелями
и полными винными мехами через плечо, фригийцы с рожками, как у
новорожденных козлят, вакханки, покрытые шкурами ланей. Чем ближе подходила
эта процессия, тем больше зрелище захватывало афинян. Закачались, словно от
ветра, копья и факелы в церемониальной колонне ожидающих. Мир начал двоиться
в глазах зрителей, ибо один Тезей находился среди них у западного подножия
Акрополя, недалеко от входа на царственный холм, другой - двигался сюда во
главе процессии. Молодых афинян и афинянок, вытянувших год назад свои
печальные жребии, тоже можно было увидеть и там, и тут. В довершение всего
матери, находясь среди зрителей, с волнением взирали на самих себя,
бросившихся к живым, спасенным Тезеем от Минотавра детям своим, на
площади...
Вот матери в процессии суют своим детям лакомые куски - мясо, медовые
пряники, печенье. Вот склоняются над каждым, что-то поют, пытаются утешить,
сказку рассказывают.
Потом загремели тимпаны, на многие лады засвистели флейты, на площади
все перепуталось, сплелось во всеобщей пляске. Топот множества ног
перекрывает завывания: "Эвое!!!". Начались Дионисии. Танец без удержу,
стихия голосов и движений, всех сразу, кто где - не разберешь. Но вот
людская масса, беснуясь, все-таки расступается, образуя небольшое
пространство и оцепив его танцующим кольцом. В нем - полная, крепкая
женщина, полулежащая, раскинув ноги, в кресле. К ней подскакивает сатир,
худенький и подвижный. И он, и она не обнажены, но остроухий паршивец встает
между ее раскрытых ног, слегка наклоняется вперед и принимается ягодицами
двигать, словно совокупляется с женщиной. Она же постепенно поднимает руки,
сложенные сначала на животе, растопыривает пальцы, показывая тем самым, как
ее чрево растет.
- Эвое! Алала! - орут все вокруг, не переставая плясать.
- Где водитель огненных звезд? - вырывается чей-то голос среди гама. -
Господин ночных голосов!
Так призывали пляшущие бога, топчась теперь вокруг крытой шатром
повозки, на которую до того, казалось, и не обращали внимания.
...Вмиг танцы, как по команде, прерваны, смолкли голоса, флейты и
тимпаны. Пологи с четырех сторон повозки подняты, на ней, как на ложе,
женщина возлежит. Трудно разглядеть эту женщину, - хотя явно, что не та
толстуха, что блудила с сатиром, - она прекрасна. Откуда-то возник Дионис,
одетый в пурпур, с венком из красных же и неестественно больших роз на
голове. В одной руке он держит тирс, обвитый плющом и украшенный
виноградными листьями, тоже громадными, каких на лозе не встретишь, другая -
поднята в торжественном призыве. И рокочет бог, подвывая:
- Ариадна, иду к тебе!
Теперь уже поднаторевший взгляд в фигуре Диониса мог узнать переодетого
Одеона. Что Мусей про себя и отметил.
Бог продвигается к повозке с прекрасной женщиной. Как только он
поднимается к ложу, покров со всех четырех перекладин опять ниспадает,
образуя шатер.
- Здорово, только мало! - восхищается настоящий Мусей рядом с настоящим
Тезеем.
И это была, может быть, первая в мире положительная рецензия на
театральное действо.
А остроухие сатиры, рогатые фригийцы, вакханки и еще кто-то в грубых
масках, разрисованных винным осадком, вновь принимаются плясать,
бесноваться.
...К вечеру после жертвоприношений и перед тем, как, утолив жажду и
аппетиты богов, афиняне готовились повернуть струи вина, бьющие из полных
бурдюков, в свои чаши, Тезей обратился к согражданам:
- Жители Аттики, вы, конечно, слышали, что я собираюсь ввести у вас
равенство и народовластие, однако вы могли не слышать, что, как только мне
удастся это, я сложу свой царский скипетр и стану, как все.
После некоторого молчания из толпы афинян отделился один, приблизился к
Тезею, спросил:
- Разве мы, афиняне, теперь не равны?
А Тезей громко, чтобы слышали остальные, ответил:
- Вы должны быть равны по-настоящему... По-настоящему, понимаешь?
- А по-настоящему разве бывает? - очень удивился афинянин.
Любовь, тебя я пробую понять.
И говорю, как сатане: "Изыди!"
На что глядеть: я - в затрапезном виде.
Лист фиговый мне б у тебя занять...
Я кое-что хотел бы разровнять
На спятившей в любви моей планиде.
Нельзя ли прозревать и ненавидя?
Быть может, лучше знаки поменять?
Как маятник, до гробовой доски
Метаться. От надежды до тоски.
И вот сейчас застрять посередине.
Что от тебя останется во мне,
Позволь переберу наедине.
Все это - не такая уж гордыня.
Гера, стоя у зеркала своей опочивальни, примеряла диадему из ярких
голубых звезд, лучи которых переплетались друг с другом. Длинные складки
одеяния располагались вокруг стана ее торжественно и покойно. Но стоило Гере
сделать какое-либо движение перед зеркалом, как они мягко ловили рисунок,
изгиб ее прекрасного тела. Богиня в зеркале - высокая, стройная, горделивая
и одновременно умеющая вполне критически видеть себя со стороны.
Гера намеревалась совершить свое утреннее путешествие над миром. Только
напрасно думают люди, что жена властителя бессмертных таким образом следит
за порядком на земле, надзирает оком хозяйским за ходом земных и житейских
дел. Гера могла бы сделать это и не сходя с места, даже не поднимаясь со
своего ложа. Богиня совершала подобные прогулки для себя самой, для своего
удовольствия. Хотя сейчас она пребывала в расположении духа, далеком от
предвкушения чего-либо приятного.
За спиной Геры стояла в ожидании ее возница - богиня раздора Эрида.
Стояла в позе самой смиренной и часто вздыхала. То ли из-за напраслин,
которые на нее наводят, то ли из обожания своей повелительницы, ладной да
расчудесной.
Вообще-то обычно летающей колесницей Геры правила богиня радуги Ирида,
однако, то ли всецарице бессмертных захотелось пока ее сменить, то ли она
как-то имя выкрикнула неправильно: вместо Ириды Эрида, но сейчас ее катала
богиня раздора.
- Не пыхти у меня за спиной, - распорядилась Гера.
На что услышала еще более долгий и восхищенный вздох.
- Ты еще причмокни, - предложила жена Зевса.
Ответом был вздох покороче и поосторожней.
- Иди, иди отсюда, подожди меня там, - махнула рукой куда-то в сторону
Гера. - Я кое-кого вызвала, а ты, глядишь, нас поссоришь.
За спиной у нее произошло какое-то движение, опять сопровождаемое
вздохом, но с места Эрида не двинулась.
- Да пропади ты, - рассердилась Гера, - вот скажу мужу, что ты меня с
ним собираешься поссорить.
Эрида что-то хотела было сказать, напомнить, но, помявшись молча,
все-таки исчезла. И во-время. В чертогах возникла Фетида.
- Ты вызывала меня? - спросила она.
- Тебя не дозовешься, - все еще сердитая встретила воспитанницу Гера.
- Ты же сама послала меня на ложе Пелея, - удивилась Фетида.
- Но я ведь не говорила, чтобы ты жила на этом ложе, - возразила Гера.
Тут вздохнула Фетида.
- Влюбилась, - установила Гера.
Ее воспитанница вздохнула опять, но уже с оттенком согласия.
- Что это вы сегодня все развздыхались, - удивилась Гера.
В ответ раздалось громкое хихиканье Зевса.
- Переживает, - пророкотало под сводами чертогов.
На лице жены властелина богов вспыхнул гнев.
- А ты убирайся веселиться к своей потаскухе Леде, - крикнула она. - И
не смей подслушивать!
- Не буду, - осекся голос Зевса, - можете не прятаться под эфирным
одеялом.
Гера долго рассматривала свою потупившуюся воспитанницу, все более
смягчаясь.
- От любви до ненависти один шаг, - усмехнулась она. - Можно еще всю
жизнь метаться от одного к другому, как из комнаты в комнату... - Помолчав,
она развеселилась. - Когда я привораживала Зевса, он превратился в кукушку,
но дал себя легко поймать.
- Я рожу героя, - призналась Фетида.
От этого признания владычицей опять овладел гнев:
- Вот и шляются по земле всякие гераклы, ненавижу...
- Уж не влюбилась ли ты в Геракла? - удивленно вскинула взор на Геру
Фетида.
Лицо Геры мгновенно вспыхнуло, наливаясь краской. Все-таки в какую-то
цель удар попал. Гера помолчала, справляясь с охватившим ее состоянием и
глядя не на Фетиду, а прямо перед собой.
- Гера и Геракл - забавно, - сказала она, наконец, и, обернувшись к
воспитаннице, добавила. - Ладно, отпускаю. Иди к своему Пелею.
Стоило Фетиде покинуть чертоги опочивальни, как появился Зевс.
- Знаешь, Герунчик, - заискивающе обратился он к жене, - судьба. В
книге судеб так было написано...
Царь богов и не заметил, что прибег к аргументу, совсем недавно уже
использованному Дионисом.
Гера молчала.
- Вспомнил, - попробовал Зевс зайти с иной стороны, - ты сошлась со
мной, когда я был мужем Мнемосины..
Тем самым давалось понять, что Гера сама нарушала чьи-то супружеские
права, как Леда теперь покусилась и на ее.
- А ты вспомни, - разъярилась царица, - сколько у тебя было жен до
меня. Метида, Фегида, Эвринома, Деметра, Мнемосина...
Зевс, конечно, мог бы спросить в свою очередь, от кого Гера произвела
на свет Гефеста. И вообще ведь божественная сила, и не прибегая к обману,
постоянно что-либо производила. Однако мудрый в своем мужском величии Зевс
решил иначе погасить конфликт.
- Не будем считаться, - миролюбиво заявил он. - А Фетиду, - он перешел
на самый что ни на есть деловой тон, - мы вернем обратно.
- Вот и нет, - возразила Гера, - мы ей устроим настоящую свадьбу на
земле в пещере Хирона, где соберутся боги. И Хирон может приглашать кого
угодно. И смертных героев позовем...
- Как!? - взорвался Зевс. - А запреты? Ведь любая случайность неведомо
куда поведет. Всего не предусмотришь.
- Справим свадьбу моей Фетиде, - не слушала его Гера.
- Хорошо, - согласился повелитель богов, - глядишь, чему и поучитесь.
- Быть посему, - объявила царица и покинула свою опочивальню.
Облетая земли, Гера и не глядела вниз. Опершись на свою ослепительно
белую руку, богиня возлежала на ложе, углубленная в себя и занятая своим.
Эрида на месте возницы подчеркнуто выпрямилась, священнодействуя. В
руках ее колыхались посверкивающим, прозрачным облаком многочисленные вожжи,
тонкие, как паутина. Однако то ли в насмешку, то ли еще по какому вздорному
побуждению, она впрягла в повозку павлинов. Разумеется, не простых, а
божественных, отличавшихся от земных павлинов, как, скажем, обычные индюки
отличаются даже не от петухов, а от кур. Павлины летели, распластав крылья,
парусами развернув свои узорные хвосты. Повозка, казалось, парит на месте, а
медленно кружатся внизу целые миры, и восточный, и греческий, как взявшись
за руки, чего не бывает на самом деле.
Неведомо, к чему побуждает женщину душа ее. Вдруг Гера сказала:
- Знаешь, Фетиде и Пелею в пещере Хирона будет свадьба, куда пригласят
богов.
- Теперь знаю, - откликнулась Эрида, вся обратившись во внимание.
- Не обидишься, если тебя не пригласят туда? - спросила Гера.
- Вот еще, - фыркнула Эрида так, как обычно реагирует и Эос, - вы,
олимпийцы, нас никогда не приглашаете.
- А ты обидься, - посоветовала царица богов.
- Угу, - сразу согласилась понятливая Эрида. - А каким образом?
- Выкини какую-нибудь из своих штучек, - лениво произнесла Гера.
- Выкину, - охотно пообещала богиня раздора.
И напрасно, совсем напрасно так легкомысленно поступила Гера. Поручение
должно быть конкретным. И конкретное-то поручение порой оборачивается
неведомо чем. Что же касается до желаний неопределенных...
Вторая глава
Афинянин за словом в котомку не полезет. До этого дело не доходило,
пока не запрыгало над головами горожан слово "народовластие". Так и
отскакивало оно от афинских голов. Сколько ни шарили жители славного города
по своим котомкам в поисках чего-либо аналогичного, те почему-то были пусты.
Шутки - соль аттической земли, тоже быстро иссякли. Более того, шутку,
оказалась, учинили с самими афинянами. По городу, и это передавалось из уст
в уста, бродил оракул из Дельф. Слова его звучали вызывающе странно:
Славьте Афины, ведь нет человека умнее,
Что в граде этом живет и неузнанный бродит меж прочих.
.
Оракула вроде бы никто не заказывал, никто не приносил богам положенной
платы. Он возник просто так, то есть даром, отчего казался еще более
достоверным. Его сразу связали с идеей народовластия. Но и сама идея
народовластия тоже вскоре как бы отступила в тень. Заботило другое: всякий
афинянин, о чем бы ни заговорил, начинал со слов: "Я, конечно, не умнее
прочих"... Так каждый оберегался, отводил от себя всеобщие взоры. И
правильно, поскольку самого умного принялись искать всем городом. Однако, на
ком бы ни останавливали внимание меж собой, открывалось в нем что-то, что в
качестве самого-самого не годилось. Это нервировало. Возникал заколдованный
круг. И в массах стало вызревать желание: как отыщется самый умный, -
изгнать его из города. Чтоб не нарушался общественный покой.
Между тем подошло и народное собрание. Созвал его Тезей не на Пниксе,
за чертой города, где обычно совещались истинные афиняне, чтобы не
смешиваться со всеми остальными жителями города, а рядом с Акрополем - у
западного, главного входа на царский холм, где могло поместиться много
народа и куда сошлось все население города. Толпы людей заняли и обширную
площадку перед входом в Акрополь, и весь Пеласгик, где совсем недавно
проходило празднество, благо места тут хватало: еще в древности Пеласгик был
проклят и строиться на нем никому не разрешалось.
Однако в столпотворении наблюдался и определенный порядок. На площадке
перед Акрополем, на спуске в Пеласгик и частично на нем самом, обособляясь,
стояли отцы семейств, истинные афиняне, составляющие народное собрание. За
ними, сохранив незанятым неровный пустой полукруг, расположились метеки,
женщины. Еще дальше - молодежь и дети.
Собрание, как всегда, началось с молитвы, прославляющей богов -
покровителей города, самих афинян, как воспреемников достойных предков, и
проклинающей их врагов. Затем заведенная церемония была нарушена, и сделал
это Тезей. Приняв жезл оратора, он обратился к народу с речью, начало
которой было совсем неожиданно:
- Афиняне! - Здесь он сделал паузу. - Я еще не снимаю с себя царских
полномочий, но этот жезл кладу и буду общаться с вами без него.
Он вернул жезл оратора растерявшемуся глашатаю, который автоматически
принял его, а вся площадь ойкнула по-женски, ибо более других вслух выразили
свое глубокое удивление женщины.
- Я делаю это для того, - продолжал Тезей, - чтобы вы видели, что
человек может говорить и так, он может свободно обращаться к народу, как в
жизни к другу. Тут было сказано: вы равны. Каждый в Аттике, в кругу своем, в
поселении, вы равны... Может быть, и равны... Но не свободны. Не свободны
по-настоящему. Ни один народ не обойдется без власти. Однако всякий житель
Аттики опутан властью, словно сетями. Поэтому-то я и создаю общий очаг - на
все земли Аттики -, единый Пританей, где станет заседать избранный вами
совет, действующий между народными собраниями. У вас уже сейчас есть
кой-какие законы, принятые вами или вашими царями. У вас есть древние
неписаные законы. Нарушение которых считается постыдным. Так вот, пусть
только закон связывает человека и пределы, поставленные нам богами. Пусть
управляет не царь, не горстка людей, а большинство народа Аттики.
Большинство, которое будет следовать закону, как и каждый человек. В
остальном всякий свободен. А потому и по-настоящему равен среди других.
Тезей замолчал. Молчала и площадь. Безмолвствовал и глашатай. Тогда
вперед выступил Мусей.
- Кто желает высказаться из достигших пятидесяти, - громко произнес он
всем знакомую формулу.
Площадь продолжала молчать.
- Кто желает по очереди из прочих? - продолжал вопрошать Мусей.
Какое-то движение среди собравшихся произошло, промелькнула даже
искорка озорства, но - не больше.
- Тогда скажу я, - заявил Мусей. - Вникните, быстро сообразительные!
Ведь вас на слово, как на приманку, взять можно. Видите, я с вами
откровенен, хорошие мои. Ни тугодуму биотянину, ни медлительному от
высокомерия спартанцу за вами не угнаться. Вы его своей палочкой или языком
перестучите.
Одобрительный гул прокатился в пространстве.
- Не поняли, быстро соображающие, - остановил сограждан Мусей. - А дела
ваши где? - даже ухо склонил он к площади, как бы прислушиваясь к отклику
афинского народа. - Так-то, - заключил он. - Поглядите на коринфян. Что они
делают? Судна строят, чтоб от критян не отстать. А кто с веслом, тот и с
островами. Кто с островами, тот хозяин морю. Вникли? Коринфяне-то на деле
побойчее вас будут. Они и впрямь сторонники новшеств, и планы свои
осуществлять умеют. Вы же, при всей вашей живости, горазды держаться за
привычку. Не надо вам перемен, даже самых необходимых. А если надо, то
только на словах. Конечно, вы отважны до чрезвычайности, готовы рисковать
свыше благоразумия и не теряете надежды в момент опасности. И все-таки
отстаете от собственных возможностей, не доверяете своему разуму и, попав в
трудное положение, кроме неопределенной надежды, не ищете какого-либо
лучшего выхода. Коринфяне на самом деле подвижны. Вы же, при всей вашей
живости, на самом деле медлительны. Лучшие из коринфян - странники. Вы же
все - домоседы. Они странствуют в поисках приобретений, вы же опасаетесь
потерять то, что у вас есть. Безделие так же утомительно для них, как самая
скучная работа. Вы же думаете, что если человек ничего необычного не делает,
ничем не выделяется среди прочих, то он благонамерен. На самом деле вы
перепутали вялость с благонамеренностью. Для чего вас хочет освободить
Тезей? Для дела, хорошие мои, для всякого разного частного и общего дела.
Вот и думайте, если вы такие сообразительные. Вы же верно считаете, что не
бедность позор, а то, если человек не старается избавиться от нее трудом.
Так делайте следующий шаг.
Теперь площадь загудела, словно разогретая песней. Тянули руки, желая
выступить. Поэтому Одеон, будучи среди сподвижников царя, поспешил к
столику, где лежал жезл оратора, взял его, подержал в руках, чтобы обратить
на себя внимание, и, когда стих общий гул, вернул орудие выступающего на
место, и тоже обратился к народу:
- Ска-за-но, что речи есть учителя дел, - начал он нараспев, с
поучительными нотками в голосе. - Многие этого не понимают. Мы служители
изобретательного бога Диониса, и потому что ближе к нему, и потому что не
чужды знаниям и постоянной умственной работе, несколько дальновиднее вас,
афиняне. К тому же, обратите внимание, мы отвечаем за наши советы и
предложения. По крайней мере, как вы знаете, своей честью, своей репутацией.
Вы же не отвечаете за то, что слушаете. Нас можно покарать за ошибки. Вы же
прощаете себе ошибки, и еще прощаете, и еще...
Одеон сделал паузу и продолжал:
- Для чего я говорю все это? Я говорю это, чтобы вы осознали, что
по-настоящему свободным человеком может быть только знающий. Отсюда ясно,
что всякому открыта дорога к свободе, если... если он не закрывает для себя
путь к знаниям. И об этом подумайте, афиняне.
Толпа опять загудела. Облегченно на этот раз, поскольку попросту устала
слушать. Одеон не сумел завладеть ее вниманием. Но вот, буквально растолкав
стоявших у земляного возвышения, где расположились Тезей с соратниками, на
свободное пространство выбрался афинянин Клеон, полужрец, полуучитель,
известный своей похвальбой, не устававший при случае и без случая твердить,
что, мол, никто, кроме него, не может звонче проголосить в очистительном
обряде фразу "Бежал зла, нашел благо". Он резко, размашисто вбежал на
возвышение, вцепился обеими руками в ораторский жезл, поднял его подчеркнуто
церемониально, высоко, как мог, и держал так до полной тишины.
- Афиняне! - проорал он в толпу.
Люди затихли.
- Афиняне, - повторил Клеон спокойнее и повернулся к Тезею, - наш царь
испытывает вас, ибо разве пойдет он против традиций, освященных богами. - А
эти, - Клеон снова повернулся к толпе, - которые сильно ученые, которые
считают себя умнее других... их не слушайте... Благонамеренным, нормальным
людям не надо по всякому случаю выбивать на стоях буквы законов. Это -
лишний раз не только камень портить, но и нравы. Если общество благополучно
в своих нравах, ему не нужны законы... И еще про умников. Необразованность,
которую они, видите ли, так презирают, при наличии благонамеренности
полезнее умственности, связанной с вольномыслием. Немудрящие, простые люди
лучше, чем они, эти умники, желающие быть умнее наших с вами установлений и
традиций. Если кто-то говорит правильно, они обязательно берутся
критиковать. Я призываю вас, афиняне, быть теми, кто вы есть... Нам не надо
стремящихся блеснуть умом так называемых советников афинского народа. Не
понять советчикам нас, не нам эти советы... Я так скажу: кто не говорит
по-нашему, не поймет, когда пьют за его здоровье... К тому же, поглядите,
афиняне, - продолжал Клеон, переждав взметнувшийся гул собрания, в котором
слышался и смех, и поддержка, и угрозы, - легко рассуждать этим чистюлям,
все они из богатых домов, все они после обильной еды руки о пряники
вытирают... Если заговорили о так называемом народоправстве, так давайте и
богатства уравняем по-братски... И еще скажу: советы советчикам подсказывают
те, кто перебрался к нам неведомо откуда. Эти советы пришельцев, метеков
наших... искусники да рукоделы городские, вот они какие деловые, активность
им подавай...
Собрание зашумело, крики раздались и из рядов бесправных, тех, что были
за кольцом народного собрания. Оттуда же чей-то голос отчетливее других
резанул, раскалывая площадь:
- А вы сами разве не напринимали в гражданство за знатность и
богатство?
Клеон приосанился так, что даже гул утих, и надменно, презрительно
произнес:
- Тут приглашенные позволяют себе выкрики и мешают нам. Придется
удалить их отсюда.
Никто на народное собрание, конечно, специально не приглашал ни
метеков, ни женщин. Но это слово "приглашенные", невольно слетевшее с языка
Клеона, говорило само за себя, отразив признание того факта, что массу
людей, обычно не участвующих в собственно народном собрании, привело сюда не
одно только праздное любопытство, в гуле протеста явственно послышались
женские голоса.
- Женщины, и вы здесь, - быстро отреагировал Клеон. - О боги, до чего
дошло... Женщины, неужели вы забыли, что та женщина заслуживает высочайшего
уважения, о которой меньше всего говорят, - в порицание или в похвалу.
- Ты все сказал? - остановил разглагольствования Клеона Тезей.
- Я все сказал, но все ли услышали? - оставил за собой последнее слово
Клеон, вернув на стол жезл оратора и покидая место для выступающего.
Народное собрание, гудевшее на все голоса, приумолкло.
- Афиняне, - заговорил снова Тезей, - я не тороплю вас. Конечно, надо о
многом подумать. Но в отношении самой мысли о народовластии я бы просил вас
определиться сейчас. Итак, приготовьтесь... Кто за народовластие?
Помолчав, собрание отозвалось нестройно, разноголосо.
- Кто против?
Площадь откликнулась сразу, но тоже вразнобой, и выкрики быстро
оборвались.
Тогда Тезей взял со столика ораторский жезл. Площадь заинтересованно и
одобрительно зашумела. Тезей протянул свободную руку к своим соратникам, и в
нее тут же вложили его царский скипетр. Он залучился золотом на солнце, и,
казалось, лучи эти утишили шум, поднявшийся было над площадью. Тезей держал
в руках и царский скипетр, и жезл оратора.
- Еще раз, - громко произнес он, - кто за?
Площадь разразилась одобрительным ревом. Тезей качнул ораторским
жезлом, помедлил до полной тишины и снова громко спросил:
- Кто против?
И опять последовал столь же мощный рев.
- Вот тебе и за, и против... Да... - рассудил Тезей, - придется
иначе... Будем расходиться.
Он продолжал держать в приподнятых руках и скипетр, и жезл.
- Кто за, - скомандовал Тезей, - пусть отходит сюда, в эту сторону, - и
он махнул царским скипетром. - Кто против, - туда, в ту сторону, - и махнул
ораторским жезлом.
Люди принялись медленно растекаться на две части. Метеки и женщины,
окружавшие собрание, отступили назад, давая возможность полноправным
мужчинам более наглядно определиться. Мусей, выйдя вперед, подбадривал
расходящихся:
- Шевелись, делай выбор. На хорошем дереве и повеситься не жаль.
Когда собрание разделилось, явное большинство сгруппировалось на
стороне царского скипетра. Лицо Тезея прояснилось было, однако Мусея как
понесло:
- Быстросообразительные наши, для верности попробуем еще раз. Теперь
те, кто за, переходите на сторону ораторского жезла, кто против, двигайтесь
к царскому скипетру.
Молодой царь недовольно глянул на своего соратника, однако мешать ему
не стал. Он только поменял местами скипетр и жезл. Казалось бы, никто и не
должен был куда-то двигаться. Однако обе толпы зашевелились, потянулись в
стороны, и вскоре напротив царского скипетра опять собралось явное
большинство.
- Вот уж народоправцы, - заявил вдруг Мусей. - И так получается
поровну, и этак получается поровну.
- Афиняне, - Тезей вынужден был обратиться к согражданам, - в
назначенный день для вас здесь поставят две вместительные бочки. Каждому
вручат по черепку. Кто будет за, опустит черепок в одну бочку, кто против -
в другую. Так и подсчитаем голоса. А теперь расходитесь.
- Ты обратил внимание, - спросил Тезея наблюдательный Одеон, когда они
поднимались на Акрополь, - кто все время был с Клеоном?
- Нет, - рассеянно ответил Тезей.
- А ты, Мусей?
Мусей отрицательно покачал головой.
- Ну да, - усмехнулся Одеон, - ты веселился.
- Кто же вертелся вокруг Клеона? - переспросил Мусей.
- Сразу не разберешь, кто вокруг кого вертелся, - рассудительно заметил
Одеон. - Но с Клеоном все время был Менестей.
- Кто такой Менестей? - заинтересовался Тезей.
- Из твоих родственников по отцовской линии, - ответил Одеон, - царских
кровей, то есть...
- Надо подумать, - внял Тезей.
- Думай, думай, есть о чем, - со значением произнес Одеон.
Через несколько дней перед дорогой, поднимавшейся на Акрополь,
выставили два объемистых глиняных узкогорлых сосуда. Полноправные афиняне,
вытянувшись цепочкой, по очереди подходили к ним и опускали в тот или иной
черепки. Когда содержимое сосудов вывалили и пересчитали, за народовластие
черепков оказалось немного больше, чем против. Однако озадачивало другое.
Основное количество черепков в сосуды так и не попало. И лежали они ничьи на
земле вокруг той или другой бочки. Как определять их, никто не знал. До
понятия "воздержавшиеся" тогда еще не додумались.
Ведь это не такая уж гордыня...
Смотрю, себя переходящий вброд:
Сажал цветник, а вышел огород,
И, как свинья, лежит на грядке дыня.
.
Что со страстями вечно молодыми?..
Цветок любви, спустившийся с небес,
Земли едва коснется, и - исчез.
Пусть был огонь, но речь идет о дыме.
Жизнь стелется далекая под ним.
Искатель, не боишься быть смешным
Со всеми треволненьями своими?
Поддаться затянувшейся игре,
Блуждая по желанной конуре,
Легко привыкнув повторять: "Во имя!"
И все-таки что-то очень менялось в Афинах. Казалось, попадаешь в иной
город. Такой же, как прежде, разговорчивый. Но все, вроде, как не про то
говорят. Словно слова перетолковываются по каким-то небывалым правилам. И у
всякого что-то будто новое в характере появилось. У одних появилось то, что
они никак чего-то не принимают. Другие принимают, а что принимают, никак
уразуметь не могут - отсюда постоянные споры. Третьи просто уверовали в силу
новшеств, пусть и не очень понятных. И решили, что иначе жить нельзя, как
будто никогда и не жили по-старому. Четвертые говорили, что им все равно, но
и про "все равно" заявляли с таким напором, словно сейчас кулаками начнут
свое "все равно" доказывать. Пятые, шестые, седьмые... Сплошные разногласия.
Но всем хотелось принять в чем-то участие, потому что каждый открыл, что он
сам - нечто такое-этакое. И споры, о чем бы ни спорили, упрощались в конце
концов до несложной формулы: ты сам, видите ли, а я - разве не сам?
Все это, разумеется, не помешало глазастым афинянам заметить, что в
городе появилась знаменитая пророчица Герофила. И то сказать, есть вещи
важные, свои то есть, и поинтереснее - пришедшие из чужих краев. Герофилу к
тому же ждали, поскольку слава пророчицы идет впереди нее. До жителей города
дошли слухи, что третьего дня Герофила вступила в городок Платей. Платейцы и
привезли ее, минуя враждебный остальной Аттике Элевсин. Возниц своих
пророчица отпустила на въезде в город и в Акрополь со своими спутниками
двинулась пешком. Шествие Герофилы не сопровождалось ни игрой на флейте, ни
громом тимпана и кимвал. Не несли рядом с ней горящих факелов. Не стряхивали
их светочи, очищая тем самым место, где ступала ее нога. То есть, не было
ничего такого, к чему прибегают бродячие предсказатели, привлекая к себе
внимание. И сама Герофила не несла на голове своей венка и не держала в
руках жезла гадальщика. Однако афиняне безошибочно опознали эту женщину. Она
величаво двигалась, едва колебля на ходу длинный и необычный здесь желтый
хитон из тонкого бисса, какого из шерсти овец не получишь, как ни старайся.
Хитон перехватывал пояс, поблескивающий прозрачными камешками. С плеч падал
пурпурный с продольными зелеными полосами плащ. На голове - словно в
несколько рядов повязанный платок, но ряды эти были сшиты между собой в
аккуратную, как перевернутая лодочка, шапку с разбегавшимися по ней волнами.
Пророчица молода, у нее светлое и четкое, слегка удлиненное лицо с нежным
румянцем на щеках, резким разлетом бровей и носом, тронутым горбинкой, что,
поговаривают, в Азии считается признаком женской красоты.
И любопытно афинянам, и жутковато.
Наслышаны были они, что родилась Герофила в Марписсе, рядом с Троей, от
нимфы и смертного отца. Правда ли это? Ведь в моменты вдохновения величала
она себя то Артемидой, то женой Аполлона, то его дочерью. Для греков такое
не выглядело особенной путаницей. Кто объяснит тайну и суть родства с
богами? Может быть, все так и есть.
И, конечно, афиняне успели предупредить Тезея о прибытии гостьи. Один
из них, самый ретивый, даже палку свою отбросил, чтобы легче было бежать к
царю. Другие припустили следом, держа палки наперевес, могло даже показаться
поэтому, будто они гонятся за первым, чтобы поколотить его, что, и, правда,
было им не чуждо.
Тезей встретил Герофилу у входа во дворец. И Герофила немедленно
отличила его ото всех остальных.
- Мне оказывает честь сам герой Лабиринта, - обратилась она к нему.
- Ты слишком добра ко мне, Герофила, - ответствовал ей Тезей, - жизнь
еще более запутанный лабиринт, и как не приветствовать ту, которая может
видеть сквозь стены.
Когда они, оставив снаружи всех, сбежавшихся на зрелище встречи
знаменитой и загадочной гостьи, вошли во дворец, молодой царь отступил в
сторону, давая пророчице первой взойти на ступени, ведущие в мегарон.
Герофила, прерывая это церемонное его движение, запросто коснулась ладонью
плеча Тезея, слегка подтолкнув его вперед. И они пошли рядом, и близость
возникла между ними, как бы сама собой разумеющаяся, если не иметь в виду,
что Тезей, поднимаясь в мегарон, продолжал нести на себе это прикосновение
мягкой и прохладной женской ладони, окатившее юношу будоражащей волной
тепла.
Приближение вечера застало молодых людей уже впятером. Кроме Поликарпа
и Лаодики, к Тезею и Герофиле присоединился Мусей. За Мусеем, естественно,
послали. Он песнопевец и тоже ведь прорицатель, и еще раньше вернулся сюда
из Дельф. Конечно, Герофила и Мусей принялись вспоминать этот ритуальный
центр всея Греции, поохали под впечатлениями о священном Кастильском
источнике, поговорили о почти кольцевой дороге, которая ведет к храму
Аполлона и расходится со струей источника - этого потока нимф, отпуская его
течь стороной вниз, убегающего от прямо стоящих белых строений светлого бога
в темные чащобы, в развалы нагромождений грубого камня, в диковинные
перепады дионисовых владений, где изогнутые крепкоствольные деревца, как
вакханки, карабкаются на кручи скал. Не забыли они и о Формакидах,
гигантскими слоеными зубьями выделявшихся на фоне гор, и, конечно, о толпах
и группках паломников, разнокрасочных и шумных, непохожих друг на друга ни
одеждами, ни жестикуляцией, прибывающих сюда, чтобы умилостивить божество и
разузнать о своих судьбах, о реальности всяческих своих упований. Все эти
паломники рядом с чинными, преисполненными суховато-величавого достоинства и
самодовольными служителями бога, напоминали отдыхающих, вынужденных время от
времени выстраиваться в очереди за советами, словно к целителю, скрытому за
стенами храма.
- У Кастальского источника жрецы затеяли рыть бассейны, - рассказывала
Герофила, - которые они выложат плитками, чтобы струя не сразу убегала от
них.
Мусей огорчился:
- Нужно ли нарушать одну красоту, чтобы завести какую-либо иную.
- Разве не дали тебе боги дара прорицания, - став серьезной, заметила
Герофила, - разве ты не видишь, как переменится все вокруг, если заглянуть
вперед?
Мусей помолчал, сосредоточенный, и откликнулся, чрезвычайно удивленный:
- Да... Я вижу... - он принялся подыскивать слова. - Если б мы там
сейчас появились, то попали бы совсем на другую землю... Нам ее не признать
своею.
Герофила поняла Мусея и даже как бы позавидовала ему:
- Ты мужчина и видишь далеко... Так далеко, - что это сейчас... никому
и не нужно.
Этого Мусею никто еще не говорил. Его предсказания, которые он делать
перестал, и правда, при всей своей внятности и, казалось бы, зримости,
выглядели совершенно нереальными. Например, женщины мыса Суний сожгут целый
флот кораблей. Ничего такого пока не исполнилось. Да и как это понимать:
рыбачки в своих очагах переводят на разогревание горшков и кастрюль целое
судно? И не одно, а множество...
- Уж тебе-то незачем вздыхать, ясноглазая, - заметил Мусей.
- Я женщина... - ответила Герофила. - Если женщина что-то
почувствовала, значит, это что-то случится... Да я и не жалуюсь, - добавила
она, - я свое вижу...
Герофила откинулась на спинку кресла, руки ее распростерлись, голова -
назад, глаза затворились. Казалось, молодая пророчица сейчас взлетит.
- И в бездну смотрю, как в зеркало, - раздался голос ее.
- Что ты видишь? - встревожилась Лаодика.
Герофила рывком выпрямилась в кресле, встала, сделала несколько шагов,
мягких и плавных, словно в танце, замерла. Потом вернулась в кресло и, все
еще глядя поверх присутствующих в мегароне, произнесла:
- Вижу царицу Спарты Леду, родившую будущую красавицу, которая станет
причиной войны Запада и Востока.
- И битвы эти, между Западом и Востоком, начавшись, уходят в такую даль
времени, - добавил Мусей, тоже взволнованный. - Кажется, они, то затихая, то
возникая, никогда не кончатся.
- Может быть, и так, - согласилась Герофила, склонившись к Мусею. - Ты
проскакиваешь через время и видишь дальше.
Лицо ее оставалось задумчивым, но вдруг она резко повернулась к хозяину
мегарона:
- Тезей, это как-то связано с тобой.
- Лучше уж и не заглядывать вперед, - испугался за старшего брата
Поликарп.
Однако Тезей отреагировал иначе:
- Прости, Герофила, - сказал он, - тебе приходится видеть про меня то,
что мешает тебе отдохнуть в моем доме.
- Это возникает невольно, - мягко ответила пророчица молодому владыке
Афин, - и может застать меня, где угодно... К тому же, - добавила она, -
твое участие в таком будущем случайно и... и не твое все это. Порою за тем,
что происходит с каким-то человеком, прячутся события глубин жизни. И то,
что коснется него, - всего лишь волна, скатившаяся с изгиба совершенно иной
пучины.
Когда Герофила чем-то озабочивалась, на ее чистом и гладком лбу
проступала высокая вертикальная складка, такое же углубление коснулось и
подбородка, и все это -вместе с ложбинкой, идущей от верхней губы к тонкой
переносице, - представало единой линией, отблеском некоей внутренней оси,
несущей черноглазую пророчицу по земным весям и над ними. И впечатление это
особенно украшало ее лицо.
- Что б ни случилось, самим-то собой я останусь всегда, - произнес
царь.
- Да, мой Тезей, - убежденно откликнулась Герофила.
Под сводами афинского мегарона слова эти "мой Тезей" звучали странно,
хотя Герофила не вкладывала в них ничего, кроме доверчивой близости: ни
какого-либо особенного признания, ни какого-либо права на того, к кому они
адресовались.
- Так говорят за Западным морем, - улыбнувшись, пояснила пророчица.
- А что такое, собственно, дельфийские жрицы? - перевела разговор на
другое Лаодика.
- Особенности есть, а особости чаще всего никакой, - ответила Герофила.
- Мало быть чем-то отмеченным, надо еще быть избранным.
Мусей понимающе хмыкнул, но Лаодика таким ответом не удовлетворилась.
- Но ведь боги тоже приблизили их к себе, - рассудила она.
- Музыкант тоже приближает к своим губам авлос, - объяснила Герофила, -
однако играет ведь он сам, а не эта трубка с дырочками.
- Разве предвидение - не дар богов, - пожалуй, даже обиделась за
незнакомых ей жриц Лаодика.
- Конечно... Я их люблю, - согласилась Герофила. - Некоторые из них
даже нутро человека видят, если сосредоточатся... Как сердце бьется,
желудок, печень...
- Неужели!? - живо заинтересовался Поликарп.
- Распарывают взглядом человека, как курицу ножом, - подтвердила
Герофила. - Некоторые из них видят даже душу человека, свет, исходящий от
нее... Вокруг головы, от рук... Я тоже это могу видеть.
- Ну вот! - почти обрадовалась Лаодика.
- Видят, но ничего в этом не понимают... не чувствуют, - продолжала
объяснять Герофила. - И поговори с ними - дурочки-дурочками. Каждая только и
думает, чтобы замуж выйти и на том успокоиться... Предел желаний.
- Что ж тут такого, это наше призвание, - опять не согласилась Лаодика.
Поначалу две эти женщины обрадовались друг другу. Одна - скиталица
ясновидящая. Другая - тоже странница, покинувшая для Поликарпа свой город,
родных. Теперь же какая-то трещина пролегла между ними.
- Подруга, - заволновалась Герофила, - хорошо, когда у тебя Поликарп -
умница. Ищет истину, и вы вдвоем, как свободные птицы. Но в других случаях
затворять себя в четырех стенах для чего? Хозяйка в доме - вот и все женское
царство...С другой стороны, кому служить, кому помочь? Существу, которое и в
мирное время готово бороться с другими за лишний кусок, уповая на силу, будь
то богатство, знатность и даже ум. А если - неудачник или обездоленный,
вынужденный признавать силу другого и гнуться под ее напором?... А под небом
войны, под небом многослезного Ареса, когда сила откровенно оскаливается,
когда могучий убивает слабого, обольщается так или иначе могуществом силы,
да и сам погибает... И победитель, и побежденный. Сила ведь - это цепь, на
которой мы все сидим. Но души, отлетая от тела, одинаково смиряются,
принимают равную честь. Может быть, тогда-то человек и становится самим
собой... Тот, кто про это создаст песню, будет гением, подобно богам.
- В твоем неприятии силы больше гордости, чем у всех воинов, вместе
взятых, - почти восхитилась Лаодика. - Однако я - женщина, и для меня с
Поликарпом и четыре стены - весь мир.
- Я тебя понимаю, - вздохнула Герофила. - Любить - это наш долг. И я
бы, может, хотела забыть себя для любви.
- Но при этом не хочешь оставаться только женщиной, - проницательно
заметила Лаодика.
- В этот момент я хочу забыть, что я женщина, - призналась Герофила.
- Я об этом никогда не забываю, - сказала Лаодика.
- И опять я понимаю тебя, - согласилась Герофила. - Мы принимаем
правила их игры... А вообще, мужчины, - обратилась она сразу ко всем троим
молодым людям, безмолвно слушавшим напряженный женский разговор, - не
кажется ли вам, что человек не знает еще своего призвания или забыл о нем...
Может быть, в золотом веке Сатурна люди про себя больше понимали. Не зря
ведь назывался век золотым... Ты, Тезей, немного ведь встречался с
космофеями, когда был у великого кентавра. Может быть, они все еще пребывают
в младенчестве, потому и чище, и лучше нас, и счастливее.
- Они знают, что такое оружие, Герофила, - подумав, сказал Тезей.
- Что ж, дети тоже дерутся иногда, - рассудила пророчица.
- Кто же, по-твоему, мы? - спросил Тезей.
- Кто бы ни были, но и до зрелости нам далеко, - ответил за Герофилу
Поликарп.
- И до юности тоже, - заметила Герофила. - Подростки, пожалуй.
- И уже испорчены, - добавил Мусей.
- Какими же люди дальше-то будут? - вслух подумала пророчица. - О боги,
что их ждет, несчастных!
- Если внять твоим словам, Герофила, - мягко произнес Поликарп, - так и
будут опираться на силу, как на трость.
- Вот именно, - обрадовалась Герофила сравнению. - ...Тебе бы тоже
песни сочинять, Поликарп.
- Спой нам какую-нибудь твою песню, - поощрила пророчицу Лаодика,
которой нравилось, когда Поликарпа хвалили.
- Для тебя с удовольствием, - согласилась та.
Тезей хотел было снять со стены кифару, но Герофила остановила его:
- Не надо, я и без кифары сумею.
Она встала, отошла несколько в сторону от присутствующих, помолчала,
запрокинула голову:
Ио пэан! Воспою я опять Аполлона.
Тот его слышит, кому не чужда моя песня.
Избранность это иль просто судьба, отвечайте?
О, небеса, на земле не нашла я ответа.
Двое влюбленных лишь станут единым порывом, -
С этою жизнью в единстве никак не сплетутся.
Все рассудили, и только любовь вне закона.
Будто ничья: никому и ни в чем не послушна.
Светоч зажжется, и тут же - от тьмы отделился.
Станешь любовью и сразу же что-то разрушишь.
Может быть, избранность только богам и доступна.
Бог песнопений, зачем ты гонимым лишь внятен.
Знаем ли то, что зовем безоглядно любовью?
И отчего не чужда она только молитве?
- Замечательно! - восхитился Мусей.
- Но можно ли так жить? - вздохнул Поликарпик.
- Тебе это, пожалуй, доступно, - сказал Тезей брату.
Лаодика промолчала, с интересом глядя на Герофилу, потом - благодарно
на Тезея.
- Я это как-то не так слышал, - встрепенулся вдруг Мусей.
- Разве я могу отвечать за то, как мое исполняют? - рассудила Герофила.
- Надо записывать тексты, - огорчился Мусей.
- В храмах есть чудаки, которые записывают, - заметила пророчица. - И
все-таки я предпочитаю, чтобы мои песни запоминали. То, что по-настоящему
сделано, люди запомнят... Представьте, - рассмеялась она, - что всякий кто
сочиняет, начнет записывать свои словеса. Сколько же людям придется читать
всякой чепухи.
И все дружно рассмеялись вместе с нею, представив, что из этого
получилось бы.
Легко, привыкнув, повторять: "Во имя!"
Мечта прекрасна, как небесный свод.
И он не только дышит - он живет
Меж звезд... Мы тоже выросли под ними.
Почувствовать их отзвуки родными
И сделаться чужим клочку земли.
Дни дальше в русле жизни потекли,
А ты застыл в дурацкой пантомиме.
Ты, словно некий царь, лишенный власти.
Всем явленной и столь высокой страсти,
Такой понятной снова не понять.
Кто гасит эти звезды в нас, ревнуя?..
Здесь свой, я принимаю жизнь земную,
Но надо же и голову поднять.
Уйдя к себе, Тезей уносил с собою и облик Герофилы, и голос ее. Не
столько даже необычные речи пророчицы, сколько певучий их груз, который и не
снимешь, и нести все-таки странно. В словах этой женщины о силе было столько
правды. Однако такой правды, с которой не знаешь, что делать. Правда никуда
не годилась. Ею никак нельзя было воспользоваться. Эта правда вообще была
какая-то не мирская. И все-таки существовала. Иногда даже в людских обликах
виделась. Тезей понимал это. И уж точно она существовала в облике Герофилы.
И тогда, когда на одухотворенном лице пророчицы в моменты сосредоточенности
проступала мягкая вертикальная складка на лбу, отзывающаяся и в переносице,
и углублением на подбородке. И в том, что все это совпадало с ложбинкой над
верхней губой, поднимающейся к переносице... И в меняющемся свете глаз. И в
тонком росчерке профиля с горбинкой носа.
Образ этой женщины стоял перед Тезеем, словно сновидение, от которого
пропадает всякое желание спать. Тезей вышел на открытую площадку под легкой
крышей на столбах. И оставался тут, дыша глубоко и неслышно, пока спиной не
почувствовал света. Вернулся в комнату и увидел Герофилу с факелом в руках.
- Лаодика прекрасна,- сказала гостья, - и я пришла освободить тебя от
нее.
Тезей взял факел из рук женщины.
- Зажги все светильники, какие у тебя есть, - произ...
