Александр Попов. Мама Белла
страница №2
...иплодотворными, единогласно постановило выразить Вам искреннюю
признательность и назначить единовременную награду в СТО рублей... Желаем
Вам сил и бодрости для дальнейшего продолжения учительской службы в нашем
городе. Чебоксарский городской голова. Секретарь".
Знаете, не довелось мне слышать, чтобы в наше время высокий чин,
городская или районная Думы хотя бы беглым простым словом отметили труд
рядового учителя. Все увлеклись политикой, деньгами, а о простом человеке --
о "нравственной обязанности" — забыли.
Прочитываешь эти ветхие документы канувшей в Лету эпохи, и становится
безотчетно грустно.
МЫ — СОВЕТСКИЕ?
Намеревался я сначала написать очерк под названием "Мы, русские". Года
полтора-два хотел и — раздумал. А готовился, к слову сказать, долго и
тщательно: выискивал в ученых и не очень ученых книгах все, что касается
русских, несколько раз брался со всей решимостью и азартом за очерк, но дело
все как-то не шло, рассыпалось у фундамента. А потом и вовсе разлетелось в
прах.
Многое понятно, какие мы, русские, в Киевской Руси. Как звездочка в
небе, перед нами русский, пришедший жительствовать на новую, неприветливую
планету — Сибирь. Ясен русский, семьдесят лет мечтавший от чистого сердца
об огненных сполохах мировой соцреволюции. Обо всем этом написано,
нарисовано, отснято, сказано, проболтано, отсмеяно, отплакано
много-многажды. А современный русский, русский последних угольков-лет
догорающего в противоречиях 20-го века — кто он и что он?
Однажды, недавно, меня так и обожгла внезапная и какая-то
выпяченно-наглая мысль: "А остались ли на свете мы, русские?"
Вот так вопрос! Я долго не мог на него ответить.
Рассуждал так: любая нация определяется и фиксируется в человеческом
сообществе устойчивыми чертами: обычаев, языка, темперамента,
мировоззрения... и даже чудинок, над которыми, как правило, подтрунивает
весь мир. Бросишь общий взгляд на современных русских — и неожиданно
увидишь и поймешь, что наши высекавшиеся в камне веков обычаи — пепел,
который уже остыл от огня разрушителя. Даже самый яркий, закаленный в стужах
и жарах времени обычай решать важные общественные дела — села ли, города
или даже всей страны — всем миром, советом, изломан, изувечен
коллективизациями, обобществлениями всего и вся, даже — интимной, духовной
жизни человека. Так изломан, изувечен, что нам стало стыдно за этого уродца
перед всем светом. Мы напряглись и выкинули из своей жизни советы — подарок
веков, основу когда-то мудрой Руси, России. Жить, советуясь, — что в этом
постыдного? Теперь мы угрюмо и трусовато молчим о своем славном обычае. И
чтобы как-то заполнить эту пустоту своей жизни, мы воззрились на соседей
Востока и Запада и с наивностью первоклассника ожидаем: что скажите нам,
дяденьки и тетеньки, о том, как нам поступить в этом или в другом случае?
Мы будто бы без прошлого, хотя даже у камня или полена есть история.
Мы можем заявить: мы — русские, потому что говорим на русском языке.
Однако передовые люди России уже не один год настойчиво, но и опечаленно
спрашивают у нас: на каком языке мы, русские, изъясняемся? Послушайте детей
на уроках и переменах в школе, прислушайтесь к своему соседу, другу, жене
или мужу, вчитайтесь в газетные строки, критичнее, пристальнее взгляните на
видео-, аудиопродукцию и если вы способны хотя бы чуть-чуть приподняться над
мещанской пошлостью, с горечью поймете: нет русского языка! Видимо, появился
новый — иностранно-русский младенец, который, бедняга, весь в коростах
пьяной уличной брани и глубоких язвах косноязычия.
Наш неспешный темперамент всегда был лакомкой доброго юмора всего мира.
Медлительно-взвешенно подходили мы к осознанию, пониманию того или другого
дела. Семь раз примеряли, но один раз отрезали. Теперь, не думая и секунды,
кромсаем, рубим, стреляем. Нас колотит трясучкой наживы, объегоривания друг
друга, мелочных амбиций.
Однако, довольно доказывать, что русских в России не осталось. Этот
факт каждодневно ярко и броско подтверждают газеты, журналы, радио,
телевидение. Но обыватель, замордованный бременами жизни и оглупевший от
пестро, выпяченно преподносимой ему сказки "цивилизованной" жизни в
довольстве, сытости, с непременным успехом, уже не может отличить плевелы
лжи от зерен истины — все без разбора сваливает на жернова мельницы, чтобы
печь хлеб своей жизни. Но каков хлеб?
С тем же основанием, что нет в России русских, можно утверждать, что
нет в ней бурят, коми, эвенков, ненцев, башкир, татар, того национального
многообразия населения, того творческого содружества языков, обычаев,
стилей, религий, которыми столетиями была славна российская земля. Этого
содружества не смогли уничтожить ни цари, ни фашисты, ни даже большевики.
Однако за ничтожный десяток лет от него не осталось камня на камне: мы,
перестройщики, перестраивали, но в пылу разрушили, а реформаторам по
существу уже нечего реформировать. Вот-вот загонят на руины трактора,
экскаваторы, грузовики и вывезут обломки на далекую свалку истории.
Совершенно очевидно, что сегодня ни одна из российских наций, народностей не
может похвалиться — ее язык не умирает, а развивается, ее обычаи,
верования, национальная одежда, кухня присутствуют в жизни, как кровь в
жилах. Мы видим, что своих обычаев россияне стесняются, своих языков не
любят, что дело возрождения национального достоинства нередко оборачивается
макияжем самообмана. Нарядились на праздник в театральный
национально-окрашенный костюм, кое-как исполнили старики своими беззубыми
ртами песни на непонятном для молодежи языке, еще какое-нибудь чудачество
сотворили в духе тривиальной самодеятельности — и везде кричим: у нас
возрождаются нации!
Так кто же, какой таинственный народ населяет огромный кусок Земного
Шара, пока еще по привычке именуемый Россией? Глупый вопрос, не правда ли?
Конечно-конечно, читатель, вы угадали, да и хорошо знаете, что на этой
территории живем мы, советские — люди без племени, без роду, без истории с
толщами древности, люди, у которых никак работа не работается и мысль не
мыслится.
— Эй-эй, стой, стой, друг! — наверное, крикнул бы нам кто-нибудь из
читателей, если оказались бы мы рядом. — Ты уже ахинею понес. Про русских
— ладно, стерплю: кто их не обливал грязью, кто над ними, горемычными, не
изгалялся! Одним хулителем больше, одним меньше — пустяк. А вот про
советских, писака, помолчи, закрой свой поганый рот: я сам советский и не
позволю хаять меня.
Вообразилось нам, читатель, ваше горячее возражение, и мы серьезно
задумались: действительно, не все так просто, как мы своей быстрой
авторучкой обрисовали.
И вспомнилось недавнее прошлое. Довелось нам в начале 80-х строить
первую на Северо-востоке СССР гидростанцию. Представьте: самый настоящий
Север, зимой дуют лютые ветры, от которых, как шутили строители, "морду в
узел связывало". Летом людоедствовала мошкара, человека вечно преследовал
пресс кислородного голодания. А глушь — просто тьмутараканья. Горы покрыты
щетиной корявых сосен и елей. Все сурово, дико, неприветливо, однако человек
пятнадцать лет не уходил оттуда. Потому что огромному Северо-востоку
колоссальной страны нужна была электрическая энергия, — и энергия многих
человеческих судеб слилась в мощную энергию созидания, которую, как
казалось, не смогла бы ослабить и погасить и в тысячу раз более жестокая
природа. Человеку в этом грандиозном строительстве помешали две горы, и он
взрывами рассыпал их в прах, а из их каменного "мяса и костей" проложил
дороги на "материк", по которым легче и дешевле пошло оборудование для ГЭС.
Человек вырыл в вечной мерзлоте гигантский котлован, и люди, краны и машины,
работавшие в котловане, с макушек гор казались беспомощными, бестолково
снующими мурашками. Но только человек, не понимающий стройку, мог так
подумать. И только человек с мурашкиной душой мог бы сказать, что труд этих
строителей не героический.
Но строители невольно надругались над своим геройством: вся стройка
хотела порадовать очередной партийный съезд и страну — запустить на два
года раньше намеченного срока первую гидротурбину. Из Москвы недоверчиво
звонили: "Запустите ли?" "Запустим!" — молодцевато отвечала стройка.
Мы видели, как самоотверженно работали люди, решившие подарить партии и
стране победный возглас закрутившей киловатты турбины. Люди неделями не шли
домой, а ночевали в бытовках, ели наспех. Двухсменка стала обычным явлением.
Тогда говорили, и сейчас слышишь, голоса несведущих, что люди на Севере
работали ради "длинного рубля" и только ради него. Однако мы видели другое:
да, нормальному человеку нужны деньги. Но по-настоящему счастлив человек
тогда, когда чувствует высоковольтные энергии своей силы и понимает,
осознает, что может быть вершителем своей судьбы. То, что готовились сделать
за два года, сдали в два месяца. И на начавшемся в столице съезде о
свершившемся факте торжественно доложил начальник стройки.
Мы были счастливы.
Но утром ударил крепкий мороз — и что-то лопнуло внутри турбины. Нам
тихонечко — чтобы вся страна и партия не слышали — сказали, что
поврежденную турбину нужно демонтировать и на весь ремонт уйдет год-полтора.
Мы плакали.
Несомненно, по-разумному турбину нужно было запускать весной-летом.
Зачем же мы об этом вспомнили? Может быть, потому, чтобы сказать — не
так все просто? Можно, конечно, утверждать, что вот какие мы, советские,
были тогда глупые. Хорошо. А сейчас умнее? Ни одежды не можем сшить, ни дома
возводить: китаец, кореец обувает и одевает нас, финн, турок строит
добротные дома. А мы им за бесценок лес, нефть бесконечными, как века,
эшелонами перегоняем.
Но, согласитесь, можно сказать и по-другому: когда-то умели мы
работать, хотя — с кем не бывает! — в молодом задоре перечеркивали свои
достижения, как в истории с турбиной. Но важнее вот что — была, была
настоящая работа. Вы помните, что страна распрямляла плечи для
созидательного, творческого труда после сталинского ига. Только-только люди
почувствовали вкус этого труда, а им плеснули в лица помоями, и назвали эту
процедуру гласностью. Нахлебались помойной правды и, как пьяные — хотя
пьяными, собственно, с чего быть?! — стали каяться перед всем белым светом:
"Вот, смотрите, какие мы плохие, гаденькие, но даем честное слово, что
исправимся". Не поучились у добрых людей, у тех же китайцев или финнов, --
сломя голову кинулись исправляться. И наше нынешнее сломиголовое
усовершенствование можно сравнить с жуткой фантастической операцией:
родителю неожиданно захотелось, чтобы его малолетнее дитя выросло, в
одночасье возмужало. Нетерпеливый родитель дает ребенку задание:
— Чтобы завтра ты стал взрослым, высоким, умным.
Прошли сутки — все по-старому: дитя по-прежнему мало и глупо. Родитель
вдруг рассвирепел и стал вытягивать маленькие детские косточки,
приговаривая:
— Ты станешь большим, паршивец!
Ребенок кричит, истекает кровью, у него лопаются сухожилия, — жуть.
Если глубоко задуматься, то мы откроем: наши перестроечные,
реформаторские поступки, действия мало чем отличаются от фантастического
поступка обезумевшего родителя. Перестройка, реформы — родитель, а
общество, государство, мы с вами — дети, которых столь ужасным способом
хотят сделать какими-то другими, новыми людьми. Какими же нас хотят сделать
за очень короткое время? Мы не знаем! Загадка! Может быть, такими, как
буржуа, обыватель на Западе? Многие честно признаются: "Хотелось бы!"
Но мы понимаем, что западное общество формировалось, варилось в котле
истории сотни лет, и то, что мы видим там сейчас, — не вчера, не в
мгновение ока родилось, созрело, повзрослело и возмужало.
Так что же мы? А мы, господа, все такие же, советские, как те
благородные, высоко мыслящие строители, которые во имя высоких, прекрасных
идей поломали дорогостоящую турбину. Мы рвемся к благу, счастью, но так
горячо, безрассудно, что — самоуничтожаемся. Когда же сгинем? Может быть,
завтра?
Или все же поймем, что у России особый, мудростью веков выверенный
путь? Сбились со стези?
Сбились!
Так давайте вместе, но выверенно-осторожно отыщем направление нашей
общей судьбы.
ТАЮТ СНЕГА
На протяжении многих лет к сельским школам и детским садам относились
примерно так: что должно быть и имеется в городской школе, тому бывать и в
сельской. Так думали в министерствах, управлениях образования страны, так
думали и пониже — в районо и самих школах. Всеобщее заблуждение,
равносильное гипнозу или, если выразиться покрепче, сумасшествию. Не
обращали внимания на особенные условия жизни школы на селе, которая каждой
своей жилкой крепко переплетена, сращена с укладом жизни, мироощущением
селянина-земледельца, скотовода. Закрывали глаза на то, что педагогический,
учебно-воспитательный процесс не может не зависеть — если посмотреть дела в
Усть-Ордынском округе — от особенности проживания в одном селе бурят,
русских и татар, связанных духовно, мировоззренчески, хозяйственно и даже
языково: где-то для всех доминирует в общении бурятский язык, где-то --
русский или татарский. Не брали в расчет того, что всегда, даже в самые
смутные времена, было в российской деревне, — мощного социального, бытового
догляда мира за личной, семейной и общесельской, общественной, жизнью
односельчан. На селе все, всегда и все видят и слышат и все и всегда друг на
друга влияют. Не учитывалось, что сельская общность людей — замкнутая, как
говорится, варящаяся в собственном соку. Что люди села связаны так же тесно
с природой, как, к примеру, Земля с Солнцем; эта связь — своеобразное
духовное супружество с детства и до конца дней человека. Не замечали, что
характерная особенность жизни школьника на селе — жизнь в производственной
среде. А производственная среда земледельца и скотовода — природа: поля,
леса, реки, небо, дающее или не дающее дождь или снег; крестьянские дети с
малолетства принимают самое непосредственное и живейшее участие в делах
взрослых. И вместо того, чтобы использовать эту особенность в
образовательных, гуманитарных целях, расширять знания ребенка о сельском
хозяйстве, агрономии, животноводстве, электрификации и механизации, вместо
того, чтобы прилагать преимущества жизни рядом с природой — или, точнее, в
самой природе, — для привития ребенку эстетического чутья, развития
эколого-философского мышления, образовательные учреждения давали общие,
малоприменимые в местных условиях знания и умения, развивали ребенка,
основываясь на чуждых для него материале, образах, умозаключениях.
Эстетическое воспитание и обучение — общее, трудовое — общее, физическое
— общее, интеллектуальное — общее. Все общее, усредненное, без учета
особенностей региона, сельского микрорайона, межнациональных отношений,
мировоззрения селянина.
Когда же сельская школа станет действительно сельской — поистине
народной и свободной?
* * * * *
Мы знаем одну интересную страну, в которой сложено много стихов, спето
о дружбе народов, в которой чиновничьи и педагогические роботы с высоких
трибун и в классных аудиториях уверяли людей, что все они дружны, что они
одна семья — семья народов. О какой стране мы говорим — вы, читатель,
конечно, догадались. Да, да, о ней речь, о нашей с вами боли — о России.
Язвы разъедают ее тело, а главная — недружелюбие наций. Вслушаемся в нашу
речь — в ней вся наша "свинцовая" мерзость. Мы друг другу нередко можем
сказать: "чурка", "жид", "налим", "кацап", "хохол", "азер", "злой, как
татарин", "русская свинья", "чукча" как синоним глупости и тупости,
"чуркистан", "узкоглазый", — довольно! Так мы дружим. Так сожительствуем в
общем доме — России. Не до гармонии, не до наслаждения тем, что ценно и
любимо твоим национальным соседом, а нередко ждешь — тебя, "русскую
свинью", ножиком пощекочут за то, к примеру, что как-то нечаянно или,
напротив, умышленно — несомненно, находятся среди русских свиньи! --
оказался ты неучтив к "чурке". Да и "чурка" живет в напряжении: "Расколют,
— наверное, думает, — и хоп в печку..."
Шутки оставим для лучших времен, до тех времен, когда научимся смеяться
над своими недостатками и по самым высоким меркам ценить достоинства других.
Но когда наступят такие времена? Ждать, ничего не совершая для
ускорения их созревания? Нельзя! Надо искать способы гармоничного разрешения
проблемы. Один из таких способом, нам кажется, — Тарасинский проект.
Прежде всего следует отметить, что поселок Тараса — как бы миниатюрная
модель России с ее национальной многослойностью. Основных "слоев" в поселке
три — буряты, русские, татары. На деле никто никогда ни в поселке, ни в
районе не мучался над вопросом: быть или не быть национальной культуре
русских, бурят или татар? Организовывались какие-то случайные
национально-окрашенные мероприятия, праздники, проходившие раз в год и
заканчивавшиеся или, напротив, начинавшиеся пьянкой. Оторванное от
литературных источников владение родным языком, который от десятилетия к
десятилетию "высыхал", как беспощадно высыхают даже большие реки или озера,
если не подпитываются ручьями, речушками. Родной язык становился
неинтересен, вял, отторгался из жизни, прежде всего, конечно, молодежью.
Национальную одежду с ее особенной, формировавшейся веками философией
орнамента и покроя можно было увидеть только в поселковом музее и весьма
редко на заканчивающих свой земной путь стариках.
Но вот радостный парадокс-надежда, на который мы натолкнулись, исследуя
социокультурную ситуацию в районе и в той же Тарасе: как медведь в глубокой
берлоге, жила и живет — но спала дремучим сном, только мало-мало
шевелилась! — тяга к своему национальному жизнетворчеству — языку, одежде,
танцам, орнаменту, философии, религии, кухне, агротруду. Так и ждешь: спит,
спит медведь, довольствуясь сосанием лапы, да вдруг очнется, рявкнет и --
полезет на волю.
Однако медведь — спит. "Не умер ли? — досадуем мы. — Дышит!"
Так порой и национальная культура: мощная, как медведь, но — спит,
ждет какого-то часа пик или того, кто ее растолкает.
Мы убеждены, что без усилий по разбуживанию национального самосознания,
без шагов, действий общественности, государственных органов, сельского мира
— спать нации медведем веки вечные, разлагаться и смердеть. Кто знает,
может и не сработать инстинкт самосохранения. Надо будить! Звонить в
колокола общественного мнения, стучать в трещотки межпартийной борьбы — не
померли бы "медведи" в своем сонном и нередко пьяном оцепенении.
Итак, очевидное и радостное — тяга к возрождению своей национальной
культуры, языка живет. В Тарасе мы даже большее увидели: русские неплохо
владеют бурятским или татарским языком; всем селом отмечают национальные
праздники. С учетом этих "тяг", предрасположенностей и была разработана
программа по развитию национальных культур бурят, русских, татар и очерчены
методы гармонизации их сосуществования.
Пройдемся по программе с анализом конкретных шагов. Главное — был
создан на базе Тарасинского методического куста, формально и малоэффективно
объединявшего среднюю и три начальных школы, Тарасинский образовательный
комплекс с развитием национальных культур — такое у этого нового
управленческого, организационно-педагогического, научно-методического,
финансово-хозяйственного и просветительского организма официальное название.
Также в него вошел детский сад. То есть если раньше начальные школы и
детский сад развивались порознь, а чаще всего вообще не развивались,
выпуская в среднюю школу слабо подготовленных детей, то теперь все
объединены в одну крепкую упряжь учебно-воспитательного плана, в один
финансово-хозяйственный механизм — все проблемы любого учреждения комплекса
решаются таким своеобразным педагогическим миром, исполняет решения которого
директор комплекса. Под педагогическим контролем находится вся система
подготовки детей от детского сада и до выхода из средней школы.
Комплексность и непрерывность образования пропитали, охватили собою все:
изучение конкретных предметов, вхождение и углубление детей в мир
национальных ценностей, освоение языков — как своего родного, так и
народа-соседа, освоение трудовых навыков скотовода и землепашца. И все это
от детского сада и выше, выше.
Мы опасались: будут ли охотно изучать русские и татарские дети
бурятский язык? Со взрослыми, к слову, несколько иная картина: их быт и
тесные трудовые контакты порой подталкивали осваивать бурятский. Нам теперь
совестно за свои опасения. Дети с еще незамутненными и не отравленными в
условиях глубинного села душами деловито, с крестьянской основательностью
своих родителей и старанием принялись за нелегкое дело освоения языка
коренного народа — народа-соседа, народа-брата. И опять напомним: с
детского сада и выше, выше — да, верим, потом они пойдут по жизни со своим
благодатным разноязычием. Татарский язык, кстати, изучается факультативно,
но к нему не ослабленное внимание, не второстепенный он в языковой системе
Тарасинского комплекса. Просто желающих изучать его пока мало.
Предпочтительнее — бурятский и русский.
Пронизаны духом и материей национальной культуры русских, бурят и татар
учебные планы общеобразовательных предметов. Например, физкультура:
преподаются национальные виды борьбы, осваивается стрельба из лука; дети
состязаются на лошадях. В географию органично вплелись сведения по
краеведению — климат, рельеф, почвы не только далекой Африки, но и знакомой
с детства — однако, как выясняют ученики, не очень-то знакомой и
удивительно интересной — родной земли. В историю влились сведения
историко-краеведческого характера — о проживающих на Усть-Ордынской земле
народах: выясняют, волею каких исторических ветров они сошлись и теперь
сожительствуют. Предметы биологического цикла расширились — не бесполезно
ученикам узнать о животном и растительном мире округа, района и окрестностей
своего села. В домоводство пришли темы по национальным кухням. На трудах
мальчики пробуют вырезать узоры из дерева, обрабатывать кожу. На уроках
литературы изучаются забытые нами бурятские и татарские поэты и писатели.
Но урока, разумеется, мало, чтобы культура, язык своего народа стали
кровью и нервами души подрастающего поколения. Семья должна лелеять хрупкое
семя, зароненное школой, ухаживать за неловко и неуверенно выбившимися
росточками. Но в семьях — во многих семьях — скверно обстоит дело не
только с родным языком, но и с национально-окрашенным бытом, образами,
традициями. Чудом сохранились какие-то крупинки. Мы видели: хочет, очень
хочет родитель, чтобы "мое", "родное", "национальное", наконец-то, расцвело,
обласкало душу. Как быть? Нашлись в Тарасинском комплексе люди, которые
яснее понимали и вернее знали культуру своего народа. Благодаря им родились
клубные объединения для сельчан и детей: "Уряал" — бурятский центр, "Рэхим"
— татарский", "Светелочка" — русский. Дети вместе со взрослыми копаются в
"пыли веков" — составляют родословные. Утеряны некоторые ниточки, темно и
беззвучно для современников прошлое многих родов: мало кого на протяжении
последних пятидесяти — семидесяти лет интересовали предки, их мысли,
свершения, заботы, опыт. Но древние греки говорили: начало — половина дела.
Тарасинские школьники и взрослые шагнули к мудрости предков, и какую и чего
"половину" они уже получили? Наверное, как разумнее, толковее строить свою
личную и сельского мира жизнь. Забота о памяти, нам представляется, — не
только совершенствование настоящего, но и забота о будущем. Детей
воспитывает прошлое — будем верить, что для более счастливого, чем у нас,
будущего.
К слову, начато составление летописей всех родов Тарасы. Пустот,
неизвестного, таинственного, непонятного — завалы. "Разгребем", — говорят
немногословные тарасинцы.
В национальных клубах дети изучают обряды своего кровного народа,
бытовые мелочи, которые хотя и пришли из старины, но не бесполезны сейчас,
например, навыки по выделке кож, хранению продуктов питания, приготовлению
настоев целебных трав, кройке, шитью, по способам верховой езды на лошадях,
по традициям народной кухни, игре на полузабытых музыкальных инструментах.
Например, дети осваивают шитье подушек из телячьих шкур и узнают, что
разумнее всего набивать их шерстью диких коз — не скатывается. Корпят над
узорами — зашифрованной мудростью народа.
Все, что дети узнали, освоили на уроках и в клубах, порой выливается в
яркие традиционные национальные праздники. Но отмечают не за высоким
забором, не узконационально, а всем селом, всем многоцветным миром Тарасы. В
этом году широко отпраздновали масленицу.
Но никакой, думается, праздник не сроднит народы, если дружбой, духом
мирного сожительства и терпимости не будут пропитаны будни с совместным
трудом и устремлениями. В головной школе образовано пять центров --
трудового воспитания, спортивно-массовой работы, туристско-краеведческий,
трудновоспитуемых под названием "Искорка" и центр ремесел, прикладных
искусств. Через центры подрастающее поколение и взрослые всех
национальностей объединяются в общем труде: на полях местного акционерного
общества, на свиноферме, в ремонте школ и детского сада, в заботах о
трудновоспитуемых детях, нерадивых родителях, в подготовке праздников, в
походах, — наверное, не надо перечислять: все это обычные, школьные,
сельские будни, в которых болит голова, но в которых нередки и всплески
радости — одного человека или всех.
Нынче весной мы съездили в гости к тарасинцам и порадовались: комплекс
живет, ровно дышит и, как младенец, требует много пищи для своего роста.
Местная администрация плохо подпитывает его финансами; не лишними могли бы
оказаться видеомагнитофон, телевизор, стройматериалы для ремонта
малокомплектной школы, автомобиль, который помог бы инспекторской и
методической службам комплекса почаще бывать в отдаленных школах. Но нам
представляется, когда-нибудь, наконец-то, заживет Россия — глядишь, и дела
в Тарасе и во всем народном образовании страны поправятся. Другое крепко
обеспокоило нас: власти Усть-Ордынского Бурятского автономного округа
равнодушны к Тарасинскому проекту. Была презентация комплекса — ни
полчеловека не приехало из Усть-Ордынского. Обращались тарасинцы в окружное
ГлавУНО: мол, помогите с программами, курсами повышения квалификации --
таинственное молчание. Хотя — Бог с ними. Не стали бы вредить делу, — уж
очень тревожное равнодушие.
Уезжали мы из Тарасы — выдался славный денек: широко раскрылось от
недавних облачных куч синее-синее — даже в глазах томительно побаливало --
небо. Как из ведра лило на парную, но еще мерзлую землю полей и лесов жаркую
воду света небывало яркое солнце. Да не солнце это было, а просто какая-то
солнечная, сжатая в круглый комок туча. От долгожданного тепла на сердце
стало легче. Душа тянулась к ястребу, медленно кружившему над голыми
седовато-коричневыми тарасинскими холмами. Слух останавливался на звоне
несущейся с холмов талой воды. Она бурлила, густо пенилась и
разбрызгивалась, ударяясь о коряги и камни. Сотни ручьев сшибались в
одном-двух мощных, густо-серых потоках, с шумом неслись вдоль дороги,
сбивались в заводи, в которых крутились щепки, сухая трава. Водопадом
вырывались на поля, елани и бежали как обезумевшие от неожиданно нагрянувшей
весны к рекам и полноводным ручьям. Мы в автобусе быстро ехали в Иркутск.
Было душно. Скинули куртки и шапки. Дремали, но слышали тихий разговор двух
стариков:
— Гляди, солнце набедокурило: враз растаяло снег. Влага, Павлыч, не
задержалась на полях — не быть этим годом урожаю.
— Типун тебе, Сергей, на язык: молодой ишо, вот и мелешь без толку.
Снег живо сошел, но еще быстрее вернется. Всего сполна получит земля: и
влаги, и солнца. Вспомнишь мое слово.
Мы слипающимися глазами смотрели на потоки воды и думали: "Ничего, все
образуется. Тараса и вся Россия выдержат. Прольется на наши головы
благодатный дождь. — И, быть может, уже во сне ясно сказали себе на свои же
сомнения: — Нет, не рывок в утопию, а первый и робкий шаг к созиданию..."
Автобус, разрывая жаркие солнечные сети, быстро ехал на запад.
А через три дня на землю упал тяжелый сырой снег и долго не сходил,
просачиваясь в поля и огороды.
ДВАДЦАТЬ МИНУТ С АНГЕЛОМ
Очерк
Полки с книгами, окно, письменный стол, - обыкновенная комната . За
окном льет дождь. В потертом кресле сидит мужчина лет тридцати двух.
Задумался. Не брит. Кажется, уставший. Слушает дождь.
Стал ворошить на письменном столе усыпанные мелкими строчками листки.
Досадливо отодвигает их Смотрит в книге на портрет драматурга Александра
Вампилова. Прочесывает пятерней свои разлохмаченные волосы, замирает. В его
руках хрустнула, сломавшись, авторучка.
"Вампилов, Вампилов!.. Я надеялся, что сценарий фильма о тебе напишу
быстро и легко. Он всего-то будет двадцатиминутным. Но, уважаемый мой
драматург, досадные мысли о себе выстроились упрямой стеной. Работа
тормозится, буксует... Я как-то мало и в спешке задумывался о себе. А
перечитал твою "Утиную охоту" и вдруг меня как ударило: я - Зилов. И
настроение прегадкое, как у него же. Хотя кое в чем мы разнимся. Я человек
непьющий, мне никто пока еще не додумался прислать похоронный венок, Настя
не уходила от меня... и все же, и все же: я - Зилов, твой Зилов. (Вздохнул).
Вчера в трамвае одного полного мужчину назвал нехорошим словом: он загородил
выход. А сегодня утром соседи обругали меня: "Что вы там, - говорят, -
скачете по полу, что ли? У нас скоро люстра отвалится". Денег нет.
Тоска-а-а-а, Александр Валентинович! Дожди некстати зарядили. Когда,
наконец, бабье лето разольется по земле и установятся погожие дни?
Удивительно, а ведь я тоже любитель поохотиться. Но стрелок плохой: ни одной
даже самой захудалой дичи не пристрелил. (Усмехается). Э-э, пустяк, важнее
вот что".
Листает книгу; читает.
"... Мы поднимемся рано, еще до рассвета. Ты увидишь, какой там туман,
- мы поплывем, как во сне, неизвестно куда. А когда подымается солнце? - О!
Это как в церкви и даже почище, чем в церкви..."
Мужчина взволнованно встает и подходит к окну.
"Льет! Черт бы его побрал. И без него тошно".
Видит: по улице идут люди - мокрые, невзрачные, неинтересные, хотя
промелькивают веселые, юные, с розовыми лицами. Жалкая худая дворняга сидит
под деревом, вымокла до последней шерстинки и подрагивает. Маленькая очередь
у киоска. Вспениваются и пузырятся лужи.
Мужчина, стоя у окна, берет книгу и снова смотрит на портрет Вампилова.
"Кто-то, Александр Валентинович, сказал - оккупировали все и всюду
зиловы. Да, куда ни посмотри - зиловы, зиловы. Что за жизнь! Как там твой
Зилов говорил: "Мне все безразлично, все на свете. Что со мной делается, я
не знаю. Не знаю. Неужели у меня нет сердца?" Он спросил жену и - нет для
него ответа. Я порой о том же хочу спросить себя".
Смотрит на улицу, - люди, люди, люди.
"Сколько нас, зиловых? О, ты, Александр Валентинович, честно сказал бы
- легион! Изломанные жизни, высохшие для Бога и любви сердца. Дунь на нас -
полетит труха. Что там в журнале написал московский критик? (Читает в
журнале). "Крепко всосалась в нас зиловщина. Таракана можно дустом
вытравить, а как же с ней сладить? Мы, зиловы, готовы ко всему. Нам плевать,
что делать. Понадобится кому-нибудь в Москве новая перестройка - всегда
готовы, как говорили пионеры..." Этот московский критик ворчит, как старик,
а, кажется, еще молодой человек. И я, дорогой мой драматург, хочу бухтеть,
потому что мне опостылела вся эта жизнь! А может... я действительно уже
старик?"
Мужчина закрывает глаза ладонями.
"Мрак? Зачем мрак? Что там? Вход в тоннель? Хочу света, света!.. Может,
и ты, Александр Валентинович, - а это предполагают мно-о-о-гие! - тоже был
Зиловым? И показал в нем не кого-нибудь, а себя?.. Однако, как тяжело мне
дается этот сценарий всего-то двадцатиминутного фильма для школьников! Будто
проживаю в мыслях неудачливую жизнь. Я его, наверное, никогда не закончу...
Тоннель будет в жизни Вампилова потом, когда он начнет жить в страшном и
очаровательном мире - в искусстве. А пока - легкокрылое кутуликское детство
и юность..."
Садится за стол, пишет: "Виды Кутулика, по возможности приближенно к
описанию. Вот как он сам описал поселок: "В Кутулике, возможно, вы никогда
не бывали, но из окна вагона вы видели его наверняка. Если вы едете на
запад, через полчаса после Черемхова справа вы увидите гладкую, выжженную
солнцем гору, а под ней небольшое чахлое болотце; потом на горе появится
автомобильная дорога, и на той стороне дороги - березы, несколько их
мелькнет и перед самым вагонным окном, и болотце сделается узким лужком,
разрисованным руслом высыхающей речки. От дороги гора отойдет дальше,
снизится и превратится в сосновый лес, темной стеной стоящий в километре от
железной дороги. И тогда вы увидите Кутулик: на пригорке старые избы с
огородами, выше - новый забор с будкой посредине, стадион, старую школу,
выглядывающую из акаций, горстку берез и сосен, за серым забором - сад, за
ним - несколько новых деревянных домов в два этажа, потом снова два
двухэтажных дома, каменных, побеленных, возвышающихся над избами и
выделяющихся среди них своей белизной - райком и Дом культуры, потом -
чайная, одноэтажная, но тоже белая и потому хорошо видимая издалека...
Словом, райцентр с головы до пят. Райцентр, похожий на все райцентры России,
но на всю Россию все-таки один-единственный".
Горит молодая тонкая сосна, полыхает в жадном, трескучем огне
нежно-зеленая хвоя. Потом огонь исчезает, но перед глазами зрителей -
изуродованное черное дерево.
Тридцать седьмой год косил людей налево и направо. Валентин Вампилов,
отец драматурга, был арестован и расстрелян. Сначала Валентина Никитича
убьют, а после в казенной бумажке сообщат, что не по закону казнен.
Глаза юного Вампилова. Крупно, непременно крупно!
"Саша никогда не говорил об отце, разве что лишь с самыми близкими
друзьями, - писал литератор Марк Сергеев. - Но жизнь нет-нет да и напоминала
сыну незаконно погубленного человека об отце, жестоко и безжалостно. Не
оттуда ли, не от этих ли переживаний в характере Александра Вампилова такая
ранимость, такое беспощадное чувство справедливости и несправедливости?"
Проходят фотографии матери, Саши, других детей семьи.
Мать Вампилова, Анастасия Прокопьевна, была истинным другом своему
сыну. Она вспоминала: "Саша родился в 1937 году. Это был год, когда
исполнилось 100 лет со дня смерти Пушкина. И имя ему дали в честь великого
поэта - Александр. В моей семье Саша был младшим и, разумеется, был любимцем
своих братьев и сестер. Рос спокойным ребенком, очень любознательным. Еще в
раннем детстве любил книги. И читали ему много бабушка и старшие дети. Был
очень впечатлительным..."
Сцена, которую рабочие готовят к спектаклю. Потом - мальчик, похожий на
Витьку - героя рассказа "Солнце в аистовом гнезде"; он широко открытыми
глазами смотрит на сцену. Мелькают лица других детей.
Однажды в Кутулике был выездной спектакль Иркутского драмтеатра, и
рассказ молодого Вампилова "Солнце в аистовом гнезде" повествует о
переживаниях маленького Витьки: его и других детей не пускают на спектакль и
отправляют спать.
Непонятные действия, движения на сцене, все в синем свете, туманно,
таинственно. Лицо мальчика, - его губы вздрогнули, рот приоткрылся.
Вот отрывок из рассказа: "В половине одиннадцатого Витька сбежал со
своей постели и через минуту занял место у окна, среди таких же, как он,
готовых зареветь от любопытства зрителей. Витька прильнул к стене клуба. В
зале было темно, а на сцене он увидел необыкновенный стог, необыкновенного
человека, необыкновенное ружье. Человек вел себя необыкновенно. Все это было
освещено необыкновенным ядовито-синим светом. И Витькино сердце запрыгало от
предчувствия чуда..." "Обратите внимание, - восклицает Марк Сергеев, - на
это слово "необыкновенный", которое в коротеньком отрывке звучит пять раз! И
не кажется нам лишним! И ни у какого редактора не поднимется рука заменить
его синонимом по газетному обычаю. Потому что приезд театра в дальнее село в
те годы и в самом деле было необыкновенным чудом. Потому что детская вера в
чудо, в то, что солнце непременно сядет рано или поздно в аистовое гнездо,
неисчерпаема..."
Мужчина охватывает свою голову ладонями.
"Опять мне мерещится тоннель! И кто-то вошел в него. Вампилов? А может,
я сам? Тоннель сведет меня с ума. Уж не Вампиловым ли я себя воображаю?
Стоп, стоп! Надо писать, надо работать!.."
Пишет: "Не тогда ли залетела в Сашино сердце искорка любви к театру?
Наверное, именно эта любовь была счастливой и скорбной одновременно причиной
его поступления на филологический факультет университета. Почему скорбной?
Потому что начался долгий, изнуряющий, полный загадок и неожиданностей путь
в тоннеле... "Прощание в июне", - какое грустное и загадочное название у
пьесы, а ведь она всего лишь анекдот! Молодой человек заканчивает
университет, полюбил девушку - дочь ректора его ВУЗа. Простенькими, скорее
избитыми приемами Вампилов направляет Колесова к развилке дорог, и он должен
решить - по которой идти. Примитивно? Неталантливо? Так спрашивают
многие..."
Мужчина подходит к окну. Взволнованно поглаживает подбородок.
Подгоняемые припускающим дождем, быстро идут люди.
"Странно, я мог ругать, критиковать эту пьесу вместе со многими,
прикапываться к каким-то неудачным, неопытным деталям, но... но теперь не
могу. Не могу, Александр Валентинович! Потому что она меня все же волнует и
тревожит. Она живет во мне. Может, потому что и мою молодость тоже когда-то
хотели сломать? А может, все же сломали, ведь неспроста я чувствую себя
Зиловым? А может, и тебя, Александр Валентинович, сломали? Не дали тебе
развиться до чего-то великого, всемирного, целостного? Слишком добрым и
робким мальчиком был ты как драматург! Как и в детстве, до конца своих дней
верил ты - солнце сядет в аистовое гнездо. Не село!.. Надо работать, черт
возьми!"
Пишет: "Из неясных грязновато-серых очертаний появляется лицо
Репникова.
КОЛЕСОВ. Владимир Алексеевич! Я пришел сюда с надеждой, что вы меня
поймете...
РЕПНИКОВ. Все, Колесов. Разговор окончен! Вы не пришли сюда - нет, вы
ворвались, по своему обыкновению! И не с просьбой, а с требованием! Да
знаете вы, как называются подобные визиты?
КОЛЕСОВ (тоже вспылил). Не знаю. Я пришел к вам с просьбой, но
унижаться перед вами я не намерен. И если вы меня не понимаете, то это вовсе
не значит, что вы можете на меня кричать.
РЕПНИКОВ. Так! Надеюсь, вы не будете меня душить. Здесь! В моем доме!..
Неясные, но загустевшие серые очертания, и снова появляется лицо
Репникова.
РЕПНИКОВ. ...Кто впустил в мой дом этого проходимца?!
РЕПНИКОВА (пожала плечами). Я впустила. Открыла дверь, вижу - приятный
человек... За что все-таки ты его так не любишь?
РЕПНИКОВ. А за что мне его любить? За что?.. (Ходит вокруг стола.) Мне
никогда не нравились эти типы, эти юные победители с самомнением до небес!
Тоже мне - гений!.. Он явился с убеждением, что мир создан исключительно для
него, в то время как мир создан для всех в равной степени. У него есть
способности, да, но что толку! Ведь никто не знает, что он выкинет через
минуту, и что в этом хорошего?.. Сейчас он на виду, герой, жертва
несправедливости! Татьяна клюнула на эту удочку! Да-да! Он обижен, он горд,
он одинок - романтично! Да что Татьяна! По университету ходят целыми толпами
- просят за него! Но кто ходит? Кто просит? Шалопаи, которые не посещают
лекции; выпивохи, которые устраивают фиктивные свадьбы, преподаватели,
которые заигрывают с этой братией. Понимаешь? Он не один - вот в чем беда.
Ему сочувствуют - вот почему я его выгнал! А не выгони я его, представь, что
эти умники забрали бы себе в голову?! Хорош бы я был, если бы я его не
выгнал!.. Одним словом, он вздорный, нахальный, безответственный человек, и
Татьяна не должна с ним встречаться! Это надо прекратить раз и навсегда,
пока не поздно!.."
Мужчина встает из-за стола, взволнованно ходит по комнате.
"Да, да, дорогой мой драматург! Юность обязательно нужно сломить,
растоптать, унизить. Нельзя терпеть рядом с собой что-то оригинальное,
своеобразное, живое, наконец! Вот вся философия репниковых - извечных
российских надзирателей и гонителей. Мы привыкли подминать свое "я",
расплющивать и ломать его. Нас все и всюду поучают, исправляют, и мы
начинаем опасаться всплесков собственного "я". Боимся обвинений в
нескромности. Как же, ведь "я" - это эгоизм, индивидуализм. Как стать самим
собой? Как увернуться от репниковых и беликовых? Мне жалко Колесова, но,
честно скажу, Александр Валентинович, и Репникова тоже жалко, потому что у
них, репниковых, жизнь скучна и бесцветна. А в Колесова и колесовых мне
хочется верить: Колесов уезжает, но, как сказал один мой товарищ, уезжает,
чтобы непременно возвратиться - возвратиться к себе, истинному, настоящему,
природному. Пьеса очищает и освежает наши души. Спасибо, Вампилов!.. Нет, я,
кажется, никогда не закончу этот сценарий!"
Садится, быстро пишет: "Череда фотографий сцен из разных вампиловских
пьес... Потом появились "Провинциальные анекдоты", "Старший сын", "Прошлым
летом в Чулимске". Рождалось и крепло то, что мы теперь называем театром
Вампилова. Легко сказать - "рождалось", а ведь рождение - это мучения, боли,
тревоги... Какой странный этот Сарафанов из "Старшего сына". Некоторые
критики сравнивают его с мучительным стоном. Так не стонала ли и душа
Вампилова в те годы? Почему его душе жилось на свете неуютно?.. Но -
разговор о Сарафанове. Он, такой чистый, наивный, детски-свежий, по существу
чудак, напомнил всем нам, что, как бы нам не жилось плохо, как бы мы друг к
другу не относились, но все люди все же - братья и сестры. Наивно? Натяжка?
Далеко от жизни? Но и небо далеко от человека, а все душа тянется к выси, к
Богу, к высшей правде жизни..."
Мужчина снова подошел к окну. Поднявшийся ветер раскачивает ветви
тополей и сосен.
"Хм, братья и сестры!.. Благородно, Александр Валентинович! Но помнит
ли моя издерганная душа об этом, помнят ли о Божьем эти люди, бредущие
куда-то там, под дождем?.. Валентина, Валентина из "Прошлым летом в
Чулимске"... Правильно кто-то подметил - предстала перед нами не просто
героиня, а вышла на растерзание сама добродетель. Я чувствую, что Валентина
- это и есть ты сам, Александр Валентинович! Смеешься? Смеется тот, кто
смеется последним! Валентинович - Валентина... понятно? Нет?.. Мы - циники,
мы устали, издергались, но наши сердца все равно с Валентиной. И с
Сарафановым. Они такие слабые, незащищенные, но не могу сказать, что жалкие.
Сколько в них веры! Веры в нас, потерявших себя, запутавшихся не только в
дремучем лесу жизни, но и в трех ее соснах. Я, Александр Валентинович,
по-хорошему завидую твоим Валентине и Сарафанову, но как я далек от них!
Можно гадать, что станет с Валентиной за пределами пьесы. Но я не
сомневаюсь, своей любви и веры она не обронит и не предаст. Она будет ждать
с горячей верой в сердце - ждать нас, истинных, покаявшихся, очистившихся от
скверны. Ну, может быть, не всех нас, но... Я снова забыл о цели моего
труда! Сценарий, сценарий! А может, дорогой мой драматург, мой уважаемый
земляк, он никому не нужен, как и я, зилов, сейчас не нужен даже самому
себе?.. Однако, надо работать. Но сценарий, чую, у меня может не
получиться".
Пишет: "Неплохо написал один критик: "Через банальнейшую ситуацию в
"Двадцати минутах с ангелом" Вампилов раскрыл в этой маленькой пьеске,
анекдоте, самую суть российского народа. Народа в целом!.." Почему
соплеменники Христа все же убили Его? Чем занимался Христос в земной жизни?
Творил добро ради добра. И Его соплеменники, с их окаменевшими взглядами на
бытие и Вселенную, не могли понять Его. Точнее - принять. Принять этот новый
взгляд на жизнь, который, кто знает, не покачнул бы устои царства земного. И
чтобы сохранить эти устои, эти мещанские интересы быта - они убили слишком
упрямого, настойчивого созидателя добра ради добра, созидателя новой морали,
нового взгляда на человека и мир. Мы, как и простоватые, но не глупые герои
вампиловского анекдота, тоже, как ни странно, не приняли этой новой старой
морали. Анчугин и Угаров не поверили агроному Хомутову, предложившему помощь
страждущим - просто так, безвозмездно. Они разозлились на него, праведным
гневом наполнились их сердца! Они - "распинали" его: заламывали руки,
полотенцем "пригвоздили" к кровати, насмехались над ним, "бичевали" беднягу.
Появляется лицо Хомутова.
ХОМУТОВ. Вот уж в самом деле: сделай людям добро, и они тебя
отблагодарят.
СТУПАК. Бросьте эти штучки. Кто вы такой, чтобы раскидываться сотнями?
Толстой или Жан Поль Сартр? Ну кто вы такой? Я скажу, кто вы такой. Вы
хулиган. Но это в лучшем случае.
ВАСЮТА. Да откуда ты такой красивый? Уж не ангел ли ты небесный, прости
меня, Господи.
БАЗИЛЬСКИЙ. Увы, с ангелом у него никакого сходства. (Хомутову.) Вы
шарлатан. Или разновидность шарлатана.
ХОМУТОВ. Ну, спасибо. Буду теперь знать, как соваться со своим
участием.
СТУПАК. Бросьте. Никто вам здесь не верит.
Маленькая пауза.
ФАИНА (всем). А что, если в самом деле?.. Если он хотел им помочь.
Просто так...
СТУПАК (кричит). Не говори глупостей!..
Хомутов - хомут, - видимо, не случайная фамилия. Автор что-то в ней
зашифровал. Новый взгляд на мир, новая мораль, - и они сначала для людей как
хомут? Надо его сбросить, чтобы никто не посмел мною править, как лошадью?
Интересно! Неожиданно. Вампилова, смело, талантливо предлагавшего новый
взгляд на мир, на человека, на устои, как и этого героя, в жизни тоже
мучили, но иначе: репниковы, беликовы, всевозможные литературные и
нелитературные чиновники-мещане не пускали пьесы на сцену. А это терзало,
угнетало и унижало Вампилова - Хомутова, Ангела. Разумеется, он не мог
назвать себя Ангелом, назвал проще - Хомутовым. Хомутов - это Вампилов!
Тоннель, в котором медленно, на ощупь бредет человек. Капает вода,
стены черные, а впереди - слабенький, неверный свет... Вампилов шел в
тоннеле на тусклый огонек - огонек надежды и веры. Потом, после его
трагичной, бессмысленной кончины, начнут охотно ставить его пьесы, а пока...
Тоннель! Долгий и мучительный путь в нем. Его стены - бюрократы от
литературы, холодные, эгоистичные, самоуверенные, - попробуй пробить такую
стену! Им, как и нынешнему мещанскому большинству, не нужна литература, не
нужно искусство слова, вообще искусство. Им подавай развлечения, щекотку для
нервов! Им и Ангелов не надо, потому что у них уже есть надежный, хитрый,
расчетливый и соблазнительный путеводитель по жизни - Сатана.
Улицы вечернего Иркутска, патриархальный покой деревянных домов, от них
словно бы веет чем-то надежным, добрым и сильным. Быть может, они помогали
Вампилову жить и выживать.
Да, Александру Вампилову пришлось брести в мрачном длинном тоннеле, но
впереди все-таки жил свет. Литератор Геннадий Николаев вспоминает: "О чем мы
говорили в тот долгий, незаметно промелькнувший вечер? Прежде всего - о его
последней пьесе "Прошлым лето в Чулимске". Я был составителем и редактором
альманаха "Сибирь", в котором эта пьеса, принятая редколлегией, была набрана
для второго номера. На мой взгляд, это была отличная пьеса, светлая,
добрая... Но, увы, на ее пути встали непредвиденные трудности, которые в то
время казались непреодолимыми.
Вампилов сидел на тахте, опершись подбородком о стиснутый кулак. После
долгого раздумья он сказал:
- Слушай, неужели не ясно, о чем пьеса? Так обидно! И потом, ведь я
написал Товстоногову, что пьеса принята. Они уже разворачивают репетиции.
Выходит, я трепач?"
А вот что вспоминает Елена Якушкина, заведующая литчастью театра имени
Ермоловой: "Очень много времени и сил уходило в те годы на то, что мы
называли "пробиванием" его пьес на сцены московских театров. Дело это было
сложным, и колотиться, как говорил Саша, приходилось много. "Вы там сильно
не расстраивайтесь и не берите все на себя, - с обычной своей дружеской
заботой и теплотой писал он, - пусть режиссеры больше упираются".
Лицо улыбающегося, но уставшего Вампилова.
"Итак, суммированные замечания, - писал Вампилов Якушкиной в другом
письме. - Что именно хотят от автора? Да сущие пустяки!
1. Чтобы пьеса ни с чего не начиналась.
2. Чтобы пьеса ничем не заканчивалась.
Другими словами - никакой пьесы от автора не требуется".
Во всех театрах одно и тоже - вроде бы "да", но и вроде бы "нет".
Друзья Вампилова говорили, что от такого обращения можно было бы озлобиться
на людей, на жизнь, закрыться, уйти в себя, но Александр скорее удивлялся и
хотел все же понять тех людей, которые вели с ним эту н...
