Михаил Елизаров. Ногти
страница №3
... тихонько гуделна ухо Тоболевскому свои грустные мысли.
Имелся, конечно, и другой шанс потягаться с Кащеевым. Для этого
пришлось бы отыскать двухголового скрипача, припадочную виолончелистку,
флейтиста с картофельными отростками вместо ног - то есть сколотить
коллектив, сродни цирку лилипутов - к чему, собственно и стремился
Тоболевский. Ходили слухи, что он собирался везти Каще-ева на какие-то
престижные соревнования в Афинах. Сроки совпадали с моей поездкой на конкурс
в Италию.
Я позвонил Тоболевскому, чтобы обо всем договориться и узнать, на каком
свете нахожусь. Разумеется, я не выдвигал условий, боже упаси, просто
поинтересовался, когда мы летим в Болонью. Тоболевский погрустнел и сказал,
что не сможет в этот раз сопровождать меня, но пообещал все уладить с
билетами, гостиницей, переводчиком и прочими дорожными мелочами.
Сама собой закончилась школа. Я сдал выпускные экзамены, отыграл
концерт и получил соответствующие документы. Мой добрый ангел - декан
Валентин Валерьевич ждал меня в консерватории с распростертыми объятиями. До
нового конкурса оставалось три месяца, и я подумал, что единственным нашим с
Бахатовым упущением остался непосещенный детский курорт. Я уговорил
Бахатова, он взял отпуск, и мы укатили в Евпаторию.
С утра до вечера мы сидели на пляже возле воды, рядом торчали плоские
головки зарытой по горло "пепси-колы". Невдалеке копали в песке свои
миниатюрные катакомбы полиомиелитные дети, и чайки, глядя на нас, кричали от
ужаса. Непостижимое море раскачивало мутные волны, огрызки фруктов прыгали
на волнах, как поплавки. Несколько раз в день на горизонте показывался белый
профиль лайнера. Тогда всем мерещилось скорое счастье, которому хотелось
помахать рукой. От этой поездки сохранилось несколько фотографий, моих и
Бахатова. На одном снимке Бахатов стоит у кромки моря, под мышкой у него
облупленный пенопластовый дельфин.
По приезду я начал усиленно готовиться к конкурсу, включил в программу
произведения Листа, Скрябина, Равеля и Рахманинова. Накатывал я их публично,
дал восемь концертов в филармонии, и критики писали, что никогда еще я так
хорошо не играл. Наверное, они были правы.
За последние полгода я очень наловчился налаживать прочную связь с моим
внутренним музыкантом. Раньше только на середине произведения ощущались его
позывные, и я настраивался на нужную волну. Когда же он брал управление на
себя, я отключался, он проникал в мои пустые руки, и тогда я играл лучше
всех. Он был настоящий псих - тот, кто сидел в моем горбу, и настоящий урод.
Каждая секунда его жизни заполнялась адовой мукой, о которой ему приходилось
молчать - у него отсутствовал язык. Я знаю, что он не смог бы жить вне меня
- у него от рождения не было кожи. Он играл голыми, мясо на костях, пальцами
- так он общался - и это тоже причиняло ему чудовищные страдания. Но, жаждая
поведать миру о них, он превозмогал болью боль. Результат превосходил все
мыслимое. Это были слезы высшей пробы. Может поэтому, стиль моей игры многие
определяли как депрессивный. Но предельно индивидуальный.
Тоболевский проводил меня до аэропорта. Я летел в столицу, и там
пересаживался на "Боинг", следующий в Болонью. Тоболевский пожелал мне удачи
и дал два небольших долларовых рулончика, перетянутых резинкой. Уже в Италии
я развернул их. Первый состоял из пятидесятидолларовых купюр - на крупные и
непредвиденные расходы, второй, из мелких купюр - на чаевые и всякую чепуху.
В Болонье меня встречал заказной автобус, который и доставил к месту
назначения. Мы ехали в город Больцано, что на севере Италии. Отель был
по-прежнему коньячно "пятизвездочным". Тоболевский выделил мне двух
сопровождающих: тихого, как мышь, переводчика и телохранителя, компанейского
парня, одновременно выполняющего обязанности камердинера.
Пока решались все административные вопросы, мне устроили экскурсию по
городу. Через день состоялось открытие конкурса, я чувствовал себя легко и
даже согласился позировать фотографам. Я позже видел свое журнальное,
глянцевое лицо, выбеленное, с будто прилипшими ко лбу и щекам длинными
черными прядями.
Это произошло на втором туре. Внезапно и болезненно. Как хорошо мне
игралось, но вдруг в голове оборвалось что-то кровяное и сосудистое. Запекло
в глазах. Угольные пальцы зарисовали их. Мне перестало хватать воздуха, я
жадно тянул его и не мог выдохнуть. Меня разнесло, как шар. Схватило
позвоночник, под лопатку со стороны сердца вонзилась спица. От крестца вверх
поднималась гипсовая волна немоты, и вместе с ней спинной мозг превращался в
железный, обледеневший стержень. Я попробовал переключить ум на музыку и не
услышал ни звука. Подумал, что просто перестал играть, потому что в рояле
лопнули или испарились все струны. Рояль оглох. В опустевшем горбу завывал
кладбищенский ветер.
Наконец слух вернулся ко мне, и я частично прозрел. Боль в спине
отпустила. Гипсовая капель медленно стекала по ногам. По времени приступ,
видимо, занял не больше десяти секунд. Но я испугался. Такого со мной
никогда прежде не случалось. Оставшуюся программу я доиграл чисто
механически.
Напрасной оказалась надежда, что обморочная моя заминка останется
незамеченной. Первым делом, за кулисами поинтересовались, как я себя
чувствую. Я не знал правды и ответил, что хорошо. Мне пригласили ласкового
доктора. Он ощупал меня узкими перстами и порекомендовал клиническое
обследование.
Камердинер, бледный от нагрянувшей ответственности, бегал по номеру и
конопатил щели в окнах, точно собирался травиться газом: - Это все сквозняки
ебаные, - успокаивал он меня. - Что ж ты свое сомбреро не носишь, -
сокрушался, имея ввиду мою старенькую вязаную шапочку, и заботливо повязывал
ее вокруг возможного очага остеохондроза. Он кутал меня в одеяло, хотя на
улице стояла тридцатиградусная жара. Приложив ладонь к моему лбу, на ощупь
измерял температуру. Качество тепла удовлетворяло его, тогда он заворачивал
мне веки: - Красные. Плохо, - хватался за телефон и вызванивал русское
консульство.
- Да все нормально со мной, что вы беспокоитесь, - говорил я ему.
Из консульства прислали машину и меня повезли на обследование.
Энцефалограмма не показала каких-либо серьезных изменений. Мой опекун
расцвел и тискал на радостях всех и каждого: - Значит, порядок! А я, грешным
делом, думаю: вдруг у него болезнь Бехтерева или Паркинсона.... Нет? Ну,
слава Богу!
Я изо всех сил старался повеселеть, но тревога не отпускала меня,
впившись в сердце паучьими лапками. Я поочередно отцеплял их, и с каждой
уходила возможная причина беспокойства. Я размышлял следующим образом: с
конкурса меня никто не снимал. На первые места, наверное, рассчитывать не
приходится, но звание дипломанта, по любому, за мной, а это тоже не мало -
только участие в таком солидном мероприятии обеспечивало карьеру, а я уже
заработал имя. Я успокаивал себя подобным образом, пока не забылся.
Как я и предполагал, мне позволили доиграть в третьем отборочном туре.
Выступал, правда, не ах. Я и сам это слышал. И не в технике дело - не было
вдохновения. Я играл с онемевшей спиной, без привычного поводыря, поэтому
пальцы извлекали не звуки, а щелкали орехи. Сплошной треск, а не музыка. Я
получил утешительное звание, мне предложили пару концертов, но я отмел все
приглашения.
Возвращались мы без прежних удобств, вторым классом. От этого я
чувствовал себя провинившимся, не оправдавшим доверия и нервничал, ожидая
встречи с Тоболевским. Он встретил нас в аэропорту, насупленный думой.
Я сразу сказал ему: - Вы не расстраивайтесь, Микула Антонович, в
следующий раз лучше выступим.
- Да ну их в жопу, блядей коррумпированных. Им лишь бы русского
человека попустить! - ругнулся Тоболевский.
Я чувствовал, что за фасадом национальной обиды притаилась другая
секретная мысль, о которой он не решается мне сообщить. Тоболевский сделал
паузу и сказал: - Тут у твоего друга неприятности большие.
- Какие неприятности? - я старался говорить спокойно, но внутри меня
закрутилась мясорубка. То, что с Бахатовым случилась беда, я понял еще в
Италии, но от страха забросил на чердак знание о ней. Я назвал число - день
моего провала: - Я не ошибся, Микула Антонович?
Тоболевский грозно зыркнул на моего камердинера: - Я же просил тебя не
говорить ему ничего, дурак!
- А что я? Я, как рыба, - обиделся тот. - Сашка, скажи!
- Правда, Микула Антонович, он ничего не говорил, я сам догадался. Вы
лучше скажите, что случилось с Бахатовым?!
- Человека он убил, - как бы удивился событию Тоболевский, - причем не
просто убил, а голову отгрыз. Вот такое, бля, зверство совершил, - сказал
Тоболевский и спрятал шею под воротник. - Он же вроде у тебя нормальный был,
да?
Тоболевский был знаком с Бахатовым, приезжал к нему, может, в надежде
открыть очередной уродливый талант. Иногда Тоболевский пользовался Бахатовым
для благотворительных нужд. Передачу благ - денег и продуктов - он
производил из рук в руки и всегда для объектива.
Я ничего не понимал. Бахатов не мог совершить такого. Убийство
противоречило его натуре, пусть холодной, но не жестокой.
Бахатов в тот день не работал. На районе вечером произошла авария, и за
ним послали напарника. Тот прибежал к Бахатову на квартиру, но не застал.
Старший мастер вспомнил, что Бахатов по выходным пропадает на заброшенной
стройке, торчит на крыше и до захода солнца будто поет непонятные песни.
Напарник пошел туда за Бахатовым и не вернулся. Их обнаружили только к ночи:
напарника с отчлененной головой в луже крови и рядом с ним обеспамятевшего
Бахатова.
Я и не знал, как может болеть та часть души, где хранится любовь. Я
ощущал этот орган живым кусочком страстного теста, и чья-то злая воля
раскатывала его в блин шипастым валиком. В конце концов, случилось то, чего
так боялся Бахатов. Его потревожили в момент ритуала. Он и раньше
предупреждал меня об опасности вмешательства, но я не предполагал, что это
настолько чревато.
- Где он сейчас? - спросил я.
- В отделении судебной психиатрии. Он в коме. Его вначале в изолятор
отправили, там он сознание потерял, а оттуда уже в больницу.
Я едва сдерживал слезы. Одна мысль о беспомощном мягком Бахатове,
которого волокут на казенную койку, сжимала мои кисти в стальных спазмах.
- Не переживай, - успокаивал меня Тоболевский, - ничего ему не будет -
он же психически больной. Полежит годик под строгим надзором, а потом мы его
вытащим.
Мне не хватало подробностей, и я попросил Тоболевского подвезти меня к
нашему с Бахатовым учителю, Федору Ивановичу, реальному свидетелю несчастья.
Старик был вдребезги пьян. Он бросился мне на шею: - Горе, Сашка, какое!
Хороший парень и такую беду учинил!
Он рассказал мне почти то же самое, что и Тоболевский. Несколько
кровавых уточнений не вносили ясности в общую картину. Получалось, что
Бахатов в приступе болезненного гнева зверски убил приятеля по работе.
Клянусь, я безразлично бы отнесся к тому, что мой Бахатов - убийца, если бы
это могло быть так. Существовала другая правда, которую предстояло выяснить.
Я умолял Федора Ивановича вспомнить, пытался ли Бахатов хоть как-нибудь
объяснить свой поступок. Старик долго не давал вразумительного ответа,
только плакал.
- Он все о какой-то собаке говорил, просил оставить его хоть на пять
минут, - сказал, наконец, Федор Иванович.
- Оставили? - с малой надеждой спросил я.
- Нет, он сопротивляться стал, ему по голове дали, и он затих.
Теперь я ни на йоту не сомневался в непричастности Бахатова к убийству.
Очевидно, что глупого и несчастного сантехника загрызла собака из колодца, и
об этом Бахатов пытался рассказать пришедшим. Разговор с Бахатовым
откладывался из-за его состояния, оставалось ждать, когда он придет в себя.
Вдобавок, он нуждался в улучшенном уходе. Тоболевский обещал похлопотать.
Наверное, я выглядел совершенно изможденным. Тоболевский подвез меня
прямо к дому и велел отдыхать. Он рассчитывал уладить все проблемы за пару
дней. Я свалился на свою кровать с мягкой панцирной сеткой и долго
раскачивался на ней, приводя нервы в порядок.
Неожиданно для себя я отметил, что мои переживания прекратились.
Тревога ушла, оставив не успокоение, а странную зудящую пустоту. Я на время
примирился с этим назойливым ощущением. Через час пустота рассосалась по
всему телу. На секунду мне показалась безразличной судьба Бахатова - она
представилась мне не присутствующей в жизни. Я почти насильно заставил себя
сострадать и продолжал бодр-ствовать, пока эта эмоция не закрепилась. Но
заснул я холодным и бесчувственным сном.
Утром позвонил Славик, водитель Тоболевского, и сказал, что мы можем
ехать к Бахатову, а Микула Антонович обо всем договорился, но сейчас занят и
с нами не поедет. Чуть помявшись, он добавил, что не сможет забрать меня из
дому - ему не с руки, а подберет в центре, возле универмага, ровно в
одиннадцать.
Я пришел раньше минут на пятнадцать. Вдруг меня осенило, что я забыл
купить Бахатову вещевой гостинец. Баночки с икрой и фрукты уже лежали в
кульке. Я пробежался по этажам универмага, размышляя, что бы купить, но так
и не выбрал. Все вещи казались мне надуманными, бесполезными и совершенно
неподарочными. Время поджимало, я заглянул в отдел хозяйственных товаров и
понял, что попал по адресу. Мой взгляд сразу остановился на упаковке
баночных пластиковых крышек. Это было то, что нужно. Во-первых, они
напоминали о нашем детстве и первой Бахатова страсти грызть пробки и крышки,
во-вторых, они являлись своеобразным реабилитационным тренажером, в котором,
по всей вероятности, нуждался Бахатов.
Я не сразу заметил Славика, потому что он был не на обычной легковушке,
как я ожидал, а на служебном "рафике". Машина предназначалась для грузовых
перевозок, так как в ней убрали сиденья, оставив одно, рядом с
водитель-ским. Я досадливо подумал, что Тоболевский выделил неудобный
транспорт - Бахатову даже присесть некуда. Но вспомнил, что он еще болен,
нуждается во врачебной помощи и ехать не сможет.
В половину двенадцатого мы подкатили к психиатрической клинике, где
находился перевезенный из изолятора Бахатов. Оставив машину возле серых
металлических ворот, сваренных из средневековых копий, мы зашли на
территорию больницы. Там к нам присоединился еще один человек, парень из
охраны Тоболевского. Он кивнул Славику, пожал мне руку и молча пошел вслед
за нами.
Я удивился и обрадовался одновременно тому, что территория больничного
комплекса неохраняема и совершенно не казарменного типа. Но, возможно,
Бахатов находился в особом корпусе под милицейским надзором. А в целом, если
бы не решетки на некоторых окнах, все напоминало парк вокруг скромного
санатория.
Славик несколько раз шепотом уточнял у проходящих людей дорогу, и,
наконец, мы подошли к двухэтажному старому зданию, стоящему особняком от
остальных корпусов.
Я не успел прочесть табличку на входе, удостоверяющую суть данного
заведения. Меня лишь порадовало полное отсутствие охраны и даже вахтера.
Мы прошли чуть вперед по сумрачному коридору в поисках административной
двери. Из-за невидимого поворота появился доктор в зеленом переднике и
спросил, что нам нужно. Славик неловко завозился с документами, потом он
вместе с доктором отошел и стал под единственной на коридор лампой. Доктор
бегло просмотрел бумажки и пригласил нас следовать за ним.
Вокруг царила церковная тишина, только вместо ладана нестерпимо пахло
дезинфекцией. Чтобы хоть как-то разрядить эту едкую тишину, я запустил
шутку, натянутую, как резиновая перчатка: - А тараканов у вас точно не
водится. От такого запаха все передохнут!
Доктор с неожиданной прытью откликнулся на шутку: - Тараканов нет, зато
крыс предостаточно! - и рассмеялся пугающим совиным смехом.
Славик солидарно покряхтел, но на лице его был религиозный испуг.
Охранник Тоболевского оставался египетски нем.
Я вдруг спохватился, что веду себя фривольно и эгоистично и совсем не
поинтересовался здоровьем Бахатова. Я выдержал паузу и степенно спросил: - А
как чувствует себя пациент Сергей Бахатов?
- Хорошо, - откликнулся частушечным голосом доктор. - Чаек попивает,
газетку почитывает.
- А когда его можно будет забрать?
- Да прямо сейчас. Юморист! - доктор открыл дверь в палату.
Я действительно ожидал увидеть Бахатова с чашкой дымя-щегося чая в
руке, нежный свет настольной лампы и стопку газет на тумбочке возле кровати.
Комната была черной и холодной. Доктор в два прихлопа нашарил выключатель, и
на потолке вспыхнул тусклый медицинский плафон. Посреди комнаты стоял
широкий оцинкованный стол, на котором лежал белый сверток размером с
человека.
Сам не зная почему, я ударил доктора в живот. Он влетел в стеклянный
шкафчик, рассыпая трупные инструменты и выдавленные стекла. Я подскочил к
доктору и несколько раз пнул его ногой.
- Хватит с него, - вдруг сказал охранник. - Убьешь, а он нам еще
пригодится.
Дергающийся на полу доктор давился ругательствами, выдувающими на губах
розовые пузыри. Скрюченной рукой он вытер со скулы кровавую липкость и
посмотрел на охранника с вопрошающей ненавистью.
- Это друг босса, - вяло объяснил мой срыв охранник, - у него горе.
Право имеет.
Доктор перевалился на колени и, опираясь на кулаки, попытался
приподняться. В такой обезьяньей позе он восста-новил равновесие, встал и
шатко поплелся к умывальнику.
Я подошел к свертку на столе и распеленал в том месте, где угадывались
очертания головы.
На меня взглянул мертвый Бахатов. Он очень отличался от себя спящего.
Новый профиль Бахатова был лимонно желтым, с оттопыренным, как у
подстаканника, ухом. Я коснулся пальцами его лба и почувствовал холод внутри
Бахатова. Этот холод показался мне единственно живым в Бахатове, потому что
он, подобно электрическому току, проник в меня и подморозил мои
внутренности. В одну секунду мы стали одинаково ледяными.
- Когда он скончался? - спросил я.
- Вчера ночью, - фыркая водой, сказал доктор.
- От чего он умер?
- Приступ гипертоксической шизофрении, - доктор уже умылся и смотрелся
вполне сносно, будто измученный флюсом, - а проще говоря: отек мозга.
- Его можно было спасти? - я спрашивал без провокационного подтекста.
- Пожалуй, нет, - честно ответил доктор, - слишком поздно привезли.
На открывшейся шее Бахатова я увидел синий полумесяц. Точно такой же,
симметрично расположенный, я нашел с другой стороны шеи. По краям синяки
были более крупными, посередине - мелкие и частые. Вместе они напоминали
след от собачьего укуса.
- А это откуда взялось?
- Это? - доктор склонился над Бахатовым. - На укус похоже, да? Сосуды
лопнули. Бывают и не такие узоры.
Доктор повернулся к охраннику: - Вы труп сейчас заберете? Если
заберете, мы его подготовим.
- Готовьте, - сказал охранник. - Вот его одежда, - из своего кейса он
достал черный костюм с разрезом на спине, - переоденьте покойника.
Доктор вышел за помощниками и скоро вернулся в сопровождении двух
санитаров. Они ловко обнажили Бахатова. После смерти ему не скрестили руки,
а уложили по швам, как солдату.
На правой руке ногти были полностью обкушены, на левой оставались два
ногтя - на указательном и большом пальцах - адова мука Бахатова. Я не мог
вернуть ему жизнь, но в моих силах было успокоить его на том свете, избавить
от вечно грызущего пса.
Благодаря проворству санитаров, Бахатов вскоре лежал нарядный, как
жених. Доктор принес длинный полиэтиленовый мешок на змейке.
- Подождите несколько минут, - сказал я, - если не трудно, оставьте
меня с моим другом, я хочу побыть с ним наедине.
Славик сразу убежал вместе с санитаром, чтобы тот показал, как
подогнать машину прямо под морг. Доктор и второй санитар сказали, что сходят
за носилками. Охранник собирался ехать в крематорий - там мы договорились
встретиться - и тоже вышел.
Я присел слева от Бахатова. Интуиция подсказывала мне, что я поступаю
правильно. Я взял в свою ладонь кисть Бахатова, холодную как зимний
булыжник, и немного погрел. Я убедил себя, что собираюсь сделать акт не
более страшный, чем облизывание сосулек, обхватил ртом первую фалангу с
ногтем на указательном пальце Бахатова, пристроил зубы и начал по миллиметру
откусывать выступающую роговую кромку.
У ногтя не было вкуса. Уже поэтому долг перед Бахатовым казался мне
простым и необходимым. На большом пальце ноготь вырос гораздо тверже, и мне
пришлось повозиться, прежде чем я отгрыз его. С кривыми сабельными обломками
во рту, я мысленно простился с Бахатовым, пожелал ему счастливой смерти и
выплюнул огрызки. Далее, повинуясь какому-то наитию, я осмотрел шею
Бахатова. Как я и рассчитывал, собака отпустила его.
Вернулись доктор и санитар. Бахатова уложили в мешок и погрузили на
носилки. На пороге мертвецкой я оглянулся. Свет был выключен, но на столе,
где минуту назад находился Бахатов, суетилась и ворочалась черная тень,
слышалось царапанье когтей по цинку и тихое урчание, а потом над столом
зажглись и повисли две красные искры.
Мы выехали за город. Через некоторое время я увидел здание крематория,
похожее на уютный заводик с изразцовой нарядной трубой. Возле ворот нас ждал
охранник и мест-ный сотрудник. Он вежливо сказал: - Проходите, пожалуйста, в
церемониальный зал, там вы сможете проститься с усопшим.
По мощеной, в траурных разводах, дорожке мы со Славиком прошли к
центральному входу крематория. Бахатова внесли с другого входа. Охранник
последовал вслед за приемщиком со словами, что мы не нуждаемся в каких бы то
ни было ритуальных обрядах, и желательно все провести по возможности быстро.
Церемониальный зал крематория из-за обилия облицовочной плитки очень
напоминал станцию метро. Бахатов лежал в разборном, как кузов самосвала,
гробу. Из динамиков, замаскированных под венки, оркестр заиграл грустную
мелодию Дворжака. Поскольку слов для прощания у меня не было, я положил в
гроб к Бахатову кулек с продуктами и крышками и, как с перрона, помахал
рукой. Неслышно включилась движущаяся лента, и Бахатов медленно уплыл в
ква-драт-ный проем, колыхнув бархатные портьеры.
Я услышал потусторонние голоса ангелов, которые с тихими матами приняли
Бахатова, выстоял несколько минут в ожидании характерного выстрела, который
издает лопнувшая от жара консервная банка, но ничего не услышал.
Распорядительница в черной хламиде предложила нам прогуляться в саду,
пока готовят урну с прахом. Через полчаса мне вручили железную коробку с
порошком Бахатова. Она была чуть теплой.
Охранник сказал мне, что место для урны забронировано на первом
городском кладбище, но я отказался хоронить там Бахатова. Я имел по этому
случаю особое мнение. Охранник счел все свои погребальные функции
выполненными, сел в машину и уехал. Остались я и Славик.
- А теперь куда? - спросил он, когда мы сели в кабину.
- В "Гирлянду", - высказал я вслух внутреннюю мысль, не предназначенную
для наружного употребления.
- Это что, кладбище такое, привилегированное? - мрачно поинтересовался
Славик.
- Почти, - я поразился его догадливости.
- И далеко отсюда? - Славик устало потянулся к ключу зажигания. Мотор
всхлипнул и завелся.
- Не знаю, минут сорок.
- Тогда, может, завтра? - встрепенулся Славик.
- Нет смысла. Сегодня одним махом все и закончим.
Мне совершенно не хотелось ему объяснять, что завтра для меня,
возможно, не наступит - у нас, гирляндовских воспитанников, разрыв между
смертью напарников не превышал трех суток.
- Ну не могу сейчас, - артачился Славик, - мне еще по городу помотаться
надо, на фирме дела, а после машину в гараж сдать. Я вот что - я тебя домой
заброшу, а вечером на своей тачке заберу. Так и быть, съездим.
- Ладно, только у меня к тебе просьба будет: захвати лопату, любую,
лишь бы копала.
- Сделаем, - пообещал Славик.
- И еще, отвези меня в одно место, - я назвал ему адрес моей бывшей
жилищной конторы. Я очень хотел, чтобы Федор Иванович и ребята попрощались с
Бахатовым. И не прогадал.
В конторе наши отмечали девять дней по зверски убиенному коллеге. Я
присоединился к их горю. На каком-то водочном поминальном витке я осмелел,
достал урну, поставил ее на стол и сказал: "Выпьем за Сережу Бахатова!"
Они-то не знали, что он умер, и после каждой стопки чихвостили его
почем зря. Я был готов к негативной реакции, но ребята оказались на духовной
высоте. Присутствие на поминках праха возможного убийцы не смутило их. Они
выпили и за Бахатова, пожелали ему пуховой земли, царствия небесного и
червонца за гнилой стояк. Такая у наших ходила поговорка.
Славик заехал за мной около восьми вечера. "Раньше не успевал, -
оправдывался он. - Зато смотри, не забыл", - он протянул мне складную
лопатку в брезентовом чехле.
Разумеется, мы несколько часов блуждали по пригородным шоссе в поисках
интерната. Я помнил дорогу весьма приблизительно, как помнит ее мечтающий
пассажир, изредка поглядывающий в окно. Славик в этих краях вообще не бывал.
Мы опрашивали сельских жителей, на закате забывающих собственное имя,
теребили всякого прохожего, но только случай помог нам выскочить на
полустертый знак, который указывал направление к интернату.
На исходе сентября, в сумерках наш альма-патер, переоборудованный в
лагерь, за невысоким забором, весь в кустах и деревьях вполне сходил за
кладбище. Скаутский летний сезон закончился, интернат был тих и пуст. Я
сказал Славику, чтобы он ждал меня в машине, а сам пошел когда-то знакомыми,
а теперь асфальтированными и чужими тропинками. Мне казалось, что Бахатова
следует похоронить рядом с Настенькой. Тогда у меня появится свой могильный
склеп, где со временем похоронят и меня.
Очень быстро стемнело, и серые окрестности погрузились в непроглядный
мрак. Даже я, знавший наизусть все нехитрые маршруты, ведшие к интернату и
от него, понял, что не могу сразу определить, куда мне идти. Я долго
вглядывался в темень, пытаясь сориентироваться. Дело в том, что мы подъехали
к интернату с обратной стороны, и моя топографическая память не
перестроилась на зеркальное восприятие. К счастью, подул высокий ветер,
разогнал тучи. Проглянула луна в компании звезд и тускло осветила мой
ошибочный путь. Я забрел в совершенно противоположную сторону. Пришлось
возвращаться, но я уже шел в нужном направлении - напрямик к кладбищу, с
Бахатовым в одной руке и лопаткой в другой. В каждом шевелящемся кусте мне
мерещился лохматый собачий бок.
За деревьями начинался цветник: ухоженные клумбы различных
геометрических форм, помещенные в строгий прямоугольник. Игнат Борисович
никого не забыл и перехоронил каждого ребенка в своей клумбе. Я ненадолго
растерялся, потому что не помнил, в какой из них лежит Настенька. Я бы
определился по ряду и месту, но не знал, откуда считать. Весною на могиле
росли незабудки, теперь ее покрывал увядший травяной сор; она потеряла
основные приметы.
Я ходил среди могил и терзался сомнениями. В одном из рядов я просто
нашел пустующую землю. На ней вполне поместились бы две персоны. Это решало
все проблемы. Я сел рыть яму.
Почему-то я начал делать ее размером, как для целого человека в гробу,
а не емкости, величиной со скворечник. Я сообразил, что это займет у меня в
десять раз больше времени, но убедил себя не мелочиться на труде. Почва была
рыхлой, и моя работа успешно продвигалась.
Я вырыл яму глубиной метра полтора, выровнял стенки и, как на дно
сундука, опустил туда урну. Чуть отдохнув, я нащипал каких-то сорняков,
сохранивших цветы до осени, и бросил поверх урны. Под деревьями я накопал
земли для холмика и в несколько приемов перенес ее в рубахе, а самому
холмику придал стандартную форму перевернутого корыта.
От отделочных работ меня отвлекли еле слышные фортепьянные аккорды,
доносившиеся со стороны интерната. Наверное, я воспринимал звуки давно, но
не вычленял слухом из-за органичного их соответствия происходящему. Мелодия
была простенькой, но очень скорбной. Фальшивый строй самого инструмента
придавал ей особую шарманочную грусть.
Как зачарованный, я обошел здание в поисках источника звуков. Мелодия
стала отчетливей и громче. Из подвального окна, наполовину утопленного в
землю, выползало дряблое кружево света. Присев на корточки, я заглянул в
окно.
Сперва я увидел спину человека за пианино. Играл горбун, и уродство его
было чудовищных размеров, вздувшееся, как комариное брюхо. Горб чуть
покачивался в такт музыке, оболочка его, укрытая одеждой, казалась тонкой,
пленочной. Я подумал, что если проткнуть этот горб, он лопнет высосанной
кровью.
Потом я вспомнил сам инструмент - мое старенькое интернатское пианино,
случайно мной открытое в заброшенной комнате. Я не предполагал, что оно
способно издавать такие тревожные и сладостные звуки. Тем временем, мелодия
обрастала новыми темами и вариациями, становясь все более горькой и
прекрасной. Я мог поклясться, что этой мелодии раньше не существовало, и что
я знал ее всю жизнь.
На дощатом столе горела керосиновая лампа. Тонкий фитиль дрожал в
неестественно ярком синем бутоне. Рядом стояли три стакана и бутылка, не
хватало лишь двоих приятелей горбатого импровизатора. Вдруг он обернулся,
положив на плечо длинный подбородок.
Это был Игнат Борисович. Невдалеке завыла собака, громыхая колодезной
цепью. Игнат Борисович засмеялся пунцовым опухшим ртом, высунул, дразнясь,
длинный язык, и в мелодии появились рубленые ритмы танго. Стол отъехал
куда-то в бок, освобождая пространство для танцующей пары.
Они появились - два свившихся тела в белом. Ведущий танцор двигался
широким шагом, поддерживая партнера под поясницей. Второй эффектно
подволакивал ногу, пока она не выскользнула из штанины. Свободной рукой он
подхватил свою оторванную конечность и стал обмахиваться ею, как веером. На
подъеме музыкальной страсти они одновременно посмотрели на меня, чтобы я
вспомнил их сведенные насильственной смертью лица.
Страшно выла, срываясь с цепи, собака. А музыка уже сменила характер -
звучала русская "барыня". Вплыла молодая красавица. Простыня в кровавых
пятнах заменяла ей шаль. Повернувшись ко мне, она распахнула простыню, под
которой отсутствовало тело. Грянул заключительный аккорд, упала пустая
простыня, со звоном лопнула цепь, сдерживающая собаку.
Я отлип от окна и поднялся, успев подумать, что забыл на могиле лопату
и лишил себя единственного оружия. Я вскинул для защиты руки, в надежде
перехватить злобную тварь под горло. В какую-то секунду я увидел, как на
большом и указательном пальцах левой руки пробились стальные ножевидные
ростки.
То, что приближалось, не имело зримой формы - одни стеклистые
очертания. Оно обладало массой, я ощущал дрожь земли лучше сейсмографа. Я не
увидел, а почувствовал челюсти, сомкнувшиеся рядом с моим горлом. Уже не
приходилось гадать, какой природы это существо. Огромный сгусток невероятно
больной эмоции, чудовищный концентрат скорби облепил меня. В каждой молекуле
существа, казалось, сосредоточилась боль по десяти умершим сыновьям.
Напоровшись на мои стальные ногти, сгусток прорвался и потек. По мне
струились слезы, горючие и обжигающие, как кислота.
Неподалеку пробежал, бряцая ведрами, Игнат Борисович, и на спине у него
расплывалось огромное черное пятно. Перед ним открылся, как глаз, колодец,
закрылся и исчез вместе с Игнатом Борисовичем.
Под моими ногами лежал издохший пес - сторожевой полкан, заурядная
помесь овчарки с неизвестным собачьим плебеем. На кольце ошейника висел
короткий обрывок цепи.
Я испытал чувство досадной неловкости. Особенно когда заметил, что у
моего невольного злодейства был свидетель. Старик, возможно местный сторож,
стоял в нескольких шагах от меня, пряча в ватный воротник красное, словно
отсиженное лицо. Он явно не решался подойти и заговорить первым.
- Вы уж извините за собачку, - сказал я, отвратительно смущаясь, -
совершенно не хотел ее убивать.
- Если вы жмура привезли, так зачем же сами-то закапывали, ручки свои
марали, - оживился старик. - Я и лопату бы принес и с известкой закопал бы,
- на каждое его слово приходился мелкий услужливый поклон. - Я ведь скольких
тут позакапывал и всех с известкой, мне ваше начальство доверяет, а вы сами
потрудились, нехорошо... - бедняга, очевидно, переживал, что упустил
заработок.
Я не выяснял, какое начальство прячет здесь покойников: - Вот,
возьмите, - я протянул ему сотенную бумажку.
- Благодетель! - сторож хищно сжевал награду кожистыми, будто куриными
пальцами.
Бормоча о каких-то дополнительных услугах, что он бы за надобностью и
расчленил, и в газетку завернул, хозяйственный старик наклонился к мертвому
псу и снял с него ошейник.
- А может, вам собак нравится душить? - доверительно поинтересовался
сторож. - Так я могу добыть.
- Спасибо, не нужно, - я поспешно отказался.
- А не желаете уродицу? - он алчно облизнулся. - Тысчонку дайте и
вытворяйте с ней все, что душе угодно, помрет - не жалко, я с известкой
закопаю. Здесь их раньше много водилось: и уродов, и уродиц, - сторож
плутовато улыбнулся, - а потом перевелись, я последнюю забрал...
Кажется, в тот момент он рассмотрел меня полностью. Сторож дурно
закричал и рухнул на землю.
- Ты чего орешь, дурак? - я не совсем понял причину его испуга.
- Так ведь убьете, - заплакал сторож.
- Зачем мне тебя убивать? - я удивился.
- Вроде как пару вам нашел!
Мне оставалось поражаться тому наивному изяществу, с которым он записал
меня в уроды.
- Пожалейте, я вам ее даром отдам! - сторож проворно вскочил и,
ежесекундно оглядываясь, побежал нелегкой старческой трусцой: - Сюда, сюда,
тут она...
Он подвел меня к постройке, напоминающей добротный дворницкий сарай, в
котором хранят инвентарь.
Какими-то цепляющимися за жизнь движениями сторож отодвинул засов и
открыл дверь. Отвесив жалкий книксен, он юркнул в сарай и через минуту вывел
обещанную девочку.
- Видите, какая она, - сказал сторож, - чистенькая, сытая, - он
погладил ее по плешивой, с редкими прядками светлых волос головке.
Это был ребенок-идиот с довольно милым немного бульдожьим личиком. Я
хорошо помнил таких детей, пухлых и беспомощных. Она улыбалась, показывая
редкие и мелкие, как рис, зубы. Для соблазнительности ее нарядили в
перешитый из больничной пижамы короткий пеньюарчик - из-под застиранных рюш
торчали толстые и морщинистые, как у младенца-переростка, ножки.
- Поздоровайся с дядей, Настенька, - сказал сторож с робкими нотками
игривости.
Девочка стояла, не шевелясь, затем, по устоявшемуся рефлексу, подтянула
до пояса пеньюар, обнажая курчавые гениталии.
Мое молчаливое созерцание послужило сторожу сигналом к бегству. До
этого он осторожно пятился, а затем рванул, что было сил за деревья. Девочка
глянула сквозь меня слипшимися крошечными глазками и, потоптавшись на месте,
заковыляла обратно в сарай.
В природе обозначились первые признаки рассвета. Акварельная чернота
небес сменилась синими тонами. Я шел к машине без надежд и без страха.
Смерть откладывалась лишь до того момента, пока трупный яд Бахатова, как из
сообщающегося сосуда, полностью не перельется в мое тело и не остановит
сердце.
