Виктор Лихачев. Молитесь за меня
страница №3
... имеюпривычку, наверное, дурную, судить о душевных качествах местного населения по
тому, как часто передо мной, путником, останавливаются проезжающие машины. Ведь
я не голосую, и если водитель притормаживает - он добрый, отзывчивый человек. И
в этом меня никто не переубедит. В Плавском районе, судя по первым дорожным
часам, много хороших людей.
Две бабочки-капустницы весело порхают впереди меня. Одна догоняет другую. Они то
взмывают вверх, то подлетают почти к самой земле. На меня они не обращают
никакого внимания. Сейчас я и впрямь верю, что миром правит Любовь. О ней
говорил Христос, о ней сейчас кричали всему миру два этих крошечных существа.
Они ликовали, кружась в каком-то немыслимом вихре. Их любовь продлится
мгновение, но не покажется ли оно им вечностью? Не миг ли - наша земная жизнь в
бесконечном потоке мироздания?
Молоковоз с шумом промчался мимо меня, оставляя за собой легкое облачко пыли.
Когда пыль рассеялась, на асфальте лежала одна из бабочек. Лежала на боку,
сложив крылышки. Они два раза встрепенулись и затихли. Теперь ими будет играть
только ветер. Вторая бабочка подлетела к первой, покружила подле нее, не рискуя
присесть на асфальт, затем резко взлетела и исчезла в бело-голубой вышине.
Молоковоз был уже далеко. И ни он, ни тот, кто был за его рулем, так никогда и
не узнают, что только что они совершили великое преступление. Они убили живое
существо. А с ним умерла любовь. Я взял на руки мертвую бабочку. Только что она
переживала апофеоз жизни, сейчас в моих руках - безжизненный светло-зеленый
листок. Я перенес ее с асфальта в придорожную траву. Пора было идти дальше. На
ум пришли строки из Бальмонта:
Если умру я,
и спросят меня:
"В чем твое доброе дело?"
Молвлю я:
"Мысль моя майского дня
Бабочке зла не хотела".
Упорно всматриваюсь вдаль, но Плавка все не видно. Вскоре становится ясно,
почему. Город лежит в низине, на берегу реки Плавы. Отсюда его название. Хотя до
семнадцатого года все, кто ехал на юг, на Харьков, Симферополь из Москвы
проезжали большое торговое село Сергиевское. До сих пор сохранились старые
торговые ряды. Несколько поколений краеведов бьются за их сохранение. И
несколько поколений местных властей равнодушно наблюдают за медленной гибелью
торговых рядов, которые и в существующем состоянии - украшение города. Написал -
равнодушно, хотя ни с кем из власть предержащих не общался. Но если гибнет что-
то дорогое, близкое, равнодушию откуда взяться? Еще был знаменит Плавск в
старину своими певчими. О них уважительно отзывался Тургенев. И сейчас город,
как и сто лет назад, пересекает шоссе Москва-Харьков. Сотни машин снуют взад и
вперед, делая зной просто нестерпимым. Если добавить сюда низинное положение
города... Я вообще сочувствую городам, чьи кварталы пересекаются
автомагистралями. Я шел по обочине, то есть городскому тротуару одной из них и
уже с трудом верил, что два часа назад я шел по пустынной дороге вслед двум
порхающим капустницам. Но сейчас я спешил на встречу с моими друзьями. А если
точнее, на встречу с моей юностью. И все было замечательно. И все было хорошо.
Они уезжали, у них оставалось несколько часов, и как здорово, что я успел
вовремя.
Только странное чувство после встречи. Как после празднования Нового года. Ждешь
праздника, встречаешь его, веселишься с друзьями у елки. Хрустит снег под
ногами, на фоне темного неба еще праздничные огни. Наступает рассвет. Серый,
холодный. И одинокий. И как-то безнадежно пуста душа. И думаешь о том, как это
хорошо, что следующий Новый год придет только через год.
29 июня. Дом у дороги окнами в поле.
Сегодня мне предстоит повторение первого пути. Вновь пойду по железной дороге.
Если все будет нормально,к вечеру приду вЛазарево - большой поселок на железной
дороге. От Лазарева уже рукой подать до моего родного Киреевского района.В
поселке живет еще одна сокурсницамоей сестренки - Наташа. Есть люди, к которым
тебя тянет. И не только тебя.У них какой-то магнит и невозможно ему
противостоять. Наташа к тому же очень похожа на мою маму в молодости. Мне
кажется, что у нее такой же характер, как был у моей матери, какой осталсяи
сейчас. Почему-то верю, что дом Наташи окажет мне гостеприимство. Если честно,
то мне уже хочется хотя бы проснуться в нормальной семейной обстановке, смыть
грязь и пыль дороги. А там можно будет идти дальше.
Иду не торопясь. Доедаю на ходу соломку, купленную еще в Белеве. Куда
торопиться? До Лазарева всего двадцать километров. Ох уж это мое мажорное
утреннее настроение. Но проходит час, другой, третий, и ты уже с тоской смотришь
в левую сторону : ну когда же очередной километровый столбик?
Вроде бы выполняю все заветы мудрых людей: съедена посыпанная солью краюха
хлеба, стараюсь пить воду только по утрам и вечерам, но все равно от пота нет
спасения. Вот моя кепка. Когда-то она была бело-коричневая.Несколько раз вытер
ею лицо.Теперь о том, что фуражка имела белый цвет, можно только догадываться.
Вдруг слышу: плач.Сначала подумал, что показалось. Но нет.Детский плач. Он все
слышнее. Сидит в стороне полотна мальчишка лет десяти-двенадцати. На плечах
небольшойрюкзачок. Синие шорты. Маечка с каким-то "маусом". Увидел меня,
перестал на мгновение всхлипывать.
- Дяденька, я заблудился!
- Веселая история.
- Веселая ... - опять заревел.
- Да ты уж большой, чтоб так белугой реветь.
- Я уже их час ищу. Они, наверное, меня. Что мне делать?
Оказалось, что их человек десять. Туристы. Юные. Вышли из Тулы. Идут вдоль
полотна. Шли три дня. Сегодня четвертый. Как обычно, пошли искать, где встать
лагерем.Он приотстал сСерегой. Все делал , как надо. Слышал их голоса. Сам
кричал. Зачем отстал? Земляника попалась, целая полянка. А потом кричал, а никто
не откликался.
Все ясно. А парень смотрит на меня со все крепнущей надеждой в глазах.
Лихорадочно соображаю, что делать.Конечный их пункт - станция Агролес. Это назад
километра три. Только что я был там и никого там не видел. Впереди Сумароково,
но они его уже проходили. На месте их руководителя что бы сделал
я?Вернулся в Сумароково, оно недалеко. Пожалуй так.
- Слушай, - говорю притихшему мальчугану. - Тебя, кстати, как зовут?
- Вовка, Вова.
- Слушай, Вовка. Мне кажется, я знаю, что делать. Только ты мне скажи: неужели
ты их час ищешь?
- Может, поменьше.
- Громадного леса здесь нет, верно?
-Верно.
- Ты и сам сообразил, не стал по рощамбегать, а вышел на железку. Сейчас пойдем
на Сумароково. Оттуда опять в Арголес. И не может быть, чтобы мы ихне нашли.
Только чур: больше не хлюпать. Мы идем в Сумароково.
- Вон туда мы пошли, - показал Вова на едва приметную тропинку, уходящую в
кусты.
Ясно. Парень кружил на одном месте, боясь далеко от него отойти, инстинктивно
чувствуя, что это последняя ниточка, связывающая его сушедшими.Вероятно, если бы
парень не запаниковал, он бы их быстро нашел. А так забегал, засуетился и вот -
результат.
В Сумароково у колодца сидело двое ребят одного возраста с моим спутником. Тот
вырвался из моей руки.
- Серега! Витька!
Те увидели его, обрадовались не меньше, но чувство незаслуженно перенесенного
переживаниябыстро пересилило:
- Козел! - заорали оба дуэтом. - Где ты шляешься, козел!Мы тебя знаешь сколько
ищем? Наши обе стороны прочесывают. Козел, вот ты кто!
Мой новый друг не оправдывался. Мне вообще показалось, что более счастливого
"козла" яне встречал.
Мне нужно было идти дальше. Я оставил их выяснять отношения,
искреннерадуясьтакому благополучному и быстрому исходу. Через минуту я услышал
голос за спиной:
- Дяденька! Дяденька, постойте! - Вовка мчался ко мне во весь опор.- Спасибо!-
Произнес он отдышавшись. Затем взял мою руку и что-то вложил в нее. - Это вам.
И помчался назад, к своимсердитым друзьям. У меня в руке лежалмаленький значок.
На красном фоне золотой самовар. И надпись: "Тула". Спасибо тебе, Вовка.
Кто ехал на юг или в Москву по этойветке, вряд ли обращал внимание на Лазарево,
а тем более на подстанцию на самой окраине поселка. Меньше минуты - и состав
умчится дальше. Но не всегда скорость, быстрота, торопливость- это благо.Домику
подстанции стоит того, чтобы о нем рассказать.Сегодня у Владимира Ивановича и
Ларисы Васильевны Аксеновых праздник - съехались все дети, внуки, прочая родня.
А праздников сколько! Сегодня крестили внучку, дочь Наташа сдала последний
экзамен. Я боялся стать гостем на чужом пиру.Но боялся зря.Удивительная семья. У
меня сразу возникло такое чувство, что самый желанный здесь гость - я,человек,
которогоони видели первый раз и которого больше вряд ли увидят. Традиционные
вопросы. Присматриваюсь.Старший сын - копия мамы.Наташа - вылитый отец. Они меня
ведут на подстанцию. Принимаю душ. Затем хожу по залам, полными какой-то
аппаратуры. В технике я полнейший профан, понимаю, что все это и сложно и
опасно. Куда ни глянь - кругом сплошное напряжение.
Здесь работают супруги Аксеновы. Работа не простая, ответственная, случись что -
все движение на дороге станет. Многое из того, что мне показалось верхом
технического совершенства -работает на честном слове, да еще на энтузиазме таких
людей. Они из того поколения, чье детство пришлось на военное лихолетье. А
поэтому без работы жить не могут. Вот и тянут воз, как говорит их дочь. А воз и
впрямь большой. По штатному расписанию здесь должно трудиться не менее
четырнадцати человек. Не менее. Работают двое. Казалось бы , справляются, так
платите им не их буквально нищенскую зарплату, а что полагалось платить если не
десятерым, так хотя бы шестерым. Но ведь у нас всегда так: кто тянет на себе,
пусть тянет дальше. А премия за экономию зарплаты -так вон сколько народу в
управлении сидит...
- До пенсии доработаю и все. Устал, - говорит мне хозяин. -Если рассказать , как
работаю, как вертеться приходится, не поверите.
Я верю. Да и как не поверишь, если это реалии нашей жизни. Одни работают на
постоянной угрозе инфаркта, другие плотно забивают конторы и правления, находя
время и для чая, и для кроссвордов. И те и другие говорят, что работать трудно -
нет в стране хозяина.
Возвращаемся в дом. Шумный вечер в гостеприимном доме проходит незаметно. Пора
спать. Завтра всем рано вставать. Кроме двухлетней Машеньки. Она весь вечер в
центре внимания и потому в конце концов раскапризничалась. Ложусь в постель и
беру наугад книгу из шкафа. Роковая моя ошибка. Это книга об удалом молодце
стрельце Леонида Филатова. И я забыл обо всем. Когда закрыл последнюю страницу,
за окном уже начиналось новое утро. Запел петух. И я уснул, как мертвый.
30 июня. Возвращение домой.
Маленькая тропинка, уходя от гостеприимного дома Аксеновых, пряталась в
желтеющей ниве, поднималась на косогор, откуда открывались неоглядные дали,
перебегала асфальтовую дорогу, петляла между колхозных хозяйственных построек.
Подчиняясь ее ритму и графике, я благополучно дошел до деревни Ржаво. Видимо,
когда-то живописная, ныне Ржаво поражала обилием недостроенных коровников,
толстым слоем пыли и огромными лужами, которые умудрились даже остаться после
недели очень жаркой погоды. Я решил здесь не задерживаться, благо еще пути
предстояло много, но на самой окраине меня привлек маленький зеленый оазис -
старые липы явно скрашивали этот пейзаж. Калитка в заборе открылась и передо
мною предстал сухощавый невысокого роста мужчина, лет так под пятьдесят, с
внимательными и очень серьезными глазами. А вскоре я вовсе не без опаски заходил
во владения Николая Ивановича, пасечника и поэта. Пишу это без иронии, ибо поэт
- это не тот, который живет на деньги, полученные от продажи своих стихов, а кто
жить не мог бы, если бы на свете не было бы стихов. Чужих и своих. А еще Николай
Иванович - философ. Я вообще замечаю, что большинство встреченных мною
пасечников - немного философы. То ли одиночество на фоне природы располагает к
этому, то ли что еще. Мой новый знакомый явно обрадовался случайно заглянувшему
в его безлюдные владения путнику. Предложил попить чайку. Я с удовольствием
согласился, наизусть зная ту церемонию, которая за этим последует. Ибо и здесь
российские пасечники между собой схожи. Закоптелый чайник, янтарные ломти
свежего сотового меда, душистый настой зверобоя, прохладная постройка,
защищающая от солнца и пчел. Как говаривал герой детской сказки: это просто
праздник какой-то. И как приятен неспешный разговор за таким чаепитием, с каким
удовольствием вы не спешите высказаться, а слушаете своего собеседника. Ни
суеты, ни спешки. Ни доли самолюбования, хвастовства. Чувствуешь себя седым
аксакалом, которого уважают, и который уважает другого, напротив сидящего
человека. Мы важно говорим о том, как полезны травы, отдаем дань меду, оцениваем
виды на урожай. Сетуем, что в городах люди лишены всего этого. Постепенно
переходим к более философским вопросам. Говорим о Боге. Душе, бессмертии, добре,
зле. И чем больше совпадают наши мысли, тем радостнее от этого нам обоим.
- Мне говорят, что души нет, - голос Николая Ивановича тих и чуть глуховат, но
как говорят французы: "Голоса всегда хватит, чтобы быть услышанным". - Я раньше
верил этому, как и многому другому. Но, поверьте. Сама жизнь доказывала мне
обратное. Позвольте, я несколько слов о себе скажу, чтобы понятнее стало. Нас у
матери десять детей было. Я восьмой, родился в сорок третьем. Понимаете, ну, в
общем... Отцом моим немец был. Когда отец моих братьев и сестер с войны пришел,
а ему, конечно же, все успели сказать. Он первым делом меня на руки взял, уже
двухлетнего. Поверите, поцеловал и сказал: "Ты тоже мой, Колюха". Умер он,
правда, через два года, и самым близким человеком для меня, кроме матери. Стал
старший брат. Он и отцом мне был, и братом. И другом. Мы все разлетелись, когда
выросли, кто куда, а он в деревне остался. И вот однажды ночью, часов в
двенадцать, просыпаюсь почему-то. Сердце лупит, болит и как-то нехорошо, как
будто кошки по груди скребут. И чудится мне, будто Иван, брат мой, зовет,
прощается. Так и стоит перед глазами. Еле утра дождался. Сразу в деревню поехал.
А Ваня уже мертвый. Умер, мне сказали, в полночь. Вот скажите, как я мог смерть
его почувствовать, если между нами пятьсот верст расстояния? Какой материализм
это все объяснит, какой рефлекс? Душа его меня звала. Прощалась душа.
Он замолкает, видимо, заново прокручивая недавнюю утрату. Его искренность
трогает меня, хочется отплатить ему тем же. И в моей жизни случались события,
рассказ о которых я с полным правом мог закончить: душа. Говорим о снах.
Удивляясь себе, рассказываю Николаю Ивановичу то, что не сказал близким людям.
Как когда-то дал обет совершить пешее путешествие от могилы дедушки, маминого
отца. У него было много внучек, а внук, то бишь я, - один. Он болел тогда, и,
прислоняясь колючей щекой к моей, просил: "Хоть к моим ногам холодным приезжай".
"Что ты, дед, мы еще с тобой дадим маху", - отвечал я бодро. Дедушка Миша умер,
а я больше десяти лет даже не удосужился съездить на его могилку. И вот в
прошлом году я и дал обет: пройти от тихого сельского кладбища в самой глухомани
Тамбовской области до Москвы. За месяц до путешествия я разболелся в очередной
раз. Замучили перебои в сердце. Я был в отчаянии. В больницу идти не хотелось -
знал, что положат надолго. И сниться мне ночью сон. Идем мы с дедушкой Мишей по
деревенской улице, он показывает мне дома, рассказывает, кто там жил, кто чем
был известен. Вдруг перед нами вырастает кирпичная стена. Он легко "переплывает"
через нее. Зовет меня. Пытаюсь перелезть. Срываюсь. Сердце бешено стучит,
захлебываясь от перебоев.
- Не могу, дед. Сердце.
- Что сердце?
- Его же оперировали.
- Держись, - он протягивает руку.
Я хватаюсь за руку и легко перемахиваю через высокую стену. Он прощается со
мной, показывая на дорогу: "Вот твой путь. Иди". Обычно я забываю сны, этот же
запомнился до мельчайшей подробности. Утром перебоев не было. Сердце работало
спокойно и уверенно. Только щемило что-то...
Жаль, но пора уходить. Путь не близкий. Мы прощаемся. От меда отказываюсь: куда
я его в такую жару дену? И вскоре только верхушки вековых деревьев можно было
разглядеть за спиной.
Часа через два подошел к Уперте. За рекой мой родной Киреевский район. Но туда
надо еще попасть. Ищу брод. А зной становится даже не злым, - беспощадным. Знаю,
что брод есть, но где? Под ногами - болотце, сверху жжет. Нет силы поднять
голову. Плетусь понуро, время от времени с надеждой бросая взгляд на манящие
речные струи. Где же ты, брод? После часа отчаянных поисков, когда уже я
отчаялся перейти этот Рубикон, кусты расступились, и я вышел на каменистый
берег. Переношу рюкзак на другую сторону, раздеваюсь догола и бросаюсь в
прохладу реки. Неизъяснимое блаженство! Раскинуты руки и ноги. Животом почти
касаюсь дна. Не сопротивляюсь, только побольше набираю воздуха. Течение несет
меня сквозь валуны, плывущие листья ивы, блики, радужные соцветия. Вот уже дно
все дальше, вода все холоднее. Полет. Невесомость. Пытаюсь встать на ноги и
доплыть до первоначального места. Яростно гребу руками, а река относит меня
дальше и дальше. Приходится идти. Струи ударяют в грудь, живот. Кажется, будто
река шумит мне: плывем, плывем, не сопротивляйся, глупый. Дохожу до места и все
повторяю с начала. Полет, невесомость, бездна, мрак. Опять солнце, опять мрак.
Стрекозы, небо, солнце. Боже, как прекрасен мир! Да здравствует зной, - как бы я
узнал, что так прекрасна прохлада реки. Да здравствует путь - утомительный и
трудный - разве бы я почувствовал, какое это наслаждение - просто лежать, без
мыслей, без желаний. Да здравствуют странствия, - мог бы я узнать, какое это
счастье, возвращаться в родной дом. Завтра я приду в город, где родился.
Пройдусь по его тихим улочкам, улыбнусь каждому дереву, поздороваюсь с каждым
домом - они меня помнят и любят, как помню и люблю их я. Затем уйду за город, в
ближайшее село, где стоит домик у озера, где я прожил свои лучшие десять лет и
где живут сейчас мои отец и мать...
А почему завтра? По крайней мере, до Киреевска я могу добраться сегодня.
Набегает тогда верст около сорока. Ну и что? Дойду! И столько силы я чувствовал
в себе, что был в этом уверен: родная земля, она ведь силы дает.
Сразу от реки - двухкилометровый подъем до деревни Уткино. Его я одолел одним
махом. Крутицы, Луневка, Майское... Когда-то я работал в районной газете, и
судьба частенько заносила меня в эти края. Вряд ли кто помнит. Но странно. Один
кивнул головой, второй. А третий: "Что-то давно статей ваших не видно". "Да уже
с пять лет, как я уехал из Киреевска". "А будто вчера с Сан Санычем Асановым к
нам приезжали. Как он, здоров?". "Надеюсь, что да". Но я спешу, спешу. Незаметно
село солнце. В деревнях опустели улицы. До Киреевска десять километров, время
без четверти полночь. Ноги уже идут как-то сами, автоматически. Все. Больше ни
шагу сделать не могу. Отчаянье. Прошу у Него: "Господи, я, глупый, обещал всю
дорогу идти только пешком. Теперь я понял: нельзя ничего обещать, даже себе. Не
будет ничего страшного, если я хоть немного проеду? Сделай так, Господи, чтобы я
сегодня ночевал в родном доме, а не умер на дороге"... А клапан мой
искусственный все сильнее бьет по грудной клетке...
Ночь. Тишина. Поднимаюсь. Не сидеть же на голой земле. Надо идти дальше, хоть
ползком. Откуда в такую пору здесь транспорт? Вдруг яркий свет прорезал
бездонную темень. Незамеченная мною, остановившаяся легковая машина.
- Припозднились вы, однако, - молодой парень распахивает дверцу...
Вышел я в километре от города. Немножко досадно было, что не выдержал, но когда
увидел двухэтажный дом, старый вяз под окнами - и обо всем забыл. Я шел по
родной улочке, только бродячая собака встречала меня. Подошла, виляя хвостом.
Достаю горбушку хлеба, она понюхала и разочарованно подняла на меня голову.
- Прости, больше ничего нет.
Она пристально посмотрела на меня: не вру? Вздохнула: что, мол, с тобой, брат,
делать - взяла в зубы хлеб и легла на место.
Деревянные ступени скрипят. Дверь, как всегда, открывается с трудом. Моих никого
нет, все на даче. Кладу рюкзак, снимаю кроссовки. Больше я ничего не помню.
1 июля. Покровская гора.
Проснулся я в полдень. Оказалось, что лежу на белом покрывале в полной амуниции.
От носков на полу след - песок, земля и ещё невесть что. У соседей внизу плачет
ребёнок, у соседей справа играет музыка. Всё как всегда. Солнце, ещё вчера
грозившее сжечь меня, ласково улыбается сквозь оконные шторы. Смотрит в окно
груша. Теперь окончательно вижу - я в родном доме. Но сегодня в нём никого нет,
а радость которую не с кем разделить - не радость. Пора идти. Через час я приду
туда, где меня ждут. Положа руку на сердце: разве много таких мест на земле?
Чего же я дрыхну?
О Киреевске могу говорить бесконечно: каждое окно, каждый дом для меня - готовая
история. Я уже не говорю о его жителях - близких и дорогих мне людях. Но спорить
не буду: Киреевск - город в общем-то заурядный. До войны это маленький рабочий
посёлок, населённый в основном шахтёрами. В пятидесятые посёлок стал быстро
расти. Открывались новые шахты. Работать на них, добровольно или по принуждению,
приезжали украинцы с Донбасса, крымские татары, поволжские немцы. Тихий, зелёный
и уютный, он стал добрым домом для приехавших сюда их детей и внуков. Киреевску
повезло и в том отношении, что в отличие от своих соседей, Новомосковска, Щёкино
- он был обделён вниманием большой химии. И хотя промышленных предприятий
появилось с тех пор немало, воздух ещё чист, чего, к сожалению, не скажешь о
реке Олень, протекающей по городу.
Гораздо интереснее судьба села Дедилово, расположенного в часе ходьбы от
райцентра, судьба, в которой было всё - взлёты и падения, слава и забвение. И
пусть впервые упоминается город Дедославль одновременно с Москвой, судя по
названию - его рождение скрыто в непроглядной тьме веков. Древний город стоял на
Покровской горе, окружённый могучими дубовыми лесами. Это был родовой центр
могучего племени вятичей. В тринадцатом веке Дедославль постигла судьба многих
древнерусских городов - его разорили и сожгли татары. Позднее город Дедилов -
наряду с Тулой, - важнейшая крепость на южных рубежах Московии. Сколько раз
горели его деревянные стены, сколько раз уводили в полон его жителей, и сколько
раз город восставал из пепла, из небытия! В те героические годы воеводами в
Дедилове были предки Тургенева и Пушкина, отсюда пошёл род Голициных. Но когда
границы русского государства отодвинулись на юг, город утратил своё оборонное
значение. Открытие в окрестностях Дедилова залежей железной руды способствовало
новому расцвету города. Тульские оружейные заводы работали на дедиловской руде.
Славились и местные мастеровые. Когда Пётр занялся постройкой российского флота,
он своим указом повелел переселить из Дедилова в Воронеж четыреста семей. Но шло
время. В стороне от этих мест пролегли железные дороги, выработалась руда, и
город Дедилов стал обыкновенным, русским селом. Большим, - одних домов больше
тысячи, на всё-таки селом. Сюда забросила меня судьба одиннадцать лет назад,
учителем истории в местную школу. Я считал себя тогда хозяином своей судьбы и
был уверен, что как ни нравится мне здесь, как ни прикипел я к своим мальчишкам
и девчонкам, через три года ноги моей не будет в этой деревне. Дедилово
протянулось вдоль трассы на восемь километров, и когда автобус вёз меня на
работу, как раздражал этот длинный, временами казалось - бесконечный ряд домов,
особенно когда дорога раскисала от дождя. Так вот, я действительно ушёл с работы
- через два года, предварительно оставшись в этом селе жить. И чтобы случилось
такое, потребовалось однажды сойти с дороги и уйти в сторону. И здесь я впервые
в своей жизни, тогда ещё очень атеистической, встретился в необъяснимым.
Вначале был сон. Мне снилось, что я иду мимо большого карьера. Тропинка ведёт
меня лесом, приводит к двум домикам. Я не останавливаясь, продолжаю путь. Передо
мной горка, или большой холм. Поднимаюсь. Озеро. Небольшие дома вокруг него.
Кусты сирени... Признаюсь, на сон я не обратил тогда внимания. Но где-то через
полгода, в один из майских дней, когда в моём расписании оказалось "окно", а
сидеть два часа в школе в такую погоду не хотелось, я решил немного пройтись.
Когда шёл мимо большого песчаного карьера, ещё ни о чём не вспомнил. Но вот луг,
два домика у стёжки. Мне уже стало интересно. Тропинка повела наверх.Покровская
гора - свидетельница стольких событий, - в тот памятный день её покой нарушал
только отчаянно ревущий бычок, пасущийся на майской траве. А вот и озеро. Шесть-
семь домиков на его берегах. Я остановился в нерешительности. Кто-то окликнул
меня, и я узнал своего ученика. Поинтересовался, почему он не в школе.
Оказалось, умерла бабушка и они перевозят оставшиеся от неё вещи. Дом будут
продавать. Рядом с крыльцом буйно цвела сирень...
Домик я купил. Он был совсем маленький, с крохотными оконцами, как-то уютно
смотревшими на окружающий мир, с немного покосившимися стенами. Прошло немного
времени, и дом стал для меня родным. Именно тогда я понял, как это замечательно
- жить в своём доме. Сажать липы, жасмин, черемуху, ухаживать за цветами.
Вечером уходить к озеру, туда, где на самом высоком месте стояла когда-то
церковь, а теперь одиноко высились развалины, сидеть там и смотреть на бездомное
звёздное небо над головой, слушать, как шелестят травы под древними могильниками
и почти физически ощущать исходившую от каждого метра Покровской горы непонятную
мне энергию, вселявшую не бодрость, а покой и силу.
Прошли годы. На Покровке всё остаётся по-прежнему. Разве что озеро почти совсем
пересохло. И всегда, когда уходят силы, когда одолевают заботы или несчастья, я
спешу сюда, не мою гору... Пусть даже с мыслях.
Незаметно для себя я вошёл в село. До Покровской горы было ещё далеко, но я уже
видел её, возвышающуюся над окрестным миром. Видел свой дом, свой сад. Мимо с
шумом мчались машины, автобусы, мотоциклы. Мир был полон бесчисленным
количеством самых разных звуков. И тем прекраснее, тем чудодейственнее оказалась
для меня покровская тишина. Стою, пытаясь отдышаться. На меня удивлённо смотрит
жеребёнок, совсем ещё крохотный. У него одного хватает сил в такую жару гоняться
по лужайке. Все остальные - его мама, три телёнка и белая коза легли, понуро
пожёвывая траву. Я протянул руку. Малыш отпрыгнул, но не убежал. На душе стало
так хорошо, что я невольно засмеялся. Играй, малыш! Вот и мой дом. Открываю
калитку. Меня убеждали.
4 июля. В гостях у дядюшки Тао.
Только на четвертый день достало мне сил идти дальше. Но это не означает, что
уходил я с легким сердцем. Веселых расставаний не бывает. А когда видишь, как за
зеленью деревьев поблескивает только верх крыши твоего дома, словно камень
опускается на грудь. Приветный летний день, легкомысленная тропинка, то
безрассудно ныряющая в овраг, то упрямо карабкающаяся по склону, разноголосица
невидимых мне существ в луговом разнотравии - ничто не радует и не может отвлечь
от грустных мыслей. А людей я встретить и не чаял, поскольку пошел самыми
короткими путями, через поля и рощи. Однако я ошибался. Вскоре я увидел пожилую
женщину. Старушка собирала лекарственные травы, у ног ее крутилась маленькая
собачонка, которая и оповестила свою хозяйку, что кто-то идет. Мне трудно было
на вид определить, сколько лет собирательнице трав: деревенский люд, как
правило, выглядит старше своего возраста. Морщинистое лицо, морщинистые руки. Но
передвигается легко, даже быстро для своих лет. Мы поздоровались. Я уже
собирался идти дальше, но, видимо, мне суждено было оставить в своей памяти
женщину. А, точнее, ее рассказ, который услышал от нее. Сейчас мне уже и не
вспомнить, что она спросила у меня, что я ей ответил, как так получилось, что мы
заговорили о Святителе Николае Угоднике, как называют в наших деревнях одного из
самых почитаемых православных святых. Моя новая знакомая вдруг произнесла фразу,
которая заставила меня забыть, куда я шел.
- Да если бы не он, меня давно уже не было на свете.
- Кто это - он?
- Знамо, Николай Угодник, кто же еще? Я бы рассказала, только вот не знаю,
поверишь ли ты мне, милый? Молодые ведь в это не верят.
- Так вы расскажите. В жизни каких только чудес не бывает, почему же я не
поверю?
Женщина неспеша отложила в сторону пук травы, отерла о передник руки, будто
собиралась взять у почтальона письмо, и начала рассказ.
- После войны муж мой пришел домой живой, но весь израненный. Года три
промучился да и помер. И оставил он мне четверых ребятишек мал мала меньше.
Похоронила я его, отплакала свое и что мне делать - не знаю. В доме не то что
хлебушка - картофелины нет. Чем мне ораву мою кормить? А тут от слез или еще от
чего, только отнялись у меня руки и ноги. Лежу и прошу у Господа, чтобы он
прибрал меня к себе. Сколько же можно мучиться? Всю войну в колхозе заместо
лошади на себе пахала, а теперь и рада пахать, да не могу. Даже воды себе
принести не в силах. Лежу я, думаю о смерти, что бы она скорее приходила, вдруг
дверь открывается и заходит старичок. Какой-то весь легкий, светленький. Бородка
у него такая беленькая была, а волосики не голове реденькие. Это уже я после его
внешность вспомнила, а тогда он только вошел, перекрестился и сразу с порога мне
говорит:
- Здравствуй, хозяюшка. Водички испить не дашь? Уж больно долго иду я. - Голос у
него ласковый такой, смотрит приветливо.
- Ох, мил человек, - отвечаю, - возьми там, в ведре. Я не могу тебе подать воды,
уж прости меня.
- Али заболела? - участливо так спросил, и я ему все рассказала. Рассказываю, а
сама слезами обливаюсь. А он мне тихо-тихо:
- Поплачь, поплачь, милая. Слезы в души скорбь снимают. Вот увидишь. Господь не
оставит тебя, все будет хорошо. И ноженьки твои отойдут, и рученьки, детишек не
ноги поставишь, не сомневайся.
Потом он попил воды, поблагодарил и как-то быстро ушел, что я не успела
спросить, кто он, откуда. А только ушел, меня как пронзило всю: догадалась, кто
приходил ко мне. Почти сразу ко мне соседка пришла, спрашиваю ее, видела, мол,
кто ко мне заходил? Она никого не видела и во всей деревне никто его не видел.
Если б это обыкновенный странник был, разве он незамеченным по деревне прошел? А
уже к вечеру стало мне сначала одну руку покалывать, затем другую. Утром слышу,
телега ко двору подъезжает. Заходит председатель наш, Ефим Иваныч, хороший такой
был мужчина. Ты, говорит, Петровна, не волнуйся. Мы тебя с ребятишками в беде не
бросим. И что же ты думаешь? Два мешка хлеба привез. От колхоза. Вот так милый.
А ты говоришь.
Но я ничего не говорил. Я слушал и верил. Тем более, что мне и раньше
встречались люди, пережившие подобное. В самый трудный час приходил к ним легкий
старичок с белой бородкой, с добрым взглядом и ласковой речью. Приходил, и
отступала беда.
Петровна вдруг спохватилась:
- Заболталась я. Мне же еще скотину поить надо.
Мы попрощались. Она пожелала мне легкой дороги. И дорога на самом деле оказалась
легкой. Через часа три я передохнул в маленькой посадке. Очень хотелось, чтобы
повстречался мне вот здесь, в поле старичок с котомкой за плечами и светлой
бородкой. Он, наверное, появился бы, словно из-под земли. Что-нибудь спросил:
под неспешные мысли я уснул. Когда проснулся, от утренней грусти осталось
маленькое облачко. Дорога звала вперед. Но солнце пекло, время в запасе еще
было, и я открыл книгу. Чтение для меня - одно из самых больших удовольствий в
жизни. Помню, что отец научил меня читать очень рано, и я с удовольствием читал
своим товарищам по детскому саду "Мойдодыра". Когда в восемь лет я очень тяжело
заболел, и меня на целый год отвезли от родного дома в огромный город, столицу,
в больнице я больше всего скучал по родителям, друзьям, дворовому псу Цыгану и
своим детским книгам. Мария Иосифовна, профессор, буквально вытащившая меня с
того света, стала опекать меня. Жила она одна, детей у нее не было, книги.
Которые она мне стала приносить, были совсем не детскими; представляю, как было
забавно наблюдать восьмилетнего мальчика, читающего Геродота. Но мне нравилось и
за год я прочитал уйму книг.
С тех далеких пор чтение превратилось у меня в своеобразный ритуал. Я вначале
стараюсь, все, что возможно, узнать об авторе. Хорошо представить не только его
самого, но и его дом, в котором он жил, окружающую местность, близких людей.
Перед чтением стараюсь минут на десять отключиться от всего, и мысленно
переношусь в дом к автору книги. Он предлагает мне кресло, стул или циновку,
заваривает чай или травы. Я начинаю слушать. Не обязательно я соглашаюсь с тем,
что он мне говорит. Но я стараюсь не спорить, - ведь я в гостях. Тем более, что
даже в заблуждении много мудрости.
Пусть сегодняшний день не будет исключением. Достаю маленькую книжечку и я уже
не в средней полосе России конца двадцатого века, а в Китае четвертого века
нашей эры. Маленький домик, пять ив, склонившихся под кровлей, журчание ручья
под горою, кругом холмы, покрытые сливовыми садами. Здесь живет Тао Юаньмин,
один из самых великих китайских поэтов. Живет в бедности, почти нищете. Ведь за
достаток, богатство надо платить. И страшно, когда плата эта - жить так, как не
хочешь, как не велит тебе совесть. Поэтому он бросил чиновничью службу в столице
и живет в деревне. Обрабатывает землю, растит сыновей, пишет стихи, читая их,
вернее, напевая всем тем, кто заходит под его кровлю.
Сегодня постучусь я. И вот мы сидим с хозяином, в стене поет сверчок. Теплый
летний вечер черным пологом закрыл от на соседнюю гору, видом которой мы только
что любовались. Звучат стихи. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в негромкий голос:
Я поставил свой дом
в самой гуще людских жилищ,
Но минует его
стук повозок и топот коней.
Вы хотите узнать,
отчего это может быть?
Вдаль умчишься душой,
и земля отойдет сама.
Хризантему сорвал
под восточной оградой в саду,
И мой взор в вышине
встретил склоны Южной горы.
Очертанья горы
так прекрасны в закатный час,
Когда птицы над ней
чередою летят домой!
В этом всем для меня
заключен настоящий смысл...
Я хочу рассказать,
и уже я забыл слова...
Современники дали Тао Юаньмину посмертное имя Цзинцзе, что означает "спокойный и
чистый". Не без сожаления прощаюсь с Цзинцзе: мне пора идти дальше. У нас в
России тоже сейчас вечереет.
Вскоре вхожу я в большое село. Это Новоселебное. Вечер принес прохладу. В пруду
ребятишек смешили загорелые и пропыленные взрослые. За каждым забором движенье,
хлопоты, предвечерняя суета. Еще тридцать минут ходьбы, и меня встречает поселок
Шварневский. Маленький, опрятный, зеленый. На улицах только мамы с колясками да
стайки подростков. Тихо. Покойно. И хорошо.
5 июля. На Голгофе.
У меня есть добрый знакомый, мой земляк, уехавший из родных мест лет двадцать
тому назад. Как уехал он из родной деревни с мешком за плечами и связкой книг по
физике, так больше в отчие края ни разу и не попал. Теперь он преуспевающий
человек, правда, относительно большинства своих сограждан, не более того.
Вечерами, отдыхая от трудов праведных, после второй или третьей рюмочки, очень
он любит вспомнить родную деревню.
- Вот ведь красота где, - горячится он, будто с ним кто-то спорит, - Сама
деревня на холме. Дома стоят вокруг старого пруда. Рядом церковь, сад старинный:
Затем он вспоминает своих друзей, подруг, родственников, знакомых, говорит о
том, как хорошо бы выбраться на землю предков, искупаться в пруду, походить по
родным полям, надышаться чистым воздухом, сбросить с себя всю эту городскую
пыль, суету и прочую мерзость.
О знакомом вспомнил я совсем не случайно. Деревня, о которой он так любовно
рассказывал, находилась в десяти верстах от Шварца, и я решил зайти туда. Все
будет приятно другу, если передам поклоны от его знакомых.
Утром, простившись с тихим и уютным Шварцем, отправился в путь. Только выйдя из
поселка, дорожка сразу же повела в рощу. День обещал быть погожим, птицы
встречали его начало дружным хором, не смолкавшим ни на минуту. Под столь
чудесное звуковое сопровождение я и дошел доближайшей деревни. Однако это была
не Ивровка, куда я шел, а Петрово. Деревенька, почти нежилая, мирно дремала под
солнцем, глядясь в мутные воды маленькой речушки, на берегах которой стояла. Мне
объяснили, что до Ивровки добраться очень даже просто, только путь будет все на
гору и на гору. Ивровка действительно располагалась на возвышенности. Правда,
уже с первых шагов я почувствовал, что это то единственное, что соответствовало
описаниям моего приятеля. Пруда уже давно не было. Редкие дома поражали своим
беспризорным видом и бедностью. Все кругом буквально по колено в грязи, по уши в
лебеде, крапиве, лопухах. Повсюду валяется брошенная сельхозтехника. Вернее то,
что раньше было ею. И ни одного человека вокруг.
А вот и церковь. Продираюсь сквозь заросли травы и груды металлолома. Церковь
используется как склад. Двери на огромном амбарном замке. Пытаюсь посмотреть,
что внутри. Какие-то весы, старая рухлядь. Из окошка тоненькой полоской
пробивается луч. Постепенно начинаю привыкать к темноте. Я ошибался. Это даже не
склад, просто бросили сюда все, что не нужно, закрыли, а ключ, наверное, бросили
куда-нибудь в ближайшие заросли, чтоб не дай Бог, кто-нибудь не вошел в церковь.
А есть кому приходить сюда? Деревня если еще не умерла, то при смерти, и надежды
на спасение не осталось. Как и в заброшенной церкви под Козельском, здесь тоже
сохранились остатки росписи. Могу разглядеть совсем немного. Христос несет
крест. Голгофа близка. Вокруг люди. Насмешливые, равнодушные, жестокие,
смеющиеся лица. "И неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-
еврейски Голгофа. Там распяли Его"/Иоан. 19, 17-18/. И горечью обожгло почтим
физическое ощущение того, о чем знал и думал раньше. Ивровка - это Россия.
Распятая на кресте, который она несла. Воскреснешь, Родина моя, или так и не
сойдешь с Лобного места?
Я не скажу своему знакомому, что заходил в его деревню. Он ведь все равно
никогда не соберется сюда. Пусть тешит свою ностальгию воспоминаниями о красивой
деревеньке вокруг старинного пруда. А может быть, сказать? Дом умирает не тогда,
когда рушатся его стены, а когда в нем некому жить. Пусть и его погложет
совесть: Погложет ли? Он ругает московский воздух, суету и прочую городскую
мерзость, но в душе очень доволен, что все так в его жизни получилось. Что можно
придти вечером и, после трудов праведных, опрокинуть две-три рюмочки и вспомнить
родную деревню. А еще лучше спеть:
К тебе мое сердце по-прежнему просится,
А я все не еду: дела и дела...
Давно осталась позади Ивровка, а боль в сердце не проходила. Уже исчезли за
горизонтом пятиэтажки Красного Яра, центральной усадьбы большого совхоза,
скрылось за лесом Романово. Вечерело. Дорога поднималась на горку, я еще не
видел, что там, на ее вершине, но уже слышал собачий лай, петушиное пение. И я
понял, куда привела меня дорога. На самой границе Киреевского района, неподалеку
от старой деревеньки Шувайка, лет десять назад выросло новое село. Большие
добротные дома, красивый водоем, лес. Серебряные ключи - так назвали новое место
жительства люди, приехавшие с оренбургских степей. Это были немцы. Окрестные
русские встретили их без неприязни, а когда увидели, как любят трудиться их
новые соседи, как ловко и споро наладили они жизнь на новом месте, немцев
зауважали. Но было это десять лет назад. Давно уже нет первых жителей Ключей -
все уехали в Германию. Из тех же степей приехали новые немцы, но теперь в
поселке жили и армяне, и русские, короче, настоящий интернационал. Как я смог
убедиться, жили вполне мирно и дружно. Но как мне рассказали, немцы потихоньку
продолжают уезжать в Германию. Мне, с детства жившему с немцами, это было горько
слышать. С тех пор, как их предки оказались в России, они много друг для друга
сделали хорошего. Россия для немцев и немцы для России...
Помог мне найти дорогу в ближайшую деревню паренек лет шестнадцати. Немец. Я
спросил его, а собирается ли он в далекие края. К моему удивлению, парень
ответил так:
- Вы думаете, что все немцы уедут? Наверное, большинство - да. Но не все. Я
уезжать не собираюсь.
Ну дай-то Бог, дай-то Бог. Но пришла пора оглядеться. Начинался Веневский район,
начинался лес. Места, где не ходят. На моей карте к веневской деревне Ананское
вела небольшая дорога. Но бабушка в Грецово, своеобразном <пограничном> селении,
огорошила сразу:
Милай, да что ты?! Какая дорога? На Октябрьской есть дорога, а на Ананское...
Лет десять там никто не ходит, поди все заросло. Да если бы и ходили, там в лесу
даже местные плутают. Ночуй, милай, а завтра иди на Октябрьский.
Мы еще поговорили о житье - бытье. Она поведала мне грустную историю своей
деревни: за последние тридцать лет Грецово передавалось то одному, то второму,
то третьему району, затем все начиналось сызнова. И так до десяти раз. И до сих
пор не нужны никому. Сама бабушка зимой живет в Туле у дочерей, а летом здесь, в
маленьком вагончике, поскольку дом ее "подожгли лет пять назад злые люди".
И все же идти завтра в Венев через Октябрьский - это еще тот крюк. Да и после
сегодняшнего дня хотелось побыть одному. А потому я поблагодарил бабушку, и пока
еще тьма не покрыла землю, поспешил в сторону леса. Когда я вошел под его своды
стало ясно: идти дальше уже нельзя. Я уже не мог разглядеть своей вытянутой
руки.
В ночном лесу страшновато первые минуты, когда самые запоздалые сумеречные тени
сменяет сплошная кромешная мгла. Не зря в старину говорили, что ночью миром
начинают править совсем иные силы, - силы зла. Суеверия? Не знаю, но в это легко
поверить, когда над твоей головой вдруг что-то охнет, вскрикнет, где-то
раздастся короткий, как выстрел, стук, и ты гадаешь, то ли ветер прошумел в
кронах деревьев, то ли сыч полетел за добычей. А может быть, это старина леший
разминает кости после дневного отдыха?
Расстилаю на земле спальный мешок, кладу под голову рюкзак. Стараюсь делать все
как можно тише: я должен отойти ко сну также спокойно и незаметно, как лесные
обитатели. Те из них, для кого активная жизнь начинается ночью, наверняка
заметили меня, но чем быстрее сон смежит мне веки, тем быстрее промчится
короткая летняя ночь, тем спокойнее будет всем нам. И я не буду гадать, чья
серая тень на секунду закрыла мутный лунный диск. Над миром опустилась ночь.
6 июля. Лунный город.
А ведь я действительно заблудился. Долгие часы послушно шел я за тропинкой, то и
дело становясь перед выбором, когда маленькая лесная дорожка делилась на двое и
убегала в разные стороны. Но я не отчаивался; голубое небо над головой словно
успокаивало: скоро лес кончится, и ты выйдешь на простор. Так оно и получилось.
Правда, к тому времени солнце показывало, что на дворе давно полдень. Да и не в
Ананское я вышел, а совсем к другой деревне. А до Венева идти и идти.
Таким этому дню и суждено было остаться в моей памяти. Карта спрятана далеко,
иду напрямик, спрашивая дорогу у случайных прохожих. Одна чудесная картина
украсила этот самый обычный день. У деревни Теребуш, только очередной лесок
отпустил меня из своих объятий, выхожу на освещенное солнцем открытое место. И
вижу бескрайнее "снежное" поле, причем "снег" будто мартовский - в нем уже нет
январской ослепительной белизны. Это цвела гречиха. В воздухе ровный, спокойный
гул тысяч и тысяч пчел. И вдруг все это, весь этот гул словно по чьей-то
команде, стихает. Из-за далекого горизонта, закрывая собою все небо, медленно
движется черно- синяя туча. Движется, вроде бы не спеша, но с каждым новым
мгновением солнечная часть гречишного поля становилась все меньше и меньше. В
лицо подул налетевший ветерок. Секунду- другую я стоял на рубеже двух миров:
темного, грозного и яркого, сияющего. Оглядываюсь назад. Синева кажется мне
такой родной и близкой, что почти физически чувствую тоску по уходящему солнцу.
Но все это длилось не меньше двух моих выдохов. Затем дыхание перехватило: стена
воды обрушилась на меня, на гречиху, пчел,землю, так долго не оплодотворявшуюся
дождем. Всего второй дождь во время моего странствия. Но как он отличен от того,
первого, так испортившего мне встречу с Белевым! Этот налетел неожиданно как
счастье. Капли весело отскакивали от перегретой земли, от пыльной травы. Божий
мир пил небесную воду, укрывался. Из ближайшего дома кто-то кричал мне весело:
- Бегите скорее, бегите, а то сухой нитки не останется!
Уж какая там сухая нитка, я чувствовал, как вода добираетсядо моей святая святых
- середины рюкзака, где лежат мои книги. И вот я стою на маленьком, неказистом
крылечке. Хозяйка несколько раз торопливо крестится.
Слава тебе, Господи! Послал дождичек. Глядишь, зимой с картошкой будем: на час
дождь не меньше. И сильный какой!
А впереди на краю неба уже блеснула лазурь. Пока робко, будто ненароком. Но
через час я действительно сошел с крылечка в умытый, словно заново рожденный
мир.
В Венев я входил поздно вечером. Так поздно, что на улице не было ни одного
человека. Венев - совсем маленький город, пусть не такой древний, как Козельск
или Дедилово, но его четыре с лишним века вызывают уважение гостя, входящего или
въезжающего со стороны Тулы, Венев встречает микрорайоном однотипных панельных
пятиэтажек. Как я понял,основное население города живет именно здесь. Все
административные и культурные учреждения находятся в старой части. Вот об этом
Веневе мне хочется написать несколько слов. И дело не в том, что тихие пустынные
улочки, дома начала века, колокольня, освещенная луной, луна, придающая всему
какой-то фантастический вид, гулкие шаги редкого прохожего, - как-то незаметно и
сразу очаровали мое сердце. Венев подтвердил две мои недавние догадки, причем
подтвердил так убедительно, что я теперь абсолютно убежден в следующем: можно
посетить десятки, сотни городов, обходить все их музеи, улицы памятные места,
однако, город все равно "пойдет" мимо вас. И чтобы этого не случилось,
желательно приезжать (приходить) в город поздно вечером, когда суета, толкотня,
посторонние шумы и прочие приметы дня покинут город до следующего утра; когда
только редкие прохожие, чаще влюбленные или наоборот, очень одинокие люди
повстречаются вам на пути. Тогда никто и ничтоне отвлечет вас от домов,
мостовых, деревьев, всего того, что зовется собственно городом. Поверьте мне,
любой дом может так много рассказать, и рассказ этот пройдет через вашу душу, в
подсознание, неся такой поток информации, какой не может дать ни один
справочник. И чем старше дом, чем больше таланта и сердца вложили в него
создатели, тем интереснее будет рассказ. Но это еще не все. Очень важно входить
в город с мыслью, что это ваш родной город, просто вы очень долго находились в
отсутствии, так долго, что многое кажется незнакомым. Входите в город так, как
путник возвращается в родной дом. И случится чудо. Вы действительно почувствуете
себя здесь как дома.
Так вошел я в Венев, - маленький, неприметный на первый взгляд городок на
северо-западе Тульской области. И он подарил мне несколько сказочных часов. Я
знал, что завтра днем город будет другим, но это не страшило меня: теперь я знаю
его таким, какой он есть.
Время близилось к полуночи. После того, как из раскрытых окон донесся знакомый
голос известного артиста, мне стало ясно, что на улицах города остались только
двое: я и еще луна, светившая мне там, где фонари на окнах не горели. И мне
стало отчего-то жаль веневцев. Так и захотелось крикнуть: "Люди дорогие! Да ведь
сегодня купальская ночь, неужели вам не надоело сидеть у своих телевизоров?" Но,
боюсь, это бы был глас "вопиющего в пустыне". Незаметно для себя я оказался за
речкой, в поле. Искать папоротник, как велит древний обычай, не входило в мои
планы, да и прыгать через костер охоты не было. Я всего-навсего сорвал березовый
листок и бросил его в воду. Но утонул ли он или поплыл дальше, я так и не узнал:
в тот момент луна скрылась в облаках.
7 июля. В гостях у артельщиков.
Как я и предполагал, утром передо мной предстал совсем другой город. Центральная
улица, примыкавшая к рынку, шумела, пела, хлопала дверьми. Пахло хлебом и
соленой рыбой. Судя по всему, все взрослое население района приехало или пришло
на рынок, в местные ларьки и магазинчики. Но уже совсем скоро, перейдя знакомый
мостик, я бодро шагал по пустынному в этот воскресный день шоссе. Придорожный
указатель любезно сообщил, что до Серебряных прудов 33 километра. Но не прошел я
из них и четырех, как меня заставило остановиться большое бурое пятно на
асфальте. Если вспомнить, что вчера днем прошел сильный дождь, то можно сделать
вывод, что кровь свежая. А в том, что это кровь, я не сомневался. Перекресток
буквально давил тишиной и безлюдьем, но вскоре я заметил приближающегося из-за
посадки человека. Он оказался местным жителем, от него я и услыхал о трагедии,
произошедшей прошлой ночью.
Трое молодых людей , два парня и девушка стояли поздно вечером у обочины дороги.
Мимо проезжал "КАМАЗ". Все трое остались лежать на асфальте. "КАМАЗ" развернулся
и умчался. У одного из парней, добавил прохожий, в прошлом месяце умер отец.
Каково будет его матери?
Человек ушел, и вновь над перекрестком опустилась тишина. И сразу же как-то
померк этот солнечный день, одиночеством повеяло от серой ленты шоссе. Одна
секунда - и уходят из жизни три совсем юных человека. Уходят в тот момент, когда
на их родной город легла тихая летняя ночь. Никто не узнает, на каком слове
оборвался разговор, о чем подумалось каждому из них, когда грузовик вынырнул из
темноты...
Из грустных мыслей меня вывела моя старая знакомая. Трясогузка сидела на ветке
придорожного куста и бодро покачивала хвостиком, словно приветствуя меня.
Впрочем, я написал "словно" только из-за боязни оказаться смешным в чьих-то
глазах. Сам же был уверен, что она действительно приветствует меня, что это она
разделили со мной 357 жарких, трудных и счастливых километров.
Как обычно, птичка проводила меня, пролетев от куста к кусту метров двести, а
затем так же незаметно, как и появилась, исчезла. Но я уже шел приободренный. Не
знаю. Телепатия то или нет, но она мне прошептала: "Не горюй, странник. То, что
случилось, страшно, но это жизнь. Никто не знает свой последний день, час,
мгновенье. Никому не дано знать, когда придет Ангел смерти и перережет нить,
связывающую душу человека с его телом. У каждого своя судьба. Твой час еще не
настал. Но идти тебе предстоит еще немало. Так не медли. Иди с Богом".
Переночевать я думал в деревне Александровка, находящейся на самой границе
Тульской и Московской областей. Маленькая и опрятная деревенька, но до вечера
было еще далеко, и я пошел дальше. Пока в конце концов не оказался в Шеметове,
центральной усадьбе большого совхоза. В местном общежитии, кирпичном одноэтажном
строении, жили семь или восемь человек шабашников. Мне повезло, поскольку
сегодняшняя ночевка была для них последней, общежитие завтра закрывалось.
Шабашники, а так они величали себя сами, считали, что их обманули в этом
совхозе, и как люди вольные, в мыслях находились уже в другом хозяйстве. Как я
понял, очень многого мужики не просили, требовали всего двух вещей: постоянной
работы и выполнения дирекцией взятых на себя обязательств. Встретили меня очень
дружелюбно. Посетовали, что я не успел к ужину, но пообещали что-нибудь
"сварганить". Отказываться было бесполезно и скоро мы уже сидели на кухоньке, на
столе картошка, квашеная капуста, молоко. Послеужина, далеко за полночь,
продолжается разговор. Ребята, как оказывается, в основном с Украины. Насколько
успеваю заме...
