Александр Попов. Мама Белла
страница №3
...епонятную игру.Иногда лишь сукровицей просачивалась горечь. Он писал Иллирии Граковой,
редактору издательства "Искусство": "У меня впечатление, что завлит на меня
махнула рукой, и мои пьесы со стола переложила на окно, где у нее форменная
братская могила неизвестных авторов". Ей же он рассказывал о пьесе
"Несравненный Наконечников":
- Представляешь, герой после всех своих мытарств бежит из театра, он
ничего этого уже не хочет, бежит через зрительный зал, а за ним бежит
режиссер, который все же надумал ставить его пьесу...
- Хочешь поделиться своим богатым опытом общения с театром? - спросила
я.
- Да уж, есть о чем порассказывать, - засмеялся Саня".
Бег человека в тоннеле убыстряется, дыхание становится тяжелым,
стонущим.
Он шел, упрямо шел по этому мрачному тоннелю-пытке. Где-то там впереди
мерцал слабый и неясный свет. Но главное, что свет все же был! "А иначе
зачем я послан на эту землю, а иначе зачем мне дан талант, а иначе зачем я
столько мучался?" - быть может, думал Вампилов. Хотя иногда, по
свидетельствам многих, драматург уже не верил, что когда-нибудь выберется из
тоннеля. "Я не жалуюсь, - писал он Якушкиной, - я просто остервенел и
просто-напросто брошу все к чертовой матери!" В этих словах глубокая и
жестокая правда последних лет его жизни! Довели человека! Всю силу своего
таланта он вынужден был направлять не на развитие своих способностей, а
только на то, чтобы выжить, протянуть до "света", то есть не кончить жизнь
самоубийством.
Одинокий голос скрипки. Тоннель, человек бежит очень быстро, нервными,
отчаянными рывками. Запинается, падает, вскакивает, снова бежит. Мелькают
темные, выложенные крупным серым камнем стены.
Правильно сказал один из вампиловских героев: "Чтобы добиться
признания, надо или уехать, или умереть". Пророческая мысль. Ангелы и
хорошие писатели кому в какое время нужны были? А если писатель еще и Ангел?
Уничтожить его, растоптать, сделать вид, что нет такого на белом свете?.."
Мужчина сутуло поднимается со стула, подходит к окну. Снова дождь.
Темно.
"Грустно, господа, очень грустно. Да еще этот чертовый дождь... Не могу
писать. И снова меня беспокоит "Утиная охота", - неужели пьеса и обо мне?
Нет, пусть она будет только о них! Нет, нет, лучше вообще ни о ком! Потому
что Зилов вошел тоже, как и Вампилов, в тоннель... но - с тупиком. С
тупиком!.. Господи, я что пишу? Сценарий для школьников! Так о каких таких
тоннелях и тупиках я могу говорить, убивать в юных душах веру в завтрашний
день!"
Мужчина разрывает написанные им листки, сминает клочки в кулаке.
"Что я там вижу? Зилов? Ты?! Мне уже мерещится? Я схожу с ума? Мне не
надо писать - сама жизнь за меня напишет? Я угодил в мистерию, в "Утиную
охоту" и вынужден играть Зилова? Чертовщина!..
Появляется Зилов. С ружьем и трубкой в руках некоторое время он стоит у
телефона.
Не глядя, бросает трубку мимо телефона. Возвращается к столу,
устанавливает на должном расстоянии сдвинутый недавно стул, и, как только он
на него усаживается, Кузаков набрасывается на него сзади и выхватывает из
его рук ружье. Зилов вскакивает. Небольшая пауза.
ЗИЛОВ. Дай сюда! (Бросается к Кузакову. Борьба.)
САЯПИН. Витя... Витя... Что с тобой?
Вдвоем они его одолели и усадили на тахту.
КУЗАКОВ (с ружьем в руках). Псих. Нашел себе игрушку...
Помешали!.. Может, для Зилова и для меня это был бы единственный выход
из тупика. Кому не понятно: убиваешь себя - убиваешь свои страдания? А так -
продолжается путь в тоннеле. Но если упремся в тупик, то, получается, надо
идти в обратную сторону? Или - как?..
Вновь появляется Зилов.
ЗИЛОВ. Я еще жив, а вы уже тут? Уже слетелись? Своего вам мало? Мало
вам на земле места?.. Крохоборы! (Бросается на них.)
КУЗАКОВ. Врешь... Врешь... Врешь...
ОФИЦИАНТ (спокойно). Возьми себя в руки!.. Ты можешь взять себя в руки?
ЗИЛОВ (вдруг перестает сопротивляться). Могу... (Спокойно.) Я могу...
Но теперь вы у меня ничего не получите. Ничего. (Неожиданно берет у Саяпина
ружье и отступает на шаг.) Вон отсюда..."
Мужчина закуривает, роняя то папиросу, то спички.
"В зиловском тоннеле, кажется, нет и с противоположного конца света, с
того конца, откуда он начал свой страшный путь. Кто-то, наверное,
предусмотрительно заделал выход. Кто, Александр Валентинович? Кому, как не
тебе, знать! Репниковы-беликовы - охранители сгнивших устоев? Или мещанское
большинство? А ему в жизни не надо ничего такого, что хотя бы косвенно
напоминало о совести. Или о страдающей душе. Или о поисках смысла жизни. Но
этак наступит тупик для всех, и мы начнем себя истреблять!..
Вампилов, скажи мне: "Не надо, дружище, раскисать. Ты должен написать
сценарий. Ты обязан сказать нечто такое детям, что бы они стали лучше тебя,
нас всех, взрослых. Им - жить. И их жизнь непременно должна быть счастливой,
удачливой, доброй". Скажи! Молчишь?"
Садится за письменный стол, листает книги, пишет, иногда неприятно
усмехается. Опять встает, подходит к окну. Уже ночь. Снова закуривает, не
докурив первую папиросу.
"А дождь, братцы, все льет и льет. Скорей бы он кончился. Эх, рвануть
бы сейчас куда-нибудь, где тихо-тихо, ясно и свежо. Ну, хотя бы, как Зилов,
на утиную охоту!"
Пишет: "...Раздается торжественное, но тихое пение. Озеро. Туман.
Восходит солнце. Вдалеке неясен бледно-синий лес, неясны камышовые заросли,
неясны, пригашены краски пробуждающегося озерного мирка..."
Мужчина отодвигает от себя рукопись, сидит с закрытыми глазами, губы
сжимают погасшую папиросу.
МАМА БЕЛЛА
Очерк
1
Со словом "сирота" я нередко воображал худенького бледного ребенка,
покорно-смиренного, терпеливо ждущего от тебя, как собачка, гостинца и
ласки. Этому образу суждено было вдребезги рассыпаться, когда капризные и
неожиданные служебные обстоятельства повернули мою жизнь так, что я на
несколько лет попал в самую гущу российской сиротской юдоли - в интернат для
детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, - так официально
эти приюты именуются.
Чуть ли не в первую минуту моего соприкосновения с подопечным мне
седьмым классом я от миловидного кудрявого паренька услышал:
- Пошел-ка ты вон. Без тебя знаю, как надо.
А я всего-то попросил его не материться и не хлестать занозистой рейкой
двух девочек.
Мои парни накуривались и нанюхивались всякой мухотравной гадости
где-нибудь за углом, под забором, в кустарниках так, что, казалось, начинали
синевато светиться. И язык у них заплетался в несуразице, в несусветной
матерщине.
Утром, после моего категоричного требования встать с постели, умыться и
одеться, от меня обязательно кто-нибудь убегал, а заявлялся поздно вечером,
к отбою, замызганный, оборванный и пропахший густейшими, непереносимыми
запахами помоек и костров. А то и вовсе отправлялись в длительное
путешествие - месяца на два-три, по Сибири или дальше. С милицией
вылавливали беглецов.
Девочки молчаливы, угрюмы, чаще спокойно-холодны со всеми, даже друг с
другом, но - в тихом омуте, говорят, черти водятся. Другой раз и они такими
сюрпризами меня одаривали, что холодело в груди. Как-то одна из них, такая
тихоня, сонновато-вялая, я не помню, чтобы она и слова-то произнесла, на мое
вскользь, на бегу оброненное замечание о ее несвежем подворотничке,
неожиданно сказала:
- Обольюсь бензином, подпалюсь - пускай вас засудят.
А другая, все вившаяся возле меня, так ласково заглядывавшая в мои
глаза - я поначалу мало и смотрел-то на нее, потому что увяз в хлопотах с
мальчишками, - одним утром нежданно-негаданно переменилась ко мне. Пройдет
мимо меня и как бы по другому поводу скажет:
- Фу-у-у-у.
И так раз десять за утро. Я - терплю, помалкиваю. Дня через два она
дальше пошла: с подъемом не встает с постели. Подойдешь к ней, коснешься
плеча и попросишь подняться. Она же как привскочит и - в крик:
- Что вы меня преследуете?! Житья из-за вас нету!
И плюхнется в подушку, натянет на голову одеяло. Стоишь и думаешь, как
же к ней подступиться.
А к таким детям и в самом деле мудрено подступиться. И не понимаешь их,
и сердишься. Но отмягчаешься, и душой к ним просветляешься, и за грех
принимаешь сердиться, когда узнаешь их такие еще коротенькие судьбы, но
густо замешанные на всем, наверное, самом низменном, страшном, что придумал
человек для себя и ближних своих. Чего только эти горемыки не вынесли после
рождения до водворения в приют! У одного мальчика вечно пьяный отец зарубил
мать, а он, спрятавшись, сидел под столом и все видел. Мальчика забрали из
дома в обмороке. Сейчас он болен и, быть может, на всю жизнь. Шумливый
паренек, но иногда внезапно начинает оседать, оседать. И видишь - он уже
спит, глаза открыты, но подзакатились. Несколько минут, привалившись к
стене, в полуприсяде, дремлет, а потом вздрогнет, убежит, завалится
где-нибудь в пустой комнате. Снова уснет. Разбудишь - обматерит тебя, а то и
ударит чем ни попадя.
У тоненькой Кати папа в заключении, уже двадцатый год. Выйдет человек
после очередного срока, месяц-два подышит на воле, обберет или изобьет кого
- и снова, как говорят, на отсидку. Братьев и сестер у Кати восемь, все - по
интернатам и детским домам, потому что мама психически ненормальная: муж
зашиб молотком и испинал. Катя родилась хроменькой. Отца посадили. Так и
живут в законном браке: муж и жена вроде бы, и дети рождаются совместные, а
- жутко становится, когда вдумаешься, что у них за жизнь.
У двух братьев-близнецов отца не было, а мать, молодая, симпатичная
полуцыганка, уж сильно хотела жить. Но эта малышня кричит, все чего-то
требует от нее. До трех лет дорастила, да так, что даже разговаривать они не
научились. Закрывала мальчишек дня на два-три. Они исходили слезами,
визжали. Соседи были не очень-то сердобольные, держались одного
железобетонного закона: моя хата с краю. А дети от голода и жажды умирали. А
если зима, печь не топлена, - что уж говорить! Придет, накормит, мало-мало
обстирает и - снова жить пошла.
Однажды принесла в избу два ведра воды, сварила две кастрюли супа,
сказала несмышленышам: "Бог вам поможет", - поцеловала, ушла. Дверь,
спасибо, не закрыла на замок. Месяц мальчики прожили одни, все съели, все
выпили, кожу с ботинок принялись жевать и уже умирали. Сосед рискнул
полюбопытствовать, почему дверь второй месяц без замка. Толкнул ее и ахнул:
два шевелящихся скелетика лежали на полу.
Спасли близнецов, выходили, научили разговаривать.
Разные судьбы у интернатских детей, но все отмечены горем и бедой. Кто
брошен прямо в роддоме, у кого родители в психлечебнице, у кого прав лишены,
у кого - по тюрьмам да зонам, у кого умерли и сгинули без вестей...
Трудно растить сирот. Они как кустики с тайными шипиками или колючками:
такие пышные, с цветами - порой милые и безобидные с виду, но протяни руку к
цветочкам или ветвям - и вскрикнешь. Укол потом долго болит. С такими
хитрыми кустиками надо уметь обращаться; но раниться все равно будешь.
Интернатские воспитатели, как я понимаю, те люди, которые знают, что будет
укалывание, что будет саднить, но в том и мужество этих людей, что они,
добровольно укалываясь, все равно ухаживают за этими не всегда милосердными
растениями. С годами воспитатель набирается опыта. И уже не трогает без
нужды ветки и цветы, а умеючи взращивает свои кусты, которые много лет
спустя одаривают своего состарившегося садовника отрадными плодами доброты и
милосердия. Отеческое или материнское питание добротой или строгостью
обездоленных сирот - поистине многотрудное дело: сколько знаю людей, которые
отступили. И понимаю: трижды мужественен тот, кто на всю жизнь стал верным
их садовником. Об одном из них и наш очерк - об Изабелле Степановне
Пивкиной, о маме и бабе Белле, как зовут ее теперь бывшие питомцы и их дети.
Работает она в интернате сибирского города Ангарска.
2
Как-то неделю спустя с начала моей работы в интернате иду по коридору и
слышу - в одной из классных комнат возгласы, суетливый шум. Думаю,
какой-нибудь воспитатель пропесочивает своих подопечных, а те пошли против -
такое нередко случается в сиротских учреждениях. Степенной перевалкой
проходит мимо меня полноватая воспитательница младшего класса и на ходу для
себя и для меня одновременно говорит:
- Опять эта Белка куда-то набаламутилась. Не сидится человеку - все
бежать, лететь надо.
- Что за Белка? - интересуюсь.
- Да вы что же, не знаете?! - плавно вскидывает руками и
приостанавливается. - Белла наша - звезда незаходящая, - посмеивается
женщина. - Скоро бабоньке на пенсию, а она, глядите-ка, что вытворяет: в
поход на неделю собралась, а на дворе - март. Ветер завивает и мороз
пощелкивает. Какие же могут быть походы?
И, плотно укутавшись пуховой шалью, хотя было тепло в коридоре, моя
нечаянная собеседница гладко пошла своим путем. А я, не пересилив
любопытства, тихонько заглянул в приоткрытую дверь, за которой
"набаламучивала" своих ребят "Белка". Вдоль стен на корточках сидели
воспитанники и набивали рюкзаки походным скарбом. В комнате находилось
несколько мужчин в милицейской форме, они помогали детям. Все громко
переговаривались. Воспитанники, восьмиклассники, поругивались друг с другом,
выспаривая, кому что взять и сколько. А между ними перебегала от одного к
другому, резко взмахивая руками и кивая головой в одобрение или несогласие,
маленькая - так и тянет сравнить ее с воробьем - женщина в сползающих на
самый кончик носа очках, в трико и кроссовках. И если не видеть ее лица, то
и подумаешь, что какая-то молоденькая вожатая. Она так быстро перемещалась,
что было сложно уследить за ней, но хорошо слышался ее распорядительный
голос:
- Михаил, тебе и этого хватит, не набивай много. Наташа, отдай банки
парням. Иван Семеныч, затяните Вите рюкзак потуже... Командир! - неожиданно
крикнула она. - Где у меня командир?!
- Я здесь!
- Ко мне!
Рыженький парень летит к воспитателю через всю комнату, нечаянно
сшибает несколько котелков - грохот, девчоночий визг.
- Что такое, Белла Степановна? - выдыхает он.
- "Что такое", "что такое"! Почему спальники не просушены?!
- А я не зна-а-а-ю.
- О-о! Да кто же должен зна-а-а-ать? - передразнивает она. - Ты -
командир! Ко-ман-дир!
- Понял, Белла Степановна!
Паренек подхватывает несколько спальных мешков и вылетает в коридор.
- О-о! - вскрикивает Белла Степановна. - Стой же! Ты кто?
- Командир.
- Ну, так и будь командиром.
Паренек улыбается рыже-красным солнышком:
- Понял! Митяй, унеси к девчонкам в спальню: пусть просушат на
калорифере.
Белла Степановна неожиданно подбежала ко мне:
- Коли вы здесь - не поможете?
- С удовольствием.
И я включаюсь в общую работу. Все веселы, говорливы, приветливы. Белла
Степановна все видит, все знает, все направляет, всем и вся руководит. Без
ее ведения никто и шагу не шагнет. Ее все слушаются, но не покорно,
обреченно, под нажимом - что я потом нередко замечал у других воспитателей,
- ее дети даже с какой-то восторженной радостью выполняют малейшие ее
просьбы; сдавалось мне, что каждый ждет, чтобы она именно его о чем-нибудь
попросила.
Наконец, все уложено, связано, подогнано. Воспитанники с
шефами-милиционерами унесли рюкзаки в кладовую до утра.
- Не холодно ли будет в такое-то время в тайге? - спрашиваю у Беллы
Степановны.
Она как будто вздрогнула от моего вопроса, поправила вечно сползающие
очки, но тут же вся замерла и до чрезвычайности внимательно посмотрела на
меня. "Экий изнеженный: мороза, бедняжка, боится", - скользом подхватываю в
ее взгляде.
- Так ведь спальники и палатки берем, - все всматривается в меня, как в
непонятное для себя существо. - А наши свитера видели? Отличные. Ничего,
пусть ребятишки закаляются.
- В какие края направляетесь?
- Будем исследовать Кругобайкальскую дорогу. Два года изучали ее
историю, а теперь взглянем на историю вживе.
На том мы с ней тогда и расстались. А примерно месяца через полтора
гляжу, ее воспитанники снова укладывают рюкзаки.
- Куда же на этот раз? - спросил я у Беллы Степановны.
- В Тофаларию. Двухнедельный поход на оленях. Вы представляете, как это
здорово? Моя ребятня обалдевает.
Точно! Вижу: жух, жух - туда-сюда носятся воспитанники, получая
продукты и скарб со складов. Командир, отмечаю, уже другой, девочка. И в
повадках - словно бы родная дочь Беллы Степановны: так же резко вскидывается
всем телом и требует к себе кого-нибудь, так же рубит фразы, такая же
худенькая, маленькая, бегучая - слепок с Беллы Степановны, только
курносенький, смешной, наивный. Я замечал, они все хотели походить на нее,
свою "маму Беллу", как тайком звали ее.
- Что-то часто меняются у вас командиры, - спрашиваю у Беллы
Степановны. - Каждый месяц - новый.
- Да! - гордо (но у нее это славно получается: не задиристо и не
обидно) заявляет она. - У нас так заведено. Каждый должен попробовать себя и
в начальниках, и в подчиненных. И бригадиры меняются постоянно...
Чуть меньше месяца минуло, смотрю, а ее ребята снова укладывают
рюкзаки, испытывают надувные лодки.
- Куда же вы на этот раз?
- По Иркуту будем сплавляться... О-о, там, я вам скажу, места-а-а:
закачаешься! - Так, по-молодежному, иногда выражается Белла Степановна.
Мне кажется, она не умела быть не молодой. Случается такое с редкими
людьми: были они когда-то молодыми, да так и задержались в этом благодатном
возрасте. Им говорят, что пора вспомнить себя. А они несутся в своих делах,
ветер словно бы свищет в ушах - и они не слышат, что там им говорят.
- Уж очень часто вы в походах, - как-то сказал я Белле Степановне.
- А я вообще только в походах и жила бы с детьми! - со своей обычной
озорной горделивостью заявила она, но сморщила губы: - В этих стенах
ску-у-учно воспитывать. А там, в тайге... ах, что рассуждать. Надо вас
тащить в лес - там все поймете. Так хочется, - неожиданно перестроилась она
на серьезную ноту, - чтобы каждую минуту в их жизни было что-то красивое,
необычайное. Ведь сердца у детей - сплошные раны. Надо залечивать рубцы.
Лучшее лекарство - красота.
Мне не довелось побывать с ней и ее детьми в походах, увидеть, как они
"вживе" изучают историю, как врачует она души, но я видел ее воспитанников
после походов, - до того они отличались от остальных интернатских детей! Тех
чаще видишь сосредоточенно-угрюмоватыми, редко улыбающимися, все болеющими
до сероватой бледности на лицах какими-то своими нелегкими думами.
Печальными маленькими стариками и старушками они воображались мне. А ребятня
мамы Беллы - бодрый бесенятский дух так и крутит в них, брызжет во все
стороны, как фонтан. Разговоров о походе с товарищами из других классов
столько, что ни одна толстая энциклопедия не уместит. И обсосут косточки
каждого мало-мальски интересного происшествия, и навыдумывают с гору. Если
слышите, что какая-то группа восьмиклассников заливается смехом, - дети мамы
Беллы. Если видите возню в коридоре - тоже они. Если встречаете румяное
детское лицо - и оно чаще всего оттуда же...
Позже я узнал: как турист Белла Степановна в интернате
обособленно-одинока. Что-то не тянет других воспитателей в комариные таежные
дебри, на горные тропы и речные стремнины. Если выводят детей в поход, то
раз-два лет в пять-семь, куда-нибудь в лесок, который находится сразу за
городом. Сердятся они на свою "звезду незаходящую": как, видимо, безмолвный
она укор для них. Можно ли за это винить женщин? Мне кажется, что нельзя:
все же не каждому суждено быть "звездой незаходящей". А вот сердиться не
надо бы!
Как-то прибыла Белла Степановна с воспитанниками из какого-то похода.
Вваливается заснеженная, краснощекая ватага в фойе. А на вахте разговаривают
три-четыре воспитательницы. Белла Степановна - к ним:
- Здравствуйте, девочки! А вот и мы нарисовались!
Но воспитательницы - короткое, прижатое "здравствуйте", не улыбнулись,
не спросили, как и что, - а как в таких случаях не полюбопытствовать?
Повертелись с особенной озабоченностью, словно бы искали своих
воспитанников, и скоренько разошлись. Белла Степановна зорким прищуром
посмотрела вслед, пошла было к детям, но я остановил ее:
- Что же они так?
- А ну их! - хлопнула она себя по ноге, как сгоняют насекомое, и пошла
к детям. Я понял, что ее жизнь в коллективе не сладкая и, видимо, полна
драм.
Белла Степановна неожиданно вернулась:
- Не хотите со своими детьми и с нами встретить Новый года в лесу? Это
будет бесподобно! - уже улыбалась она.
- В лесу?!
- Да-а-а! Вывезем ребятню и тако-о-о-ое там отбацаем.
Вот там я и увидел, что означает воспитывать красотой, чем-то
необыкновенным, и как эту красоту и необыкновенное творить и дарить. К
сожалению, мы отправились не в поход, а всего лишь автобусом вполне
комфортабельно выехали на один день, точнее, ночь, на загородную турбазу.
Тронулись в путь вечером, часов в девять. Дети Беллы Степановны пели, а
она, подпевая, дирижировала. Мои воспитанники помалкивали, только две
девочки нашептывали мотив в ладошку. Непривычно им было вот так запросто
петь...
- Стойте, стойте, товарищ шофер! - вскрикнула Белла Степановна. - Едем
назад.
- Что такое!? - затормозив, привскочил шофер.
- Оставим в интернате всех, кто не поет: нам такие некомпанейские
фуры-муры не нужны. - А сама подмигивает мне и шоферу. - Все-все,
поворачиваем домой!..
Мои воспитанники повскакивали с мест и - гурьбой к Белле Степановне. А
ее дети втихомолку посмеивались.
- Мы будем, будем петь! - вперебой чуть не голосили мои.
- Ладно, поехали. Посмотрим.
И какой чудесный хор расцвел у нас! Мои воспитанники еще только что
были деревянными, угрюмыми - стали улыбаться, подмигивать...
На турбазе было два зальца. Договорились, что до двенадцати ночи один
украсят мои парни, а другой - Беллы Степановны. Девочки тем временем пекли
на кухне конкурсные пироги и накрывали праздничные столы. Мы надули
три-четыре шара, кое-чем и кое-как принарядили маленькую елочку и решили:
зачем особо стараться, все равно утром отсюда уедем. Жюри мельком глянуло на
наше художество, кто-то многозначительно хмыкнул, и отправились мы все в
другой зальчик. Первые трое парней зашли, и слышим:
- У-у-у-ух!
- Что, что такое? - толкали мы застрявших в проходе воспитанников.
Это же надо, до чего додумались: в середине зала красуется обсыпанная
блестками елка, а от ее маковки несколько хвойных гирлянд бегут по потолку и
плавным изгибом стекают по стенам до самого пола. Гирлянды - мягкие
лапки-веточки, и такое создается впечатление, что и вправду побегут они -
необыкновенно все воздушное и живое. Представляется, что попали мы в
сказочный лес - выглянет из-за ветки гном или зайцы вывалят на опушку.
Пахнет хвоей и растаявшим снегом. Мы - молчим.
Неожиданно забегает с мороза Белла Степановна:
- Ой, ой, ребята: кто-то кричит в лесу! Просит помощи.
Мы хватаем шапки и пальто и - бегом за Беллой Степановной. А дело уже
кралось к двенадцати.
- Что такое? Кто кричит? Кому нужна помощь?..
За темными соснами в кустарнике кто-то громко кряхтит, охает, а другой
голос - тоненько пищит. Мы - туда. Видим: в сугробе по самый пояс увяз Дед
Мороз с огромным мешком за спиной, а маленькая Снегурочка тянет-потянет его
за руку. Ребята не поймут, откуда взялись Дед Мороз и Снегурочка, - ведь с
нами не ехали. И я не понимаю, заглядываю в глаза Беллы Степановны. А она
помалкивает и подмигивает мне. "Экая артистка!" - подумал я.
Под руки выводим нежданных, но желанных гостей на поляну. Дед стукнул
своей золотистой палкой о землю и возгласил:
- А ну-ка, братцы-месяцы, явитесь на пир ребячий!
И разом, будто бы кто-то дохнул, взвились двенадцать костров обочь
поляны да гурьбой понеслись в морозное небо двенадцать многоцветных,
рассыпающихся бисером ракет. У костров стояли наряженные в кафтаны с
кушаками братцы-месяцы и, зазябшие, приплясывали: часа полтора они, бедняги,
шефы-милиционеры, ждали нас, а мороз в ту ночь похрустывал...
Эх, понеслось веселье! Мы прыгали через костры, водили хороводы, в
сугробы, раскачивая за ноги и за руки, бултыхали друг друга, со свистом и
визгом кучей катались с горки...
3
Интернатская жизнь ребенка - нелегкая жизнь, сжатая, придушенная
сильным кулаком режима и правил. Все в ней отмерено взрослыми по минутам,
отгорожено от любой другой жизни высоким забором установлений, держащихся
десятки лет неизменными: в такое-то время нужно встать утром, умыться и
одеться, строем пройти в столовую, по команде воспитателя сесть за столы, по
команде же выйти из-за них. Свое время для уроков и подготовки домашнего
задания, игр и ужина, просмотра телевизора, - все вроде бы правильно,
стройно, выверенно, как в математике, а душа восстает. Эта лямка на годы и
годы! Кто-то из воспитанников от такой жизни становится еще угрюмее,
раздражительнее, молчаливее, а вновь прибывшие малыши нередко ударяются в
скитания. "Не смей и шагу в сторону ступить!" - нудно, упрямо жужжала бы
безликая и безмолвная машина-режим, если умела бы говорить. Шагнул в сторону
- тебя не одобряют ни воспитатель, ни директор, а иногда и твои товарищи.
Воспитателю, бесспорно, легче работать, опираясь на требования режима, на
какие-то устоявшиеся интернатские правила и традиции: особо не надо
задумываться над тем, чем в ту или другую минуту занять детей.
Белла Степановна признает и правила, и традиции, и режим, и расписание,
но - все ярче, светлее и справедливее у нее получается.
Принято водить воспитанников в столовую всех вместе враз - что ж,
неплохо, говорит мама Белла.
- Но почему - строем? - спросила она у директора, когда еще начинала
работать в интернате.
- А потому что потому, - ответили ей с неудовольствием. - Делайте, как
все.
- А если от этого воспитанникам плохо?
- Ничего, главное - дисциплинирует.
- Это - казарма.
- Что ж, чем она плоха?
Как возразить?! Белла Степановна стала водить детей в столовую гурьбой:
посмеяться они могли, потолкаться, - как и должно быть у детей. Но некоторым
взрослым казалось и кажется, что у воспитанников должно быть иначе. Напирало
на Беллу Степановну сердитое начальство, поругивали коллеги-воспитатели, а
она - одно по одному:
- Мои дети не в казарме. Здесь семья и дом их. - Так и водит гурьбой по
сей день.
Она понимала, насколько губителен для детской души режим. Она вообще не
любила это слово: что-то режущее в нем, а значит, убивающее. В интернате
всегда было много беглецов - ребятишки самоспасались. А своих мама Белла
сама спасала, потому и бегунов у нее почти не было. Спасала самыми простыми,
незатейливыми способами. Видит, начинает угрюмиться ребенок, или, как
говорят в интернате, "псих на него находит", - дает ему ключ от своей
квартиры: "Иди, поживи, вволю посмотри телевизор, почитай, отоспись".
Появлялась малейшая возможность - в музеи, в театры везла и вела. Много
ездила с детьми по стране. Деньги на эти поездки воспитанники нередко сами
зарабатывали, - где-нибудь на овощных складах всю зиму перебирали картошку.
Белле Степановне хотелось и хочется, чтобы ее дети все видели и все знали.
Ей хочется, чтобы каждый их день не походил на предыдущий. Она постоянно
затевает что-нибудь новенькое: то постановку спектакля, то подготовку к
балу, то разучивание песни, то уговорит шефов принести пару старых, разбитых
мотоциклов, - парней в постель не загонишь. Я хорошо видел, насколько
отличалась жизнь ее воспитанников от жизни других групп. Но организовывать и
поддерживать такую жизнь нелегко.
Есть выражение - пьяные глаза. Как-то раз встречаю в коридоре Беллу
Степановну. Шла она из актового зала, в котором закончила с ребятами
репетицию спектакля. Вижу, слегка покачивает ее. Подхожу ближе,
присматриваюсь: "Что такое, - думаю, - неужели пьяная?" Бледная, очки на
кончике носа висят и, похоже, вот-вот упадут, а глаза - туман туманом и
слипаются. Меня, казалось, не приметила, мимо прошла.
- Здравствуйте, Белла Степановна.
- А-а, добрый вечер, - встряхивает она головой. Постояли, поговорили.
Нет, вижу, не пьяная, но с ног валится.
Позже я стал присматриваться к Белле Степановне, - она часто в таком
состоянии уходила из интерната. Все за день выжимала из себя. А утром
глядишь на нее и думаешь, что на десять-пятнадцать лет помолодела за ночь.
Снова бегает, снова что-то затевает, тормошит всех и вся, ругается с
начальством...
Издавна принято в интернатах и детских домах одевать воспитанников в
одинаковую одежду. Горестно видеть эту примету сиротства. Как-то прохожу
мимо вещевого склада и слышу - рычит кладовщик:
- Иди, иди отсюда, ради Христа! Ничего я тебе не дам.
Заглядываю в приоткрытую дверь. Белла Степановна стоит напротив
кладовщика, пожилого мужчины, руки - в боки, правую ногу - далеко вперед,
словно бы для большей устойчивости, а сама маленькая, худенькая. Улыбнулся я
над таким бойцом.
- Нет, вы мне выдадите тапочки! - сыпет она - будто камни. Тяжело и
раздельно произносит каждое слово. Всякий, услышав такие тембры, скажет, что
грозная женщина, с такой лучше не связываться.
- Нет, не выдам! - прямо в ее лицо зыкнул кладовщик.
"Ну, - думаю, - распалила мужика". А был он у нас человеком спокойным,
улыбчивым, - добрейший мужчина, правда, прижимистый до невозможного.
- Нет, выдадите! - И чуть шагнула на него.
"Чего доброго сцепятся". Я вошел в склад. Они смутились, что я застал
их в таких воинственных позах.
- Я не выйду отсюда, пока вы не выдадите мне тапочки, - тихо сказала
мама Белла и села на стул.
- На! - толкнул он ей три коробки с тапочками, отвернулся и
притворился, будто до чрезвычайности занят пересчетом ученических тетрадей.
Я сказал, что мне нужно получить то-то и то-то, - кладовщик охотно
занялся мною. Белла Степановна взяла тапочки, расписалась в ведомости и ушла
к своим детям. Распря, как я выяснил у кладовщика, вышла из-за того, что
всем классам выдали одинаковые тапочки. А Белла Степановна узнала, что на
складе имеются тапочки другого цвета, и пришла обменивать.
- Ух, баба, - сказал мне кладовщик. - Не баба, а зверь. Все воспитатели
спокойненько получили и ушли, а этой все чего-то надо. Вот дай ей, и хоть ты
тресни!
- И часто вы с ней так ругаетесь?
- Да постоянно. Уже лет, дай Бог не ошибиться, двадцать. Я, - улыбнулся
он, - порой боюсь, когда она приходит получать одежу на ребятишек. Начинает
выбирать, шариться: то пуговицы ее не утраивают, то фасоны, то еще чего. А
ну ее!
- Что, плохой она человек? - провоцирую собеседника.
- Не-е-е! - взмахивает он ладонью, словно отмахивает мой вопрос. - Она
- во человечище! За детишек может умереть. Очень старается она, чтобы они
были прилично одеты. Но мне иногда хочется ее поколотить. - Однако,
улыбается старик.
У всех групп одинаковые спальни и бытовые помещения. А маме Белле
всегда хотелось, чтобы было как в семье: у каждой семьи все по-своему, на
свой манер, так и у ее детей должно быть, считала она, коли судьба собрала
их в одну хотя и сиротскую, но семью. Она старается внести в быт что-нибудь
семейное: учит девочек стряпать и сервировать стол, устраивает с шефами
чаепития и вечеринки... Стены в спальнях завешаны детскими рисунками,
вышивками, вырезками из журналов, - чего не позволяют другие воспитатели.
Принято в интернате вновь прибывших расселять по комнатам так, как
заблагорассудится взрослым. А у Беллы Степановны иначе: новичок поживет,
осмотрится, поночует, где ему хочется, а потом заселяется в ту комнату, в
которой ему понравилось.
Я любил бывать в отсеке Беллы Степановны. Там господствовал такой уют и
порядок, что и уходить не хотелось. Шторки, занавески выглажены, полы
прометены, промыты, блестят. Всюду букеты живых и искусственных цветов. Куда
ни посмотришь - зелень. Книжных полок и не счесть сколько.
Но Белле Степановне всегда хочется чего-нибудь необыкновенного. Такой
уж она человек. Давно мечтала об особенной комнате, в которой ребенок мог бы
забыться, отойти душой в одиночестве, поглубже уйти в свои мысли. В таких
учреждениях воспитанники вечно на людях, в толпе, в гомоне. Побудешь день на
работе с людьми - и устанешь от них, а интернатским и скрыться некуда. Вот и
задумала неугомонная Белла Степановна вместе со своими воспитанниками
создать комнату уединения. Месяца три они оформляли ее, никого из
посторонних не пускали, а все - тайком, под сурдинку: чтобы, несомненно,
потом удивить и порадовать нас. Все три месяца я встречал ее ребят то с
березовыми чурбачками, то с трубами, то с ведрами песка или цемента... Они
старались прошмыгнуть мимо нас незамеченно. Воспитанники из других групп
ходили за ними и выпытывали:
- Ну, что же у вас? Хотя бы чуточку расскажите.
Отмалчивались, увиливали от прямых ответов, посмеивались.
От ночной няни по большому секрету я узнал, что некоторые парни
работают в той комнате чуть ли не до утра, умоляя няню не загонять их в
постель.
- К рассвету, - сказала она мне, - загляну туда, а они, бедненькие,
клубочком на полу спят. У кого что в руках было, с тем и засыпали.
И Белла Степановна, узнал я, иногда "ночевала" там с шефами, которых
поутру я видел отмывающими с рук цемент, стряхивающими с головы опилки. И
тоже - ничего не говорят, а хитровато посмеиваются. Все дети и даже шефы
были захвачены этой особенной работой. Беллу Степановну частенько встречал
уставшей, желтовато-бледной.
И вот как-то подбегают ко мне ее воспитанники и тянут в эту комнату. Я
вхожу и - немею. Одна из стен вся до потолка выложена срезами березовых
чурочек, между которыми внизу вмонтирован большой декоративный электрокамин.
Над ним нависли огромные ветви маральих рогов. Трудно определить, на что
похоже панно и какой смысл в него заложен, но - впечатляет и удивляет
детская фантазия. Левее, возле окон с марлевыми шторами, разрисованными
замысловато вьющимися веточками, два стареньких, но подновленных кресла. А
между ними - да, в самом деле было чему удивиться - а между ними фонтан
двумя лепестками бьет из бассейна, оформленного как горное озеро; в воде
взблескивают живые караси. Из бассейна журчащие ручейки падают в нижнее
озеро, обрамленное скалами. Возле других стен - небольшие тростниковые
шалаши. Кругом - много зелени, мелких украшений... но всего не запомнишь.
4
Еще об одном я должен сказать обязательно. О том, что как бы является
итогом, результатом педагогических усилий Беллы Степановны, - многие ее
бывшие воспитанники не теряются из ее жизни. И она не уходит из их судеб.
Они навсегда остаются вместе - как и должно быть в порядочной семье с
твердыми нравственными устоями и любовью, как и должно быть между детьми и
родителями. Когда бы ни зашел домой к Белле Степановне - там непременно
человека три-четыре из ее бывших. Идут к ней за помощью, идут, если негде
переночевать, если разлад уже в своих собственных семьях и пока негде
приткнуться, заходят просто так, проведать, с цветами и без цветов, пьяные и
трезвые, улыбающиеся и плачущие... Идут, идут, и, я думаю, будут идти. И она
к ним идет, и едет, иногда в далекие, захолустные уголки. Ее дети по всей
России расселились. Уговаривает своих вздорных дочерей не бросать мужей, а
своих увлекшихся страстями и страстишками сыновей не уходить из семей.
Кому-то помогает пробить дела с квартирой, устроиться на работу, кому-то на
свои последние деньги покупает рубашку.
Жены воспитанников и мужья воспитанниц тоже зовут Беллу Степановну
мамой, и семейную традицию мало кто нарушает. Уже есть у нее внуки и внучки,
а среди них - Беллы. Она балует их конфетами, защищает - не всегда разумно,
как это и получается у бабушек, - от строгих отцов и матерей. Дела, конечно,
все житейские - незачем особо распространяться. Но кое о чем не могу не
рассказать напоследок.
Когда я навсегда уходил из интерната, вконец измученный, исхудавший,
Белла Степановна срочно, даже, кажется, ночью, улетала в Подмосковье к своим
бывшим воспитанникам, которые учились там. Нужна была помощь. От подробных
объяснений отмахнулась, в спешке готовясь к отъезду. Чуть позже я узнал, что
у Беллы Степановны были две ужасно непослушные девочки, которых она
воспитывала не с малолетства. Привели их к ней уже в старший класс,
выпускной. Курили, матерились, убегали с уроков - не давались
педагогическому влиянию. Однажды крепко досадили Белле Степановне - публично
курили на выпускном танцевальном вечере. Белла Степановна к ним с уговором,
урезонивала, но они - что-то грубое в ответ.
- Какие же вы суперхамки! - вырвалось у воспитательницы.
"Дочери" пошли к завучу и пожаловались на свою "маму" - оскорбляет,
мол, унижает. Беллу Степановну начальство поругало. Через несколько дней
"дочери" уехали учиться в Подмосковье, холодно, надменно попрощавшись с
"мамой".
Белла Степановна горевала и тайно решила, что потеряны для нее эти
отступницы. Однако примерно через десять месяцев раздался в интернате
телефонный звонок. Я присутствовал при разговоре.
- Алло, - говорит Белла Степановна. - Не поняла: какие мои "хамулечки"?
Откуда, откуда? Танюша, Вера?! Вы?! О, Господи, а я думаю, что за
"хамулечки". - Улыбается, но вижу - заблестели за очками слезы. Шепчет мне,
прикрыв трубку ладонью: - Помните, помните, я вам рассказывала, как назвала
двух своих "суперхамками"? Вот, звонят! "Это мы, мамулечка, твои хамулечки".
Да, да, я вас, девочки, слышу. Ты, Танюша, говоришь? Что стряслось? Давай-ка
выкладывай начистоту.
Слушает минут пять. Слезы высыхают, сползшие было, как всегда, на
кончик носа очки резко сдвинуты на свое место. Произносит жестко, твердо:
- Кладите трубку, я вылетаю. Утром, думаю, буду у вас. Все.
- Что такое, Белла Степановна? - спрашиваю я.
- Некогда, некогда! Я вылетаю. Пожалуйста, вызовите мою напарницу:
пусть побудет с детьми.
И - улетела: с ее ребенком - беда.
Девушка хотя сначала с юмором и улыбкой поприветствовала ее по
телефону, но вскоре заплакала. Оказалось, что не у кого в целом свете этому
непутевому дитяти попросить помощи и сочувствия, кроме как у своей недавно
отвергнутой "мамулечки". А история ее беды была проста и нередка: неизвестно
от кого с месяц назад родила, живет в студенческом общежитии, в комнате
четыре человека, сквозняки, ребенок простыл, чуть не при смерти, отдельного
жилья не дают, денег нет. Что делать, как жить?..
Улетела "мамулечка" к своей "хамулечке", чтобы отдать ей свое теплое
одеяло. Чтобы вручить немного скопленных денег. Чтобы до боли в пальцах
стукнуть по столу в кабинете у "несгибаемого" местного чиновника, который
просил несколько лет обождать с отдельной квартирой или комнатой для
матери-одиночки. Чтобы в бессонных ночах отхаживать младенца. Чтобы
поплакать вместе...
Таким людям нужно долго жить. И чтобы она не надорвалась, не упала,
хотя бы чуточку облегчи ее праведные пути, Господи.
