Карен Прайор. Несущие ветер
страница №9
...ее, исчерпывается тем, что она опоясывает животноеи удерживает остальную сбрую на положенных местах, имеет
чересседельник, подушку-седелку, смягчающую давление на позвоночник лошади,
подпружный ремень, отстегивающийся с обеих сторон, петли для оглобель,
оттяжки, препятствующие оглоблям задираться, кольца для пропуска вожжей,
кольцо для подхвостника (проходящего под репицей, которая служит
"фиксатором",
не позволяющим всей сбруе соскользнуть вперед) и крючок для мартингала,
который соединен
с другим "фиксатором" - уздечкой на голове лошади.
Следовательно, подпруга состоит примерно из двадцати кусков кожи и по
меньшей мере из восьми застежек и других металлических частей. В целом же
сбруя включает около ста пятидесяти отдельных элементов. И каждый из них
совершенно необходим, чтобы сбруя надежно выполняла свое назна-чение.
Размеры, форма, прочность, материал и способ прикрепления каждого элемента
строго определяются его функцией.
А теперь подумайте вот о чем. Лежавшая передо мной сбруя во всех
деталях, за исключением чисто декоративных, была практически такой же, какую
надевали на лошадей возницы египетских колесниц три тысячи лет назад. И
значит, эта сбруя создавалась мало-помалу еще задолго до возникновения
египетской цивилизации.
Следовательно, это был сложный процесс, а вовсе не озарение,
снизошедшее на смышленого пещерного человека, который в одно прекрасное утро
взял да и придумал, как ему запрячь лошадь. Вот тут-то я наконец осознала,
что идеальную сбрую для дельфинов нам сразу не создать.
Как раз тогда у нас побывал Билл Бейли, дрессировщик одной из
военно-морских станций. Он рабо-тал там с дельфином, которого они в
Калифорнии выпустили в открытое море "припряженным"
к буйку. И с проблемой сбруи Билл возился уже довольно давно.
Последняя его модель состоял из узкого ременного кольца далеко позади
спинного плавника, которое проходящими по бокам животного ремнями
соединялось с хомутом на шее и ремнем, опоясывающим брюхо. Нам такая
конструкция понравилась. Кроме того, Билл посоветовал взять для сбруи
материал, о котором я даже не подумала. Кожу в воде, разумеется,
использовать нельзя. Резина быстро утрачивает упругость. Веревки натирают
кожу. Материя гниет. Билл использовал мягкую, крепкую нейлоно-вую тесьму, из
которой изготовляются парашютные стропы.
Я раздобыла такую тесьму, и тут нам вызвалась помочь Филлис Норрис. По
наброску Билла они
с Дотти соорудили для Поно сбрую во многих отношениях вполне
удовлетворительную. Единственный существенный ее недостаток заключался в
том, что как следует облачить в нее Поно с борта бассейна было почти
невозможно. Чтобы поправить ее и надежно застегнуть, Дотти приходилось
надевать маску и прыгать в воду.
Уже позже мне довелось увидеть удивительно изящное решение проблемы
дельфиньей сбруи,
до которого я сама не додумалась. В фильме Майка Николса "День
дельфина" животные таскали свои инструменты в кольцевидном пластмассовом
контейнере, который держался на их туловище совершенно свободно, как надетый
на руку браслет без застежки. Дельфины быстро плавали
и прыгали, по-видимому, не испытывая никаких неудобств, а гладкая
пластмасса раздражала их кожу не больше, чем солнечные очки раздражают кожу
у нас на лице.
Перед тем как мы взяли Поно в море, Говард Бодуин приехал на Гавайи
проверить свои приборы,
и, в частности, датчик давления и электрокардиограф, с помощью которого
он намеревался следить за сердцем ныряющего животного. Я привела его в Театр
Океанической Науки, чтобы испробовать приборы на Макуа. Я опасалась, что
Поно еще недостаточно подготовлена к знакомству с ними,
но была убеждена, что старина Макуа спокойно позволит надеть на себя
пояс с черными ящичками Говарда и, как старый профессионал, отнесется ко
всей процедуре с достаточным терпением.
В перерыве между представлениями мы выпустили Макуа в демонстрационный
бассейн, я застегнула на нем пояс Говарда, потом сняла пояс и дала Макуа
рыбы. Все сошло отлично. Затем мы подвесили к поясу один из приборов, я
подозвала Макуа и начала снова надевать на него пояс.
Макуа взвился, на дыбы, точно испуганная лошадь, умчался в
противоположный угол и затаился там. Что же это такое?!
- Может быть, дело в сигнале, - неуверенно предположил Говард.
В каком еще сигнале? Ну... он думал, что я знаю. Прибор издает очень
громкий звук, но только
на частотах, слишком высоких для человеческого слуха. Для человеческого
- может быть, но не для дельфиньего. Макуа, вероятно, почувствовал себя так,
словно мы пытались привязать ему к брюху ревущую пароходную сирену.
Говард, кроме того, привез приспособление, к которому предстояло нырять
Поно, - рычаг на тяже-лом кабеле, чтобы опускать его с катера на нужную
глубину. Поно будет нырять и нажимать на рычаг, включающий зуммер, и таким
образом дрессировщик узнает, что задача выполнена, а Поно узнает, что
сделала все правильно и ее ждет вознаграждение. Дотти начала работать с Поно
и рычагом
в дрессировочном бассейне.
Недели за три до предполагаемого начала экспериментов в открытом море
нам пришло в голову, что дрессировку с тем же успехом можно вести в Театре
Океанической Науки на глазах у зрителей. Хоку недавно болел, и я считала,
что ему и Кико пора отдохнуть. Мы отправили обоих в дрессировочный отдел, а
Поно и Кеики забрали в парк "Жизнь моря".
Благодаря Поно и Кеики представления в Театре Океанической Науки
приобрели особый смысл. Это же были настоящие экспериментальные животные, и
все, что они проделывали перед зрителями, служило определенной научной цели.
Те, кто приходил снова через несколько дней - а таких зрителей набиралось не
так уж мало, - своими глазами видели, насколько успешно идет обучение.
Поно демонстрировала проплыв сквозь обручи, входивший в эксперимент по
определению сопротивления, которое вода оказывает телу дельфина. Кеики
приучился носить наглазники для исследований эхолокационной способности
дельфинов, которые предполагал провести Кен. Оба животных подчинялись
отзывному сигналу и по команде заплывали на носилки. Поно ныряла к рычагу
зуммера у самого дна бассейна. Во время каждого представления Дотти
спускалась под воду
и надевала на Поно ее сбрую с приборами.
Ренди и Дотти просто блистали, меняясь ролями на протяжении одного
представления - сначала Ренди работала с дельфинами, а Дотти читала лекцию,
затем Дотти брала животных на себя
и уступала Ренди лекционную площадку. Зрители же наглядно убеждались,
что обе они занимаются настоящим делом и обе хорошо знают то, чем
занимаются.
Кен тоже был доволен. Сперва он, возможно, опасался, что его
экспериментальных животных экс-плуатируют в коммерческих целях и что в
микрофон будут сообщаться не вполне верные сведения. Но мы в этом смысле
были чрезвычайно щепетильны, а вскоре стало ясно, что пять ежедневных
представлений равны пяти дрессировочным сеансам вместо тех двух, которые нам
удавалось выкро-ить в перегруженном дрессировочном отделе, где всегда царила
суматоха. Оба дельфина делали быстрые успехи.
Эксперимент, к которому мы готовили Поно, увлекательно описан Кеном в
его книге "Наблюдатель дельфинов". Я же была просто зрительницей и никакого
прямого участия в нем не принимала. Однако зрительницей я была крайне
заинтересованной и ощущала себя ответственной за все происходящее. В те дни,
когда Поно работала в открытом море, практически все записи в моем дневнике
связаны
с этим экспериментом.
Понедельник, 5 октября 1964 года
Кен намерен завтра взять Поно в море. Я не слишком доверяю прибором
Говарда Болдуина, которые ей пред-стоит носить. Они постоянно ломаются в
Театре Океанической Науки, так что же с ними будет в море? Очень напряженный
момент - Поно впервые окажется в море на свободе. Не потеряем ли мы ее?
Будет ли она работать? Сбрую еще усложнили. Ее неудобно надевать, а Поно
неудобно ее носить. По-моему, Кен слишком торопится. А может быть, мы,
дрессировщики, тянем время и продвигаемся слишком медленно! Однако Кен вел
себя очень благородно, разрешив нам использовать Кеики и Поно в
представлениях, и что ни говори, а ведь эксперимент с Кеики увенчался полным
успехом. Наверное, нас всех перед началом таких экспериментов обязательно
должны мучить сомнения.
Приехали Лилли. Уильям Шевилл (специалист по китообразным из
Океанографического института в Вудс-Холе) приедет в субботу. Чуть ли не все
светила дельфинологии соберутся под одной крышей!
Вторник, 6 октября 1964 года
Сегодня Поно отправили в бухту Покаи. Один день она будет работать
рядом с судном в гавани, а потом начнутся эксперименты в открытом море.
Вернулся Говард Болдуин - вдобавок к Грегори Бейтсону, а также
к Джону Лилли и Биллу Шевиллу. Билл Шевилл развлекает нас всех ученым
остроумием. Лилли явился в ярких клетчатых шортах, и Билл воскликнул:
"Глядите-ка! Джон обзавелся сетчатой окраской!"
Сегодня я ужасно разозлилась на обоих Лилли за то, что они не остались
поглядеть на представление в Бухте Китобойца. Подумать только! Ведь она еще
ни разу не видела вертунов. У нее была стирка, и они ушли. Может быть, она
не любит дельфинов?
Среда, 7 октября 1964 года
Сегодня Поно работала очень удачно. Она робела, старалась держаться
поближе к Дотти, подчинялась отзыв-ному сигналу, нырнула к приманке рядом с
"Имуа", стоявшим на якоре в гавани, не пугалась других судов и даже поплыла
вслед за одним из них, так что ее пришлось отозвать. Между экспериментами
она развлекалась тем, что таскала со дна пивные жестянки и грейпфруговые
корки. Кен просто в нее влюбился.
Приборы Говарда вышли из строя, и запасные части придется Доставить
самолетом с материка.
Четверг, 8 октября 1964 года
Мэй больна. Дотти все еще в море, так что сегодня я опять провела
десять представлений: пять раз вела рассказ в Бухте Китобойца и пять раз
работала с животными в Театре Океанической Науки. Ни секунды свободной -
даже моих ребят из школы забрала Ренди Льюис.
Наверное, с Поно все-таки следовало поехать мне. Они ее сегодня
потеряли. После того как они вышли в море, она все сильнее возбуждалась, а
потом возле приманки появились мелкие акулы, и она исчезла - в последний раз
ее видели, когда она выпрыгнула из воды в полутора километрах от них. Может
быть, дело в том, что они слишком ее торопили - более сорока нырков, и они
дошли до глубины 37,5 метра. К тому же она часто ныряла без сигнала, не
дожидаясь, чтобы его включили, так что они тратили время в море, пытаясь
погасить ныряние без сигнала, а этого, на мой взгляд, делать было нельзя.
(Этим следовало заняться в начале дрессировки, и я должна была бы предвидеть
такую возможность.)
Дотти расстроена до слез и завтра пойдет в море с сигнальной
аппаратурой на поиски Поно. А я хотела взять выходной...
Два часа ночи
Не могу заснуть, все думаю о Поно. Будь я там, я, наверное, иногда
возражала бы, пусть даже в присутствии Лилли и Шевилла. Хотя Поно все равно
могла уплыть. Ну, наверное, Дотти достаточно отстаивала Точку зрения
дрессировщиков. Но что заставило Поно уплыть?
Может быть, стено так и остаются дикими? Или что-нибудь случилось? Она
послушно плыла
за "Имуа", но, как только они вышли на глубину, явно начала нервничать.
Пятница, 9 октября 1964 года
Хорошие новости! Рыбаки видели Поно в море у бухты Покаи - она пять
минут плыла за их судном. Кен и Джим Келли завтра снова отправятся искать
ее.
Кен и Джим искали Поно еще два дня. Затем поиски продолжили Дотти и
Говард Болдуин,
но безрезультатно.
Что же произошло с Поно? Тщательный анализ всех обстоятельств позволяет
предположить,
что работавший на низких частотах зуммер привлек акул, и Поно поддалась
панике. Ведь акулы, несомненно, враги дельфинов - в любом диком стаде у
многих животных на теле видны шрамы
в форме полумесяца или же вырваны куски плавников: нанести такие
повреждения могут только акулы. По-видимому, дельфины способны уплыть от
акул или защититься от одиночной акулы, дружно
ее тараня, - рыбаки иногда бывали свидетелями таких схваток. Но
окруженному акулами одинокому дельфину грозит серьезная опасность. Вот как
Кен Норрис описал в научной статье то, что произошло с Поно:
В конце концов Поно отказалась нырнуть еще раз и начала описывать
быстрые круги впереди судна, время от времени хлопая по воде грудными
плавниками и хвостом - признаки волнения, хорошо известные дрессировщикам
дельфинов. Иногда она при этом уплывала довольно далеко. Тут мы заметили,
что возле
зуммера кружат три небольшие акулы... Мы приготовились поднять Поно на
борт и вытащили аппаратуру, но она не подплыла на отзывной сигнал и
продолжала быстро плыть недалеко от нас все с теми же признаками волнения.
Затем она направилась в открытое море и скрылась из вида. Когда мы повернули
"Имуа", чтобы следовать за ней, мы заметили спинной плавник и кончик хвоста
крупной акулы (длиной около четырех метров), двигавшиеся прямо к тому месту,
где только что дрейфовал "Имуа" (Norris K.S. Open Ocean Diving Test with a
Trained Porpoise. - Deep Sea Research, 12 (1965), 505-509).
Четыре метра! Просто огромная акула - длиной с двух высоких мужчин,
стоящих на плечах друг
у друга, и много тяжелее их обоих вместе. Неудивительно, что Поно
перепугалась. К счастью, на ней не было сбруи, и можно надеяться, что она
благополучно вернулась к прежней вольной жизни. С этих пор Жорж всегда,
когда плавал в этих водах, брал с собой на "Имуа" сигнальную аппаратуру
Поно. Однажды, много месяцев спустя, они проходили мимо стада стено, и Жорж,
Лео, а также Кен, который на этот раз был с ними, решили, что узнали среди
дельфинов Поно. Это кажется маловероятным,
но благодаря многочисленным шрамам и рубцам стено довольно легко
различаются индивидуально, а Жорж, Лео и Кен были опытными наблюдателями.
Они сразу же остановили судно, опустили в воду излучатель звука и включили
отзывной сигнал. Дельфин, в котором они опознали Поно, отделился
от стада, подплыл к "Имуа" и сунул нос в излучатель, как была приучена
делать Поно. Но у них под рукой не было ни рыбы, ни свистка, чтобы
вознаградить ее, и прежде, чем они успели что-нибудь придумать, она
вернулась к стаду и уплыла с ним.
На следующее лето Кен наметил еще одну серию экспериментов с ныряющим
стено. Теперь
я решила заняться дрессировкой сама. Меня угнетала мысль, что Поно
выпустили в море, когда она еще не была готова к этому, и я чувствовала себя
виноватой. Мне казалось, что более продуманная программа дрессировки и
надежное закрепление снизят возможность того, что животное удерет
в самоволку. А если опять случится неудача, то во всяком случае
ответственность будет лежать только на мне и у меня хотя бы останется
утешение сознавать, что я приняла все меры предосторожности, какие только
могла придумать.
Говард Болдуин привез новую приманку - обруч с электроглазом. Никакого
зуммера - только световой луч! Проплывая сквозь обруч, животное перекроет
луч, и это сразу включит сигнал
на палубе, а также ультразвук, который скажет животному, что оно
правильно выполнило свою задачу. Мы выбрали Каи, самца стено, довольно
агрессивного, но прекрасно работавшего. Кроме того, всему, что требовалось
от Каи, мы научили еще одного стено - самочку по имени Хоу ("счастливая").
Если Каи все-таки дезертирует, его сможет заменить Хоу.
Кен отвел на эксперимент десять дней и выбрал для него ту же бухту
Покаи, тихий маленький порт, где начинала работать Поно. От дома Кена, от
моего дома и от парка "Жизнь моря" до Покаи было добрых два часа езды. Тэп
находился на материке, где он раздобывал фонды для нового проекта,
а потому мы с Норрисами решили сэкономить ежедневные четыре часа на
дорогу и на время эксперимента перебраться с детьми в Покаи.
Я нашла прелестную молоденькую девушку Клодию Коллинз, которая
согласилась пасти моих ребят, пока я весь день буду в море, и мы сняли
домики в недорогом отеле на берегу. Кроме четырех Прайоров и Клодии, шести
Норрисов, а также Жоржа и Лео, которые жили на "Имуа", наша компания
включала двух младших дрессировщиков (Блэра Ирвина и Боба Болларда), Говарда
Болдуина (с на-бором инструментов и запасными частями) и двух сотрудников
журнала "Лайф" - писательницу Мардж Байере и фотографа Генри Грошински.
Дети подобрались по возрастной гамме очень удачно и провели упоительную
неделю, плескаясь
в воде, строя замки из песка, поглощая рекордные количества тунца и
арахисового масла, а в сумер-ках крепко засыпая в уютных полных песка
постелях под плеск волн, лижущих мол, под поскрипыва-ние и тарахтение
рыбачьих судов в порту, под дальние голоса и смех туристов и рыбаков на
берегу бухты.
Так же удачно подобрались и взрослые - как по возрастной гамме, так и
по авторитету. Для меня это было блаженство - никаких административных
проблем и неприятностей, которые каждый день пор-тили мне кровь в Парке,
никаких оскорбленных самолюбий и свар из-за распределения обязанностей,
никакого бюджета, никаких ссор и флиртов, никаких неосуществимых или
противоречивых требований от начальства, а только интересная работа и
горстка людей, знающих, что и как надо делать. Какое это было счастье!
Каждое утро мы отправлялись на моторке к "Имуа", стоявшему на якоре
среди рыбачьей флотилии,
и к Каи, который отдыхал рядом с его бортом в небольшой удобной клетке,
сконструированной Кеном. "Имуа" поднимал якорь, и мы медленно выходили в
спокойное летнее море (спокойное потому, что его всей своей громадой
заслонял от ветра остров Оаху), буксируя у борта Каи в его клетке.
Благоразумный Каи все время оставался в середине клетки, без труда плывя со
скоростью "Имуа". Вскоре
мы оказывались над глубинами в триста и больше метров.
Мы вели опыты сериями по 10-15 нырков, строго соблюдая все детали
поведенческой цепи, которую я отработала с Каи. Сначала Боб Боллард
забирался в клетку и надевал на Каи его сбрую. Затем
мы открывали дверцу, и я опускала в воду рычаг. Когда Каи нажимал на
рычаг, он получал звуковой сигнал "ныряй". Таким образом, если ему не
терпелось начать работу, он держался у борта, выпрашивая, чтобы я опустила
рычаг, а не расходовал силы на незапланированные нырки.
Когда раздавался включенный рычагом сигнал, Каи нырял к обручу,
подвешенному под "Имуа", проплывал сквозь него, пересекая световой луч,
поощрялся отзывным сигналом, всплывал, поощрялся рыбой и возвращался в
клетку. Это возвращение в клетку перед следующим нырком помогало
дополнительно контролировать его поведение. Кроме того, если бы акулы
все-таки появились, мы, по нашим расчетам, могли сразу же запереть Каи в
клетке, гарантируя ему безопасность.
Генри Грошински снимал всю эту процедуру под водой для статьи в "Лайф".
Генри был неплохим аквалангистом, но опасался акул - особенно после того,
как узнал историю Поно, которая сбежала
в этих самых водах. Естественно, все мы старательно подливали масла в
огонь: мы трогательно про-щались с ним и возносили молитвы о его
благополучном возвращении всякий раз, когда он готовился уйти под воду, и
успокаивали его, сообщая, что акулы, хотя и встречаются вокруг Гавайских
островов во множестве, на людей нападают сравнительно редко, а затем
перечисляли все известные случаи таких нападений.
На самом же деле на протяжении этой недели мы не видели в море ни
единой акулы. Если бы они появились где-нибудь поблизости, мы бы их
обязательно обнаружили. Вода была сказочно прозрачной: в любом направлении
взгляд проникал по меньшей мере на шестьдесят метров. Мы все по нескольку
раз спускались под воду, чтобы полюбоваться этой прозрачностью - океан
замыкался смутной синевой глубоко внизу и далеко по сторонам, а вверху
висело днище "Имуа", такое четкое, словно оно плавало в воздухе. Жорж и Лео
внимательно следили за фотографом все время, пока
он оставался в воде, и вглядывались в море вокруг. Если бы они заметили
акулу, гулкие удары
по металлу (можно было, например, бить гаечным ключом по клетке Каи)
сразу бы предупредили пловцов и они успели бы благополучно вернуться на
борт.
Под вечер, когда Каи наедался до отвала, мы запирали его в клетку и
возвращались в гавань. Иногда мы с Филлис стряпали обед, но чаще взрослые
отправлялись в японский ресторанчик, обслуживав-ший главньм образом рыбаков
и такой крохотный, что наша небольшая компания из девяти-десяти человек
занимала там половину столиков. Мы ели суп мисо, сасими, сукияки, якитори,
рис в огромных мисках и литрами пили японское пиво.
Тихие звездные вечера мы проводили на пляже, играли на гитаре и
слушали, как Кен Норрис рас-сказывает про дельфинов, а Мардж и Генри - про
свою работу в "Лайф": смешные, волнующие
и грустные истории.
Два вечера подряд в бухту заходило множество молоди авеовео. Эти
восьмисантиметровые красные рыбки" очень вкусны, а кроме того, служат
отличной приманкой. С наступлением темноты Жорж пригласил всех детей на
"Имуа" ловить для него авеовео. Ему нужно было запастись приманкой для ловли
аквариумных рыб.
Казалось, от одного конца бухты до другого от поверхности до дна на
каждые сто кубических санти-метров воды приходилось по одному авеовео. На
крохотные крючки, подвешенные к коротким бам-буковым удилищам, дети ловили
рыбешку с такой быстротой, с какой взрослые успевали наживлять эти крючки,
и, пока у детей не начали слипаться глаза, ведра стремительно наполнялись
маленькими алыми авеовео. Повсюду вокруг нас в темноте японцы и гавайцы с
пристаней и палуб, попивая пиво, целыми семьями ловили при свете газовых
фонарей авеовео, и смех их детей разносился над водой, мешаясь со смехом и
криками наших ребят.
Жители маленьких гавайских городков удивительно вежливы. Как и прошлым
летом, во время работы с Поно, люди приходили поглядеть на дельфина, но они
никогда не надоедали животному или дрес-сировщикам - просто смотрели,
улыбались, кивали нам и шли своей дорогой. Днем рыбаки болтали
с Жоржем по радио, но ни одно судно ни разу не подошло к "Имуа", чтобы
поглазеть на нашу работу, и никакие зеваки не нарушали покоя наших мирных
дней и вечеров.
На пятый день мы отложили разнообразные сбруи, которые надевали на Каи.
Я полагаю, что Говард получил все необходимые ему данные, но меня, как
дрессировщика, интересовало одно: можно было уже не возиться со сбруей.
Однако мы решили провести еще один эксперимент. Каи уже постоянно нырял на
глубину около 45 метров, и Кен хотел выяснить, спадаются ли у него на такой
глубине легкие. Люди погибают, если их легкие под воздействием давления
спадаются, но у дельфинов ребра довольно гибки, и создавалось впечатление,
что их легкие спадаются постоянно и без всякого вреда для них.
Кен решил, что мы могли бы это проверить, изготовив пояс, который
сжимался бы, когда животное уходило в глубину, а затем, когда оно
выныривало, снова растягивался бы, оставляя крючок
в защелке, показывающей, до какой степени он сжимался на глубине. Мы с
Кеном отправились
в местную лавочку и приобрели все необходимое, а затем устроились на
палубе "Имуа" и принялись сооружать научный прибор из пластмассовой линейки,
двух мерных ложечек, полотна ручной пилы, широкой резинки и ваты. Работал
этот прибор очень неплохо - то есть дельфин на глубине действи-тельно
уменьшался в окружности и ложечки действительно зацеплялись за зубья пилы,
но, к сожа-лению, мы исходили из того, что дельфин станет в обхвате поуже
сантиметров на десять, а он,
по-видимому, сжался значительно больше. Наш замечательный прибор
указывал, что сжатие имеет место, но оно настолько превосходило предел
стягивания резинки, сильно растянутой перед нырком, что все сооружение
просто соскальзывало, и когда Каи всплывал, оно, вместо того чтобы облегать
его "талию", неизменно без всякой пользы болталось у него на хвосте.
Хотя теперь для получения данных сбруя уже не требовалась, я считала,
что Каи все-таки следует носить какую-нибудь повязку. Я знала, что лошадь в
узде поймать на пастбище довольно просто,
но без узды она поддается ощущению свободы и может не подпустить
человека к себе. А потому Каи нырял теперь в мягком нейлоновом ошейнике.
В этот, пятый день мы оставались в море до позднего часа. Каи, как и
другим нашим дельфинам,
во время напряженной работы требовались паузы между нырками, чтобы
перевести дух. Он никогда не делал глубокого вдоха перед нырком, но когда
поднимался на поверхность, то некоторое время кружил, глубоко дыша, прежде
чем подчиниться отзывному сигналу и вернуться в клетку перед следующим
нырком.
Вот так он кружил и дышал, как всегда, у правого борта "Имуа", а затем
вдруг изменил обычное движение и описал дугу вокруг судна. Он посмотрел на
обруч, на клетку, на нас, а потом повернул
и поплыл к дальнему горизонту, выпрыгивая из воды, гоня перед собой
летучих рыб, - дикое животное, которое внезапно решило стать свободным.
Никто особенно не расстроился. За пять дней Каи нырнул почти триста
раз, послушно и точно,
и следовательно, как дрессировщик я ни в чем не могла себя упрекнуть.
Каи заработал свою свободу. Мы никогда не узнаем, что побудило его уплыть.
Он не проявлял ни малейших признаков страха. Подействовало ли на него
приближение сумерек - быть может, стено ведут ночной образ жизни?
Услышал ли он свисты родного стада? Но в чем бы ни заключалась причина,
нас тревожила только мысль, как бы нейлоновый ошейник не сыграл с ним
скверной шутки. Оставалось надеяться, что ошейник скоро истлеет в морской
воде или какой-нибудь другой стено сдернет его - они такие умницы, что я
совсем не исключаю этой возможности.
Работая с Каи, Кен и Говард узнали много интересного. Кроме того, мы
убедились, что глубинное ныряние - это не то поведение, которое можно
отработать за один сеанс. Всякий раз, когда мы
в один прием опускали обруч больше, чем на полтора-два метра, Каи
бунтовал. Нам приходилось ограничиваться на каждом этапе максимум двумя
метрами. Если Каи, как мы подозревали, был способен нырнуть на глубину до
180 метров или больше, прошли бы месяцы, прежде чем он это нам наконец
продемонстрировал бы. А бюджет Кена исключал такие сроки.
На следующее утро мы привезли из Парка маленькую Хоу и провели с ней в
море два дня. Она
не была ни такой разумной, ни такой смелой, как Каи. Например, она не
плыла в буксируемой клетке, а повисала без движения, прижатая к задней
стенке, так что нам пришлось возить ее к месту экспериментов и обратно на
палубе "Имуа". Однако с ее помощью удалось подтвердить некоторые полученные
при работе с Каи сведения относительно времени, необходимого для отдыха
между нырками, и других физиологических особенностей. На второй день она
простудилась и утратила
желание работать, а потому мы закончили эксперимент и вернулись в Парк.
Как это часто бывает
в научных исследованиях, мы не получили тех результатов, на которые
рассчитывали, но зато нашли ответы на другие вопросы - в том числе и такие,
на которые не рассчитывали получить их,
и наметили путь для будущей работы.
Научно-исследовательское управление ВМС, финансировавшее эти
эксперименты, продолжало само вести исследования в том же направлении,
используя для ныряния самца атлантической афалины
по кличке Таффи. Его дрессировщики, как и мы, убедились, что Таффи
отказывается работать, если трудности возрастают слишком быстро. Я слышала
от них, что у Таффи были свои плато. Он достигал определенной глубины, а
заем неделями не желал нырять глубже. Они уже решили, что 37,5 метра
составляют его предел, как вдруг в один прекрасный день, ныряя к приманке на
этой глубине, он проплыл мимо нее и опустился на глубину 60 метров, чтобы
пообщаться с аквалангистом, работав-шим на дне. Ценой величайшего терпения и
настойчивости (одним из дрессировщиков там был Блэр Ирвин, помогавший нам с
Каи) они в конце концов добились того, что Таффи начал регулярно уходить под
воду на 300 метров - глубину весьма приличную.
Кроме того, они обучали плавать на свободе и нырять нескольких гринд и
настоящих косаток - если не ошибаюсь, для того, чтобы находить и поднимать
со дна ценные предметы на больших глубинах. Говорят, что эти животные, хотя
они и не так послушны, как афалины, ныряли даже глубже трехсот метров.
9. Заботы и хлопоты
Работа в океанариуме далеко не исчерпывается интересными экспедициями
и научными экспери-ментами. У нас более чем хватало и неприятных забот и
хлопот.
Как куратор я больше всего мучилась из-за проблем, связанных с людьми:
надо было сражаться
с начальством за повышение ставок моим подчиненным или за какие-нибудь
двадцать долларов
на краску и доски, улавливать недовольство среди моих сотрудников до
того, как оно выльется
в ссору, и избавляться от склочников. Честное слово, роль склочника в
человеческом обществе биологически детерминирована! Во всяком случае, стоило
мне избавиться от Официальной Язвы дрессировочного отдела, как прежде всем
довольный сотрудник преображался в очередную "язву". Даже самые светлые
чувства создавали проблемы. Просто поразительно, как быстро может пойти ко
всем чертям прекрасно налаженная работа, стоит сотруднику и сотруднице
влюбиться друг в друга.
Ученые, хотя мы в первую очередь существовали ради них, также причиняли
множество неприятных хлопот. Это ученые превратили инъекции антибиотиков,
которые мы делали каждому только что пойманному животному, в источник
ожесточенных скандалов и самых горьких минут, какие мне только довелось
пережить за годы, пока я была старшим дрессировщиком Парка. Ученые
протестовали против инъекций, они бесились и буквально лезли на стенку. Они
твердо знали, что незачем "без всякой причины" давать антибиотики только что
расставшемуся с морем и, по-видимому, совершенно здоровому животному. Но
причина была - если такое животное не получало инъекции, оно погибало. Не
обязательно завтра или послезавтра, но на четвертый или пятый день. Хотя
вода у нас была чистой, а сотрудники - здоровыми, сопутствующих человеку
микроорганизмов вполне хватало, чтобы одолеть новичка, не обладающего
иммунитетом. Профилактическая инъекция антибиотиков не гаран-тировала
отсутствия неприятностей. Однако без такой инъекции неприятности были вам
гарантиро-ваны.
Всем нашим дрессировщикам раз и навсегда была дана инструкция:
немедленно вводить каждому вновь поступающему животному долгодействующие
антибиотики широкого спектра. Но я не могла следить за обработкой каждого
нового животного. Если же я отсутствовала, а доктор Имярек решал сам
встретить животное, пойманное для его исследований, он непременно закатывал
истерику, увидев, что его подопечному собираются ввести антибиотики. И если
такой ученый со всем апломбом своей зачастую весьма внушительной личности
решительно восставал против профилактического введения антибиотиков,
дрессировщики предпочитали забывать про инструкции и послушно откла-дывали
шприц.
Я вручала печатные "памятки" новьм сотрудникам Океанического института
и ученым, приезжавшим туда работать. Я пробовала воевать с уступчивостью
дрессировщиков. И все без толку. Более того, несколько раз на инъекцию
накладывал вето какой-нибудь авторитет, который и к животному-то ника-кого
отношения не имел, а просто пришел полюбопытствовать, но, конечно, считал
себя обязанным заявить: "Стойте! Нельзя вводить антибиотики без всякой
причины!"
И сколько бы раз я ни перепроверяла записи приемной процедуры, сколько
бы ни школила новых дрессировщиков, в бассейны тем не менее попадали
животные, не получившие инъекции.
Дрессировщики находились в крайне невыгодном положении, особенно
молодые: либо они сделают инъекцию и получат головомойку тут же на месте,
либо не сделают, и тогда головомойку им устрою
я (если узнаю об этом), а потому им оставалось только выбирать, от кого
они предпочтут получить головомойку. Не раз и не два они соглашались
обойтись без инъекции, а в записи указывали якобы введенную дозу, чтобы
обезопасить себя от меня и от ветеринара.
Если не ошибаюсь, Ингрид Кан удалось найти какой-то выход. Возможно,
тут сыграло роль и разъ-единение дрессировочных отделений Парка и Института.
Однако до конца эта проблема так и не была решена. Из-за этого неразрешимого
противоречия, из-за этой битвы, которая так никогда и
не была выиграна, из-за этой научной гидры, которая, стоило отрубить ей
голову, тут же отращивала новую, погибло много, очень много животных - не
менее сорока за то время, пока дрессировочным отделом руководила я. Десять
лет спустя уже в чужом научно-исследовательском дельфинарии
я видела, как менее чем за неделю погибли пять новых животных, хотя
дрессировщики умоляли
и убеждали, что им необходимо ввести антибиотики сразу после поимки.
Однако научный глава дельфинария (который в свое время работал у нас в
Океаническом институте и, казалось, мог бы знать, чем это чревато) твердо
стоял на своем: "Моим животным для профилактики никакие антибиотики
вводиться не будут!" С ума сойти можно!
Животные появлялись, животные исчезали. Мы старались делать для них
все, что было в наших силах. Но постоянно появлялись и никогда не исчезали
бесконечные неполадки с оборудованием, причинявшие сначала мне, потом
Дэвиду, а позже Ингрид такие многочисленные и такие доводящие до исступления
трудности, что порой они лишали нашу работу всякой радости.
Система электронной сигнализации и радиосеть Парка под неизбежным
воздействием влажного соленого воздуха непрерывно устраивали нам сюрпризы.
Когда электронная аппаратура вдруг переставала подавать сигналы, это было
плохо, но нас постоянно подстерегала совсем уж роковая опасность, что она
включится в радиосеть Парка или наоборот. Внезапно из всех репродукторов
начинали греметь подводные сигналы, а то вдруг лекция в Театре Океанической
Науки на полную мощность оглашала "Камбуз", а музыка, услаждавшая
посетителей "Камбуза", внезапно заглушала рассказ в Бухте Китобойца.
Билл Шевилл называет техников, обслуживающих научную аппаратуру,
"термитами", потому что они работают в закрытых помещениях и всегда выглядят
чересчур бледными. При очередной поломке
мы вызывали кого-нибудь из них. Я прямо видеть их не могла. Меня
выводило из себя, что те самые люди, которые установили аппаратуру,
почему-то никак не могли наладить ее работу. Мы, дресси-ровщики, рвем на
себе волосы из-за того, что аппаратура издает какие-нибудь новые совершенно
непотребные звуки, или лихорадочно ищем способ, как все-таки более или менее
нормально провести следующее представление, а тут немногословный
медлительный "термит" покачивает головой,
прищелкивает языком, бесцельно тычет тут и там отверткой и советует нам
подождать - авось все само собой образуется! Просто хотелось завыть во весь
голос! Только когда у нас появился соб-ственный постоянный "термит" Уилбер
Харви, семнадцатилетний гениальный сын одного из научных сотрудников
Океанического института, звуковая система наконец прекратила свои выходки и
стала более или менее надежной.
Электросеть создавала для нас еще одну крайне неприятную проблему: она
"текла". В первые меся-цы, когда все сотрудники работали сверх всяких норм,
мне никак не удавалось добиться, чтобы кто-нибудь, от кого это зависело,
обратил внимание на такую, по моему мнению, потенциально серьезную
опасность. Время от времени, например после сильных дождей, весь "Эссекс"
словно бы покрывался тонкой пленкой электричества. Поручни, палуба, даже
канаты и веревки чуть-чуть покалывали, стоило к ним прикоснуться. Иногда
наэлектризовывался микрофон. Помню, как в Театре Океанической Науки я стояла
босая на мокром бетонном полу и, ведя рассказ, перебрасывала "кусающийся"
микрофон
из руки в руку, точно горячую картофелину. Нам даже приходилось
завертывать микрофон в сухое полотенце, чтобы им вообще можно было
пользоваться. Одно время у дрессировщиков всегда были наготове плоскогубцы с
изолированными ручками, чтобы поворачивать выключатели, до которых просто
невозможно было дотронуться.
В конце концов произошел несчастный случай. Мы спускали воду из
бассейна Бухты Китобойца в день уборки, и Гэри Андерсон прыгнул в воду,
чтобы послушать подводные излучатели звука и проверить, все ли они работают.
В тот момент, когда он подплывал к одному из них, уровень воды понизился
настолько, что излучатель (по-видимому, незаземленный) полностью обнажился.
Мокрые волосы Гэри задели излучатель, и его чуть не убило током.Лани
прыгнула в воду и, вспомнив приемы спасения утопающих, усвоенные на школьных
уроках, отбуксировала Гэри, который был вдвое ее тяжелее, к борту, где Крис
помог вытащить его из воды. Он был без сознания, но дышал. Врач осмотрел
Гэри и выбранил его. Шок не причинил ему серьезного вреда, однако заставил
контору расщедриться на инженера по технике безопасности, привести в порядок
и заземлить нашу проводку и электроприборы, а в будущем быстрее принимать
меры, когда дрессировщики жаловались на утечку тока. Со временем мы
обзавелись радиомикро-фонами, которые устраивали нам свои сюрпризы, но по
крайней мере были безопасны.
Вообще, мне кажется от серьезной беды нас уберегла только удача,
нередко сопутствующая слепому невежеству.
Соленая влага и соленый бриз пробирались повсюду. Обшивка и палубные
доски гнили. Цепь, подни-мавшая дрессировочную площадку в Театре
Океанической Науки, дважды рвалась, и дрессировщик падал в воду вместе с
площадкой, рыбой в ведре и всем прочим. Это научило нас постоянно
осмат-ривать цепь, и при малейшем признаке ненадежности мы начинали
жаловаться и требовать новую цепь задолго до того, как старая действительно
приходила в негодность.
Металлические дверцы, реквизит и поручни разрушались иногда прямо у нас
на глазах, иногда неза-метно. Однажды, когда Ингрид Кан вела представление,
новый помощник закрывал дверцу вспомо-гательного бассейна очень неторопливо,
давая дельфинам массу времени на то, чтобы передумать
и вернуться в демонстрационный бассейн.
- Так дверцу не закрывают! - раздраженно заявила Ингрид, зная, что
мелкие человеческие погреш-ности против дисциплины быстро оборачиваются
крупными срывами в поведении дельфинов. Она решительным шагом направилась к
рычагу и нажала на него, чтобы сразу захлопнуть дверцу. Рычаг обломился и
сбросил Ингрид во вспомогательный бассейн на глазах у сотен возликовавших
зрителей.
Часто, однако, такого рода неприятности возникали по вине или из-за
недосмотра персонала, когда оборудование было вовсе ни при чем. Как-то раз
меня попросили взглянуть на самку дельфина
в Океаническом институте, которая отказывается есть, хотя никакой
причины обнаружить не удается. Я тоже попробовала ее покормить, но она
отказалась есть, и рыбешки опустились на дно. Несъеден-ную рыбу полагается
убирать из бассейна немедленно, так как она быстро портится, и дельфин,
который позднее почувствует голод и съест ее, может заболеть. Обычно мы
подбирали несъеденную рыбу сачком, но стояла жара, а на мне был купальный
костюм, и я нырнула за ней сама. Нырнула -
и сразу ослепла. В этом бассейне вода автоматически хлорировалась для
того, чтобы уменьшить рост микроскопических водорослей по стенкам. Кто-то
увеличил подачу хлора, и хотя запах его не чувство-вался, вода была
настолько им насыщена, что я не только сразу же крепко зажмурила глаза, но и
не смогла их открыть, даже когда выбралась из бассейна. Я на ощупь
пробралась в душевую и долго промывала глаза, испытывая глубочайшее
сочувствие к бедному животному, которое несколько дней жило в растворе
хлора, до того крепком, что в нем можно было бы отбеливать белье.
Еще одним источником раздражения стала форма. Одно время в Театре
Океанической Науки мы все ходили в белых лабораторных халатах, чтобы
создавать соответствующее впечатление. Халаты присылала прачечная.
Дрессировщики, разумеется, бывают всяких размеров, но прачечная с этим
не слишком считалась, и зрители порой любовались миниатюрной Дотги в
огромном, доходящем
ей почти до пят халате с кое-как подвернутыми рукавами, а порой и того
хуже - широкоплечим Крисом с руками, обнаженными по локоть, и открытыми
коленями. Когда мы перешли на собственную форму из красивых легких тканей,
неприятности с размерами остались позади, но мне так и не уда-лось придумать
форму, которая не вызывала бы по меньшей мере у пятидесяти процентов
сотруд-ников глубочайшего отвращения и в которой они не чувствовали бы себя
по-дурацки.
Нам всегда нужно было что-то сооружать или чинить - реквизит, ящики для
рыбных ведер, лебедки, приставные лестницы, временные перегородки в
бассейнах. Бюджет Парка оставался очень жестким, и починки чаще всего велись
в стиле "прихватить проволочкой, подклеить жевательной резинкой", что было
хотя бы понятно, а потому не приводило в такое уж бешенство. Но если к этому
добавлялась чистая халатность, терпеть не было никакой возможности. Как-то
раз я сверхсрочно заказала пере-городку для длинного бассейна в
дрессировочном отделе, чтобы разделить двух стено - с одним
из них собирался работать приезжий ученый, а времени у него было в
обрез. Два дня спустя (рекордная быстрота!) перегородку с гордостью
водворили на место, но кто-то неправильно измерил глубину бассейна, и между
ней и дном остался просвет в 45 сантиметров. Стено в восторге от новой
забавы шмыгали под ней взад и вперед совершенно свободно и с упоением.
В другой раз мы заказали очень дорогие ворота для загона в Бухте
Китобойца за "Эссексом". Нам требовалось по временам отделять косаток от
вертунов, что облегчало их дрессировку. В тот день, когда ворота были
установлены, мы ликовали - до тех пор, пока бассейн вновь не наполнили водой
и не выяснилось, что вода поднялась выше верхнего края ворот более чем
на полметра. Все живот-ные - не только вертуны, но и косатки! - принялись
развлекаться, на полной скорости проскакивая туда и сюда над своими новыми
игрушками.
Но и сами дельфины в поисках развлечений часто причиняли нам множество
хлопот. Как-то летом
в бассейнах дрессировочного отдела появилась мода (по-моему, ее ввел
Кеики) ложиться брюхом поперек стенки и проверять, насколько ты сможешь
перегнуться, не вывалившись наружу. На бортике бассейна балансировало таким
образом по нескольку животных зараз, а иногда кто-нибудь действи-тельно
вываливался. Особого вреда это им не причиняло - ну, царапали немного кожу о
гравий, - но ведь мы-то должны были бросать все, бежать к очередному балбесу
и водворять его в воду. Опять-таки ничего особенного, если животное было
невелико, но, если дело шло о двухсоткилограммовой взрослой афалине, для
этой операции требовалось найти четырех сильных мужчин, а когда ее
прихо-дилось повторять снова и снова, спасатели начинали ворчать. Кроме
того, мы боялись, что это может случиться, когда рядом никого не будет или
ночью, и животное обсохнет, перегреется и погибнет.
Мы вопили во весь голос, подбегали к дельфинам и сталкивали их в воду,
едва они начинали балан-сировать, но, по-моему, для них это только делало и
без того веселую игру даже более веселой.
К счастью, она им в конце концов надоела.
Еще больше хлопот причиняла нам милая привычка дельфинов забавы ради
ломать дверцы и пере-городки. Особенно отличался в этом Амико, самец
атлантической афалины, содержавшийся в бас-сейне Института: если ему только
удавалось добраться до дверцы, ни о какой изоляции ни его самого, ни любого
другого дельфина и думать было нечего. Макуа в Театре Океанической Науки,
отделенный от своей соседки Малии перегородкой из проволочной сетки, вновь и
вновь прорывался к ней, всовы-вая мощный хвостовой плавник между рамой
перегородки и бетонной стенкой бассейна, а затем нажимая с такой силой, что
выдирал костыли, прикреплявшие перегородку к стенке. А ведь Малия ему даже
не нравилась! В конце концов нам пришлось зажать край перегородки между
бетонными блоками.
Чуть ли не самым озорным животным из всех, какие у нас пребывали, был
детеныш малой косатки, малыш-самец по кличке Ола, которого поймали в
двухлетнем возрасте, когда в длину он не достигал
и двух с половиной метров. Ола стал актером Театра Океанической Науки.
Работал он очень надеж-но, а его эхолокационное щелканье оказалось
поразительно громким - оно было слышно сквозь стекло даже без усилителей.
Однако он любил поразвлечься и как-то полностью сорвал представ-ление,
отодвинув нас всех на задний план игрой, которую придумал сам. Он находился
во вспомога-тельном бассейне позади демонстрационного, в котором перед
публикой работал Кеики. На край бассейна рядом с Олой опустилась олуша, без
сомнения рассчитывавшая утащить рыбу из оставлен-ного без присмотра ведра.
Ола высунул голову и почти боднул птицу. Вспугнуть олушу - задача
не из легких; она даже не шелохнулась. Тогда Ола ринулся на нее,
разевая рот. Конечно, он был еще малышом, но тем не менее олуша вполне
уместилась бы в его зубастой пасти.
Птица бросила на Олу брюзгливо скучающий взгляд и не пошевелилась. Я
говорила о Кеики,
но посматривала на Олу, и тут в моей лекции начались перебои. Атака с
разинутой пастью привлекла внимание и большинства зрителей. Теперь Ола
замахнулся на птицу хвостом. Никакого впечатления. Он помчался по кругу,
поднимая волны, которые окатывали лапы невозмутимой птицы. Никакого
впечатления. Наконец Ола нырнул, набрал в рот литров двадцать воды и обдал
олушу веером пропущенных сквозь зубы струй. Это было уже слишком. Олуша
шумно захлопала крыльями, взлетела и, покачивая головой, отправилась
восвояси. Дрессировщик, я и все зрители задыхались
от хохота, и не было никакой возможности вернуться к тому
священнодействию, которого требовало законное представление.
Ола был совсем не глуп. Одним из показателей ума животного принято
считать способность
к сотрудничеству. Ола дал тому очень милое доказательство. Любимым
приятелем Олы был Кеики, одно время живший в соседнем вспомогательном
бассейне. Кеики завел манеру по ночам перепры-гивать к Оле, и на следующее
утро мы тратили много времени и сил, чтобы разлучить их перед
началом представления. Мы пробовали нарастить перегородку, но Кеики все
равно через нее пере-прыгивал. В конце концов Эрни Берригтер соорудил
надежное препятствие, положив над перегород-кой широкую доску, которая
нависала над бассейном Кеики и отбивала у него охоту прыгать.
Несколько дней все было в порядке, а затем в одно прекрасное утро
Ингрид обнаружила, что конец доски сброшен в воду, а Кеики гостит у Олы.
Доска была шириной более полуметра, длиной около четырех метров и очень
тяжелая. Свалиться сама она не могла, и мы решили, что какой-нибудь
мягкосердечный дрессировщик или техник отодвинул доску, чтобы друзья могли
встретиться.
Сентиментальность персонала нередко брала верх над строжайшими
запретами.
Но как бы то ни было, на следующее утро доска вновь очутилась одним
концом в воде. Когда это начало случаться не только по ночам, но и в
перерывах между представлениями, Ингрид решила пожертвовать свободным часом,
чтобы обнаружить виновника. Едва зрители ушли из Театра Океани-ческой Науки,
она спряталась за столбом и начала наблюдать.
Ола не был прыгуном, но силы у него хватало: упершись хвостом в дно и
подсунув нос под доску,
он сдвигал ее с перегородки так, чтобы Кеики мог к нему прыгнуть.
Ингрид видела все это своими глазами. С этих пор мы начали привинчивать
доску, но после заключительного представления пускали Олу в демонстрационный
бассейн поиграть с Кеики. Самым интересным, на наш взгляд, в происшед-шем
было следующее: животные прекрасно знали, что нарушают правила, и
проделывали все украд-кой, когда рядом не было людей.
Дельфиньи игры часто становились для нас помехой. Дельфинья
агрессивность была больше чем помеха. Вопреки бытующим мифам, дельфины
вполне способны сердиться и на людей, и друг
на друга. Они могут очень сильно ударить или ткнуть пловца в воде.
Обычно рассерженный дельфин, прежде чем перейти в нападение, предупреждает о
своем намерении. Афалины, и атлантические
и тихоокеанские, щелкают зубами и испускают отрывистые лающие звуки.
Раздраженные вертуны производят "звуковую атаку" на пловца, проносясь мимо с
особенно громким эхолокационным щелканьем, которое под водой не только
слышишь, но и словно ощущаешь всем телом. Ренди Льюис говорила, что
впечатление такое, будто тебя пронизывают пунктиры. Если пловец тут же не
вылезал из воды, животное, проплывая мимо в следующий раз, могло нанести
удар спинным плавником или хвостом. Однажды, когда я пренебрегла звуковым
предупреждением Акамаи, самого возбудимого
и ревнивого из вертунов, я поплатилась за это огромным синяком на
плече.
Малые косатки, угрожая, мчатся прямо на пловца и внезапно без видимого
замедления останавли-ваются в пятнадцати сантиметрах от его солнечного
сплетения. Никто ни разу не задержался в воде, чтобы посмотреть, что
последует за этой демонстрацией. Стено и афалины также могут нацелить удар в
солнечное сплетение. А перегнуться пополам в воде, ловя ртом воздух, - это
уже рискованно. После двух-трех таких случаев сотрудники дрессировочного
отдела единогласно постановили
не ...
