Карен Прайор. Несущие ветер
страница №6
...него требовалось, авот зубчик поощрительного свистка -
не точно над первым, а немного дальше. Ленту протащило на сантиметр с
лишним, то есть животное получило поощрение заметно позже своего действия.
Зубчики образовывали определенные системы, их повторяющиеся группы
указывали, что незаметно для нас у животного выработалась поведенческая цепь
и оно дает три ответные реакции подряд независимо от того, какие команды или
другие реакции вторгаются между ними! Поразительно!
К этому времени моя первая кобылка-пони и ее жеребенок превратились в
табун из десяти с лишним голов, совладельцем которого был мой свекор. Пасся
табун на соседнем острове Мауи. Каждый год мы привозили двухлеток в Гонолулу
для объездки и продажи. (В те сверхзанятые годы я для
отдыха на час-другой бросала дрессировку дельфинов, собирала компанию
ребят и затевала с ними игру в обучение пони. Не понимаю, откуда у меня
брались силы!)
Я решила, что будет интересно использовать фактограф во время выездки
уэльского пони.
Мы с Полем отправились в соседнюю конюшню, где я держала молоденькую
кобылку, которую совсем недавно привезли с Мауи. Она была кроткой, ручной,
но совершенно ничего не умела. Даже не шла, когда ее пытались вести за
уздечку, к которой она, правда, уже привыкла. Сдвинуть ее с места можно было
только силой.
Набив карманы зерном, я начала учить кобылку тому, что ей следует идти,
когда я дергаю за уздечку
и говорю "но!", и останавливаться, когда я натягиваю уздечку и говорю
"тпру!";
а кроме того, пятиться, поворачивать направо и налево и по моей команде
ускорять аллюр. Поль пометил кнопки соответствующим образом и принялся
тыкать в них, записывая мои голосовые сигналы и поощрения ("умница" - и тут
же горсть зерна). Дрессировка продвигалась в полном соответствии с моим
прежним опытом: я очень много дергала и тянула уздечку и добивалась
некоторого прогресса.
Потом мы устроились в моем кабинете в Парке и погрузились в изучение
бумажной ленты. Эврика! Сразу стало ясно, что я постоянно запаздывала с
голосовым поощрением - иногда почти на секунду. Я часто хвалила кобылку,
когда она, сделав два-три шага, уже снова стояла. Кроме того, она много раз
реагировала правильно, но так кратко, что я этого не замечала, а иногда я
сама сбивала
ее с толку, давая одновременно два задания, например, пойти вперед и
повернуть вправо.
На следующий день мы снова занялись кобылкой, и я строго следила за
собой, чтобы не допускать опаздываний, чтобы отрабатывать только один
элемент за раз, а не нагромождать их друг на друга,
и быть внимательнее к ее нерешительным и кратким попыткам сделать то,
что от нее требовалось.
И вот всего через четверть часа моя кобылка энергично шагала рядом со
мной на провисшем поводе, который уже не требовалось ни дергать, ни
натягивать, - и не только шагала, но и бежала,
и останавливалась, и пятилась по словесной команде. Лошади не склонны к
догадкам и в отличие
от дельфинов не связывают поощрение с поведенческим элементом, если оно
запаздывает хотя бы на полсекунды, но зато при соблюдении всех условий
обучаются со сказочной, поистине автоматической быстротой.
Профессиональный объездчик наблюдал за нами, опираясь на ограду, и
посмеивался, потому что
я подкармливала лошадь - непростительный грех всех любителей. Когда я
кончила, он спросил, давно ли я работаю с кобылкой.
- Два дня, - сказала я. - Четверть часа вчера и четверть часа сегодня.
Он сплюнул и презрительно отвернулся в твердом убеждении, что я его
обманываю.
Фактограф нам скоро пришлось вернуть в лабораторию, а тысячу долларов
на собственный мне
из нашего бюджета выкроить так и не удалось, но я убеждена, что в
идеале каждый дрессировщик всегда должен работать с таким прибором и с
опытным помощником, который нажимал бы кнопки.
Это обеспечило бы не только большую экономию времени, но и получение
ценнейшей информации.
Другой объездчик, Эл Рейнеллс, давний и близкий друг, научил меня
приему, который оказался крайне полезным в работе с дельфинами. Как-то он
рассказал мне о "быстрой объездке" - цыганском или индейском способе, с
помощью которого можно буквально за несколько минут превратить дикую лошадь
в ручную. Я наотрез отказалась поверить и переменила мнение только после
того, как мне наглядно продемонстрировали этот способ - сначала сам Эл, а
потом гавайский объездчик Томми Кэмпос.
Делается это так. Объездчик помещает дикую лошадь в небольшой загон,
метров семь на семь, где только-только хватает места, чтобы отстраниться от
копыт. Объездчик становится в центре и пугает лошадь сзади, либо щелкая
бичом у нее за крупом, либо подгоняя ее веревкой. Испуганная лошадь бежит
вдоль ограды по кругу, но деваться ей некуда, а объездчик в центре
продолжает пугать
ее сзади, так что она бежит все быстрее.
Рано или поздно лошадь в панике изменит направление и при повороте к
центру на мгновение окажется прямо против объездчика, который тотчас
опускает руки и отступает, переставая ее пугать. Через десять-пятнадцать
минут лошадь "обнаруживает", что преследование ей не грозит, лишь когда она
находится рядом с человеком. Под конец она уже кладет голову на плечо
объездчика и следует
за ним, как собака, чувствуя себя в безопасности только в
непосредственной близости от него.
Работа эта не для любителей. Необходимо твердо знать, что и когда может
сделать лошадь, а самому реагировать с молниеносной быстротой.
И смотреть на это с непривычки жутко, потому что лошадь вначале
буквально бесится от ужаса.
Тем не менее, когда приходится иметь дело со взрослой лошадью, которую
не приручили еще жеребенком, и когда у тебя нет недель или даже месяцев,
необходимых для того, чтобы мало-помалу дать ей освоиться с тем, что от нее
требуют, такой способ оказывается очень эффективным
и полезным.
Я решила попробовать "быструю объездку" в работе с дельфином. У нас
появился новый самец афалины, который никак не становился ручным. Он избегал
любых контактов с людьми, и его пугливость причиняла много хлопот, когда его
надо было лечить или переводить в другой бассейн.
Как-то утром я поместила его в самый маленький круглый бассейн и
спустила воду, так что глубина
не превышала метра - на такой глубине двигаться было легко и мне, и
дельфину. Затем я взяла полотенце и встала в центре бассейна. Дельфин
встревожился и принялся описывать круги вдоль стенки. Я гнала его, хлопая
позади него полотенцем. В панике он кружил все быстрее и быстрее,
а потом начал поворачивать и кидаться напрямик через бассейн. Каждый
раз, когда он двигался
на меня, я мгновенно подхватывала полотенце и отступала. А когда он
проплывал мимо, я возвращалась на прежнее место и снова хлопала полотенцем
позади него.
Сначала казалось, что ничего не меняется. В отличие от лошадей, которых
гоняли при мне таким способом, дельфин не замедлял своего движения. Но
внезапно он резко повернул ко мне, я опустила
полотенце и отступила, а он лег на бок и кротко вплыл в мои объятия.
С этой минуты он стал совсем ручным. Его можно было хватать, гладить,
обнимать, с ним можно было плавать. Как и лошадь, он связал с человеком не
грозившую ему опасность, а ощущение безопасности. Он даже не начал бояться
полотенец, что меня несколько удивило. Он был "объезжен" раз и навсегда без
какого-либо ущерба для его природной живости и энергии. Этот прием оказался
очень полезным и, по правде говоря, довольно легким, потому что для
дрессировщика много безопаснее гонять дельфина, чем лошадь.
В 1965 году мы с Дэвидом начали устраивать еженедельные занятия для тех
наших сотрудников, которые хотели повысить свою квалификацию. Я рассказывала
о каком-нибудь аспекте оперантного научения, например о том, почему
варьируемый режим поощрения оказывается более действенным, чем постоянный; а
Дэвид говорил о той или иной стороне искусства дрессировки, например как
выбрать из нескольких животных наиболее многообещающее. Однако самой
плодотворной формой занятий была "игра в дрессировку", которую рекомендовал
мне заезжий психолог.
Кто-нибудь уходил из комнаты, а оставшиеся выбирали, кто из них будет
дрессировщиком,
и намечали простенькое действие вроде "Напишите свою фамилию на доске",
или "Поставьте ногу на стул", или "Попляшите и спойте".
Затем "дрессируемый", иначе говоря, "подопытное животное", возвращался,
и "дрессировщик"
с помощью свистка начинал отрабатывать требуемый элемент поведения.
Говорить что-либо воспрещалось. Дрессируемый предварительно получал
инструкцию расхаживать по комнате как ему вздумается и возвращаться к
исходному месту после поощрительного свистка. На первых порах
мы при каждом свистке поощряли дрессируемого конфетой или сигаретой, но
вскоре убедились,
что одобрение товарищей и звук свистка служат достаточным поощрением.
Такая "дрессировка" была быстрым и дешевым способом, с помощью которого
новичок со свистком овладевал принципами настоящей дрессировки без того,
чтобы какой-нибудь бедолага дельфин мучился из-за непоследовательности
своего дрессировщика. Это был ускоренный урок логического мышления. "Обучая"
человека, дрессировщик уже не мог внушать себе: "Животному это вообще
не по силам", или "Животное злится на меня", или "Животное нарочно меня
не слушается", или "Исключительно глупое животное". Если такому новичку не
удавалось добиться, чтобы "дрессируемый" человек замахал руками, как птица
крыльями, винить он мог только собственное неумение.
Стоны разочарования, которые издавали другие дрессировщики, когда
новичок упускал напрашивающуюся возможность закрепления, служили неплохими
подсказками. А также одобрительный шепот и смех, когда новичок
демонстрировал удачный ход. Если "дрессировщик" поднимал свои
интеллектуальные лапки и объявлял, что задание невыполнимо потому-то,
потому-то и потому-то, мы давали то же задание кому-нибудь еще. Если
требовалось добиться выполнения даже в ущерб самолюбию новичка, свисток
брали Дэвид, Ингрид или я и отрабатывали этот поведенческий элемент с
помощью десятка точных поощрений.
Если же новый дрессировщик выходил из испытания с честью, то
одобрительные возгласы, раздававшиеся, когда дрессируемый наконец выполнял
заданное действие, служили отличным поощрением и для него и для
дрессируемого. Радость быстрого успеха на занятиях поддерживала бодрость
духа дрессировщика и во время формирования поведения животных - процесса
заметно более медленного.
Мы могли использовать "игру в дрессировку", чтобы проиллюстрировать
любой аспект оперантного научения, например сознательную выработку
инерционного поведения, или режим долгодействующего поощрения (как-то мы
заставили дрессируемого зажигать и гасить свет
по двадцать раз на каждый свисток), или приведение поведения под
стимульный контроль.
Роль дрессируемого тоже была очень интересна: она позволяла на
собственном опыте понять, какую растерянность должны иногда испытывать
дельфины. Мы узнали, что животное и даже человек вполне могут совершить
нужное действие, абсолютно не понимая, что, собственно, от них требуется.
Например, можно добиться, чтобы дрессируемый ходил по комнате, заложив руки
за спину и сжав кулаки; он проделает это несколько раз совершенно правильно,
а затем удивится, что сеанс окончен, поскольку он еще не осознал, какой,
собственно элемент в его поведении закреплялся.
Как-то раз, отрабатывая стимульный контроль, мы добились, чтобы
дрессируемый хлопал в ладоши каждый раз, когда кто-нибудь из девушек в
глубине комнаты дул в игрушечную трубу. В конце концов мы все решили, что
поведенческий элемент уже привязан к сигналу и гасится без него (на периоды
до тридцати секунд - а это очень долгое время, когда стоишь в комнате,
полной людей, и ничего
не делаешь). Однако, когда мы кончили сеанс, оказалось, что наш
дрессируемый не имел
ни малейшего представления ни о том, что он реагировал на сигнал, ни о
том, какой это был сигнал. Он попросту не "замечал" гудения трубы. Только
подумать!
Выбор поведенческого элемента уже сам по себе оказывался интересной
задачей. То, что входило
в систему общепринятого поведения, формировалось довольно легко. Всегда
можно было добиться, чтобы дрессируемый писал на доске, сначала поощряя
движения к нужной стене, затем поощряя движения руки в направлении мела и
т.д. Но то, что не укладывалось в рамки общепринятого, например задание
встать на стол, требовало значительно большего времени. Дэвид проявлял
необыкновенную изобретательность, преодолевая внутренние запреты
дрессируемых. Когда
он в процессе формирования того или иного элемента поведения менял
тактику, для нас всех это было наглядной демонстрацией искусства дрессировки
в отличие от строго научного подхода к ней. Например, когда отрабатывалось
влезание на стол, а дрессируемый только опирался на его крышку, но не мог
принудить себя залезть на него с ногами, Дэвид вышел из затруднения,
заставив его пройти за стол, а потом пятиться прямо к корзине для бумаг, так
что он споткнулся о нее и невольно сел
на стол - тем самым внутренний запрет был разрушен.
Интересно было и выяснять, кто подходит к роли дрессируемого животного,
а кто не очень. Интеллект, по крайней мере интроспективный) натренированный
в обобщениях, в этом случае плохой помощник. Мыслящий человек склонен
останавливаться и думать, пытаясь отгадать, чего добивается дрессировщик, а
это только пустая трата времени: ведь, пока он стоит неподвижно,
дрессировщику просто нечего закреплять и поощрять. Самолюбивые люди иногда
начинали злиться, особенно когда, не сомневаясь, что угадали правильно, они
поступали в соответствии со своей догадкой - и не вознаграждались свистком!
(Дельфины в подобной ситуации тоже злятся. Дрессируемый человек хмурится и
ворчит себе под нос, а дельфин устраивает грандиозное "плюханье" и окатывает
дрессировщика с головы до ног.)
Лучше всего роль дрессируемого удается общительным покладистым людям,
которые не боятся попасть в смешное положение. Однажды, когда мне пришлось
участвовать в телевизионной передаче, я решила, что ведущий мог бы стать
прекрасным объектом для такого опыта, и предложила на его примере
продемонстрировать принципы дрессировки дельфинов. Я написала на листке,
чего намерена от него добиться, показала листок зрителям, а затем попросила
ведущего походить у стола и с помощью свистка быстро добилась, чтобы он снял
клипсы с моей соседки и надел их на себя. Ведущий был живым по натуре
человеком, держался раскованно, и его "дрессировка" заняла около двух минут.
Дэвид, как все прирожденные дрессировщики, при виде подходящего объекта
дрессировки сразу загорался. Однажды во время "игры в дрессировку" я
предложила роль подопытного животного Леуа Келеколио, нашей новой и
совершенно очаровательной "гавайской девушке". Она была очень тихой и
сдержанной, и я подумала, что это поможет ей расслабиться и почувствовать
себя более уверенно. Свисток взял кто-то из младших дрессировщиков.
Леуа вошла в комнату, начала прохаживаться и уже получила два-три
свистка, как вдруг Дэвид воскликнул: "Вот это дельфин! Прелесть как
работает! Дайте-ка мне свисток!", - и довел "дрессировку" до конца сам
просто ради удовольствия сформировать поведенческий элемент
у восприимчивого объекта.
Именно во время "игры в дрессировку" я впервые четко осознала разницу
между тем, что знает специалист по оперантному научению, и тем, что знает
профессиональный дрессировщик, - между наукой о дрессировки и искусством
дрессировки. Мы назвали это "дрессировкой по-каренски"
и "дрессировкой по-дэвидовски" и иногда в качестве упражнения писали на
доске, что к чему относится. Приемы вроде приучения к свистку, тайм-аутов и
лимита времени помещались в первый столбец, а во втором перечислялось
что-нибудь вроде "Знать, когда остановиться", "Придумывание приемов
формирования" и "Выбор хорошего объекта".
Я поняла, что существуют два больших лагеря дрессировщиков: психологи с
их изящными, почти математическими правилами дрессировки, которые, правда,
почти не затрагивают "дрессировки
по-дэвидовски", то есть озарений, интуитивного умения предугадать
реакцию животного, выбора точного момента; и профессиональные
дрессировщики-практики с большим личным опытом, но
с инерционным поведением людей, не способных в своих приемах
формирования поведения
отделить полезное от чистой традиции и склонных слишком многое
объяснять только индивидуальными свойствами животных и магнетической
личностью дрессировщика. Два больших лагеря, наглухо изолированных друг от
друга.
Мы в Парке соприкасались и с тем и с другим лагерем: инструкции Рона и
расспросы приезжающих
к нам ученых о тонкостях теории научения обеспечивали научную основу, а
конкретные проблемы, порождаемые необходимостью проводить ежедневно десять
представлений с дрессированными животными, непрерывно варьируя эти
представления, роднили нас с лагерем практиков.
Где-то в пограничной зоне между этими двумя лагерями еще ждут своего
открытия новые истины
и более глубокое понимание прежних. Мне казалось, что я особенно ясно
ощущаю эти истины - или, во всяком случае, вопросы, которые могут натолкнуть
на их открытие, - когда мы занимались "игрой в дрессировку". Что такое
"сообразительность"? Что такое "тупость"? Почему ты влюбишь" это животное, а
не то? И почему, почему животное любит дрессировщика? В какой момент и
почему искусственная система общения, строящаяся на оперантном научении,
начинает сменяться
подлинным общением, тем чувством, которое дрессировщики называют
"контактом"? Замечательное чувство, которое возникает, когда дрессировщик
словно бы понимает животное изнутри, а животное начинает реагировать на
голос и эмоции дрессировщика. С лошадьми и собаками это для нас
как бы само собой разумеется, но с более чуждыми нам дельфинами такую
близость надо заслужить. Какое волнующее, почти жуткое чувство возникает,
когда животное вдруг превращает систему дрессировки в средство общения с
вами!
Люди любят расспрашивать дрессировщиков дельфинов про "общение" с ними.
Я обычно отмахиваюсь от этого вопроса, отвечая, что мне для общения вполне
достаточно свистка и ведра
с рыбой. За многие годы наблюдений я не обнаружила ни малейших
признаков того, что у дельфинов есть свой абстрактный язык, что они не
просто милые и очень смышленые животные. Однако благодаря дрессировке мы
вступали с нашими животными в двустороннее общение, хотя точнее было бы
сказать, что мы приобщались друг к другу.
Помню, как мы с Дэвидом однажды шли мимо Театра Океанической Науки,
когда там заканчивалось представление. С дорожки нам была видна поднятая
площадка с младшим дрессировщиком, как раз подававшим Макуа сигнал для
прыжка в высоту. Нам был виден и Макуа, который лениво поглядывал из воды на
дрессировщика то одним глазом, то другим, словно понятия не имел ни о каких
прыжках. Дэвид с дорожки в пятнадцати метрах от бассейна сердито крикнул:
"Макуа!". Дельфин растерянно взглянул сквозь стеклянную стенку в нашем
направлении, нырнул, разогнался и прыгнул на шесть метров вверх к протянутой
руке дрессировщика. Мы никогда не прибегали к наказаниям или угрозам: просто
Макуа хорошо знал Дэвида, знал, что Дэвид ждет от него дисциплинированности,
и, услышав голос Дэвида, выполнил команду младшего дрессировщика.
Психолог Рон Шустерман как-то рассказал мне про самку дельфина, которая
научилась делать серию правильных выборов, нажимая на одну из двух панелей и
получая за это рыбу из кормового аппарата. И вот однажды после двух-трех
правильных реакций она выдала длинную серию сплошь неверных выборов - и,
по-видимому, намеренно. Рон растерялся, но потом заглянул в кормовой аппарат
и обнаружил, что рыба в нем высохла и стала несъедобной.
Подопытное животное использовало экспериментальную ситуацию, чтобы
сообщить об этом факте.
И, как только рыбу заменили, вновь перестало ошибаться.
Я сама наблюдала, как дельфины "хулиганили", чтобы объяснить
дрессировщику, что им нужно.
Так, дельфин отказывался проплыть сквозь дверцу и разевал рот,
"говоря": "Эй, Ренди, прежде чем мы начнем работать, погляди сюда! У меня
между задними зубами застряла проволочка; вытащи
ее, пожалуйста!"
Точно так же мне довелось наблюдать, как животное, разрешая свои
недоумения, проверяло условия дрессировочного задания. После того, как мы
отработали двойной прыжок малых косаток в Бухте Китобойца, когда Макапуу и
Олело одновременно перелетали через веревку навстречу друг другу,
я занялась другими делами, и прыжок начал утрачивать четкость. Олело
стала запаздывать
на секунду-две: Макапуу уже ныряла, когда Олело только-только взлетала
в воздух. Дрессировщики попросили помощи. Прыжок был привязан к звуковому
сигналу, и я решила использовать это, чтобы исправить промахи Олело,
полагая, что придется потратить на это несколько дней, если не недель.
Между представлениями мы устроили короткий сеанс дрессировки. Дженни,
Дэвид, Диана
и я натянули веревку, девочки вывели косаток на исходную позицию. Я
включила сигнал.
Косатки поплыли к веревке. Макапуу прыгнула первой, и в тот момент,
когда она выскочила из воды,
я отключила сигнал, а ее дрессировщик свистнул. Тут прыгнула Олело.
Свисток молчал, и, когда косатки подплыли к "Эссексу", Макапуу получила
рыбу, а Олело осталась ни с чем.
Я снова включила сигнал. На этот раз Олело поторопилась. Впервые за
несколько дней она перенеслась через веревку одновременно с Макапуу. Обе они
в высшей точке прыжка услышали свисток, и обе получили много рыбы.
Ура! Я снова включила сигнал. Макапуу прыгнула первой. Я отключила
сигнал прежде, чем прыгнула Олело - с запозданием, не получив ни свистка, ни
рыбы.
Четвертая попытка. Я включила сигнал, и Олело проделала беспрецедентную
вещь: она проплыла
на сторону Макапуу и прыгнула одновременно с ней, но в том же
направлении, а не навстречу.
И снова осталась без рыбы.
Пятая попытка. Олело прыгнула со своей стороны почти - но не совсем -
одновременно с Макапуу. Она была в воздухе, когда я отключила сигнал, и ее
свисток раздался - но все же с легким запозданием. Чувствуя себя совершенно
бессердечной, я дала Макапуу ее обычное килограммовое вознаграждение, а
Олело - одну-единственую крохотную корюшку. Олело в буквальном смысле
вздрогнула от удивления и посмотрела мне прямо в глаза.
Шестая попытка. Раздался сигнал. Олело явно встрепенулась, прыгнула
синхронно с Макапуу, получила свисток и солидное вознаграждение, после чего
уже всегда прыгала безупречно. Таким образом, она применила к нам научный
метод, сознательно выясняя точную суть задания.
В результате примерно за десять минут работы она получила ответы на все
свои недоумения.
А это и есть общение.
Один из самых поэтических моментов общения через дрессировку, какие мне
довелось разделить
с животным, я испытала, работая с Малией, новой самкой морщинистозубого
дельфина, во время самого простого оперантного научения. Мимолетное событие,
исполненное такого значения, что я решила описать его в научной статье
(Ргуог К. Behavior and Learning in Whales and Porpoises. - Die
Naturwissenschaften, 60 (1973), 412-420).
Дрессировка закрепляла прыжок у морщинистозубого дельфина, и животное
работало охотно.
В процессе дрессировки животное испустило своеобразный звук, который
дрессировщик тоже вознаградил. Животное повторило этот звук несколько раз,
и, заинтересовавшись, дрессировщик перестал закреплять прыжок, а занялся
закреплением звука.
Это было ошибкой. Данное животное еще ни разу не оставалось без
поощрения за то, что оно научилось проделывать в ожидании вознаграждения.
После нескольких оставшихся без вознаграждения прыжков животное
рассердилось: оно отказалось подплыть к дрессировщику
за рыбой, отплыло в дальний конец бассейна и осталось там. Следующие
два дня оно отказывалось от корма. Обследование не выявило никаких симптомов
заболевания. На третий день оно само прыгнуло и взяло корм. Дрессировщик
поощрял последующие прыжки, а затем привел их под стимульный контроль и
связал с определенным движением руки. Животное усвоило этот новый критерий:
оно прыгало, когда рука поднималась, и выжидало, пока она оставалась
опущенной. В один из периодов ожидания оно вновь издало тот же своеобразный
звук. Дрессировщик немедленно вознаградил его за звук, а затем поднял руку и
вознаградил за последовавший прыжок. Возможно, такая цепь событий позволила
дельфину разобраться в правилах, определяющих, когда прыжки будут
вознаграждаться вне связи с вознаграждаемым звуком. Животное подплыло к
дрессировщику,
несколько раз погладило его руку грудным плавником (ласка, обычная
между дельфинами, но крайне редко проявляемая по отношению к человеку) и в
течение следующих десяти минут не только демонстрировало правильную реакцию
на сигнал "прыгай", но и в определенной степени усвоило реакцию на команду
"издай звук", подаваемую другим жестом руки (там же).
Малия, прелесть Малия, пойманная совсем недавно, еще не освоившаяся с
неволей, еще такая робкая, использовала жест дельфинов, чтобы сообщить мне
примерно следующее:
"Ну ничего, глупышка! Теперь я поняла, чего ты добиваешься, и я на тебя
больше не сержусь".
У меня не было способа сообщить ей, что почувствовала я. А
почувствовала я, что вот-вот расплачусь.6. Птичьи мозги и вредные выдры
На территории парка "Жизнь моря" сохранились развалины гавайских
хижин. И мы воссоздали старинную деревню среди деревьев, которые оставили
посреди Парка. Получилось что-то вроде маленького музея под открытым небом,
где мы выставили взятую взаймы коллекцию старинных
гавайских изделий. Но ему не хватало жизни, и было решено водворить
туда кое-каких животных
из тех, которые древние гавайцы привезли с собой на необитаемые тогда
острова: одну-двух собак, свиней и гавайских курочек. С древними
мореплавателями приплыла зайцем и дикая гавайская крыса, ставшая теперь
большой редкостью, но соблазнить идеей крысиного уголка в музее мне так
никого
и не удалось.
Во время поездки на соседний остров Молокаи я заметила под рыбачьей
хижиной типичную гавайскую собаку "пои" - бурого кособрюхого невзрачного
щенка с облезлым хвостиком. Уплатив бешеную цену в пять долларов, мы
приобрели щенка на роль нашей официальной собаки и нарекли его К.К.Каумануа
в честь мифического гавайского государственного мужа. К сожалению, после
курса глистогонных средств окруженный нежными заботами К.К. вырос в
красавца-пса с огненно-рыжей шерстью, благородной осанкой и пушистым
хвостом, полностью утратив сходство с обычными гавайскими дворняжками, но
тем не менее свою задачу он выполнял.
Затем мы достали в зоопарке Гонолулу двух очаровательных поросят черной
дикой свиньи
и раздобыли несколько настоящих диких курочек, которые еще обитают на
воле в лесах Кауаи.
Едва мы обзавелись всей этой живностью, как дрессировщики начали точить
на нее зубы. Пес быстро научился плавать в пироге по Бухте Китобойца и
исполнять несколько номеров,
например, он привязывал причалившую к островку пирогу, несколько раз
обежав с веревкой вокруг кола. Но, боюсь, впечатление на зрителей пес
производил только в тот момент, когда вслед
за дельфинами получал рыбешку и съедал ее с видимым удовольствием. До
сих пор не понимаю, почему это их так изумляло. Собаки любят рыбу и не
обращают внимания на плавники и кости. Однако зрители всякий раз ахали.
Миниатюрные курочки были очень милы, хотя и капризны, и мы задумали
устроить с ними
и поросятами небольшое дополнительное представление в Гавайской
Деревне. Мы потратили немало сил и денег на установку громкоговорителей, на
создание рассказа о былой жизни гавайцев
и на заманивание публики в Деревню по дороге от одного
демонстрационного бассейна к другому.
В зрелищном отношении мы потерпели полный провал: кого могли увлечь
куры и свиньи после дельфинов и косаток? Но вот сама дрессировка оказалась
очень интересной.
Вэла Уолворк и Нэнси Ким, две наши замечательные "гавайские девушки",
начали работать
с курочками. Вэла обучила четырех петушков рассаживаться по веткам в
Гавайской Деревне.
Затем она начинала звать их, и, услышав свою кличку, каждый петушок
прилетал и садился
на ее протянутую руку. Нэнси обучила двух курочек разбирать вместе с
ней цветки для гирлянд.
Она сажала их перед корзиной с пластмассовыми цветками - красными,
белыми и розовыми. Одна курочка быстро вытаскивала все красные цветки,
вторая отсортировывала белые, а розовые цветки оставались в корзине. Два
петушка научились кукарекать, когда на них указывали пальцем, а одна курочка
исполняла потешную хулу.
С поросятами пришлось повозиться. Свиньи слывут очень смышлеными, но мы
обнаружили, что их возможности сильно ограничены из-за их телосложения и
натуры. От свиньи, например, можно буквально за две-три минуты добиться,
чтобы она толкала что-то пятачком - это действие для свиней естественно. С
другой стороны, научить свинью носить поноску оказалось практически
невозможно: вероятно, свиньи просто не запрограммированы носить что-нибудь
во рту.
Кроме того, свиньи по-свински упрямы. Направлять бегущую перед вами
свинью хворостинкой
вы можете, но вот добиться, чтобы свинья шла рядом с вами на поводке,
удается лишь ценой огромного труда. В довершение всего
были вещи, которые наши свинки ценили даже больше пищевого поощрения,
например возможность поваляться в тенечке под разбрызгивателем. Если
дрессировщик выводил поросят из загона, чтобы продемонстрировать два-три
номера, а они замечали влажное прохладное местечко, на этом все
и кончалось.
И последней каплей было то, что свиньи растут. Мы оглянуться не успели,
как наши миленькие черные поросятки превратились в стокилограммовых боровов,
чистых и красивых, с точки зрения любителя свиней, но не вызывающих у
туристов ни малейшего желания запечатлеть их на пленке.
В конце концов мы отказались от идеи представления со свиньями и курами
и оставили их в качестве живых экспонатов Деревни.
В водах Гавайских островов водится свой тюлень - очень редкий гавайский
тюлень-монах. Всего
у нас на протяжении многих лет перебывало три таких тюленя, которых мы
содержали
в демонстрационном бассейне неподалеку от Бухты Китобойца. К неволе они
привыкают исключительно тяжело: мне известен только один случай, когда такой
тюлень прожил в зоопарке дольше нескольких месяцев. У нас с ними были
бесконечные хлопоты - язвы, голодовки, инфекционные заболевания, глисты. Но,
главное, как мне казалось, они прямо на глазах чахли от тоски.
В конце концов мы от них отказались и приобрели двух калифорнийских
обыкновенных тюленей, которые внешне очень похожи на тюленей-монахов и
смогут составить общество гавайскому тюленю-монаху, если мы все-таки рискнем
снова его купить.
Ухаживать за тюленями и кормить их было поручено Леуа Келеколио, и со
временем она отработала
с ними поразительное число поведенческих элементов для развлечения
зрителей - они надевали леи, танцевали буги-вуги, махали детям ластами и так
далее. Тюлени менее подвижны, чем морские львы: на суше они кое-как ползают,
точно ожившие мешки с картошкой, а в воде большую часть времени висят в
вертикальной позе, высунув головы, как глянцевитые буйки. Тем не менее они
оказались очень внимательными и сообразительными. Зрение и слух у них
прекрасные, и за Леуа они следили не отрываясь. Поэтому она получила
возможность, говоря языком ученых, "убирать стимул". Так, она обучила
тюленей "целоваться" носами, а затем привязала этот поведенческий элемент
к звуковому и зрительному сигналам, после чего произносила сигнальное
слово все тише, а рукой двигала все незаметнее до тех пор, пока тюлени не
начинали "целоваться",
едва она вставляла в свой рассказ слова "лунный свет" или складывала
кончики указательных пальцев. Зрители, как бы они ни напрягали глаза и уши,
не могли уловить такие сигналы. Цирковые дрессировщики часто пользуются
подобным приемом, например лев вдруг начинает реветь как будто без всякой
команды укротителя. И точно так же умелый наездник заставляет лошадь
выделывать буквально чудеса, а сам словно бы сохраняет полную неподвижность.
Твердое правило Парка использовать только представителей подлинно
гавайской фауны было нарушено, когда один калифорнийский торговец животными
написал мне, предлагая четырех пингвинов Гумбольдта по достаточно скромной
цене. Эти южноамериканские птицы обитают
в умеренной зоне, и я решила, что они, вероятно, приспособятся к
гавайскому климату без особых трудностей. Я убедила контору, что плавающие
под водой пингвины, несомненно, украсят программу Театра Океанической Науки
и что можно подготовить интересную лекцию, в которой будет сравниваться
эволюция пингвинов, превратившихся из наземных птиц в водоплавающих, с
эволюцией дельфинов, превратившихся из наземных животных в водных. Пингвины
прибыли, и мы устроили для них вольер на галерее Театра Океанической Науки.
На суше пингвины неуклюжи и выглядят нелепо самодовольными, но под
водой ими нельзя налюбоваться. Их туловище имеет идеально обтекаемую форму,
и, работая похожими на ласты крыльями, они носятся взад и вперед, точно
крохотные торпеды. Они отлично ныряют, на полной
скорости описывают крутые петли выскакивают на поверхность и пролетают
над ней, как миниатюрные дельфины. Мы дрессировали их по тому же методу, что
и вертунов, поощряя свистками, а затем бросая кусочек корма тому, кто
выполнил задание правильно.
Пингвины глупы, но они подвижны и жадны, а всякое животное, наделенное
этими свойствами, легко поддается дрессировке. Наша маленькая стая скоро
научилась взбираться по лестнице и скатываться в воду по желобу,
демонстрировать прыжок над водой и проплывать сквозь обруч, опущенный
на половину глубины бассейна. Собственно говоря, нырять сквозь обруч
научились два пингвина,
а два других научились делать вид, будто проплыли сквозь обруч, первыми
выскакивать на поверхность и захватывать рыбу честных тружеников.
Зрители прекрасно видели, что происходит, и эта уловка всегда вызывала
смех.
Кроме того, наши пингвины научились взбираться по пандусу к себе в
вольер, когда их выступление в бассейне заканчивалось. Но иногда, хотя у них
в вольере был свой водоем, им не хотелось покидать простор демонстрационного
бассейна, где было так удобно плавать и прихорашиваться.
В таких случаях мы пускали дельфина выгнать их из воды.
Никакой дрессировки для этого не потребовалось. Все дельфины Театра
Океанической Науки обожали гонять пингвинов и с первого же раза проделывали
это с восторгом. Пингвины гораздо маневреннее дельфинов и способны
увертываться от удара снизу, резко меняя направление, но они тупы. Рано или
поздно пингвин высовывался из воды, чтобы подышать, и тут же словно вовсе
забывал про дельфина, который тихонько подкрадывался к нему снизу и
подкидывал в воздух. Пингвины этого терпеть не могли, хотя такой удар не
причинял им ни малейшего вреда. Вскоре они уже всем скопом бросались к
трапу, стоило дрессировщику шагнуть к дверце вспомогательного бассейна.
К большому нашему удивлению примерно через год одна из самок отложила
яйцо, с помощью своего партнера высидела его и вырастила птенца. Так
случалось ежегодно, и в то время, когда писалась эта книга, стая состояла
уже из одиннадцати прекрасных артистов.
Затем я получила письмо из Куала-Лумпура в Малайзии от любителя
животных, который предлагал мне молодую ручную выдру. После успеха с
пингвинами контора уже не возражала против включения выдры в качестве
дополнительной иллюстрации к лекции о переходе животных с суши в воду. Выдра
прибыла на грузовом самолете в прекрасном настроении, а мы, не теряя
времени, выписали еще одну, чтобы она составила компанию первой.
Ну и жуткие животные! Сначала мы все в них влюбились, такие это были
прекрасные создания - глянцевитые, резвые и забавные. Выдры быстро научились
ходить на поводке. Шея у них такая крепкая и мускулистая, что они
выскальзывали из ошейника когда хотели, и пришлось надевать на них собачьи
шлейки, из которых им уже не удавалось высвободиться. Они не любили, чтобы
их ласкали, но зато с наслаждением терлись о людей, стараясь просушить
шерсть. Повести выдр погулять
по Парку, чтобы показать их публике, мог кто угодно из нас. Стоило
сесть, и выдры тотчас забирались к тебе на колени и начинали извиваться с
усердием, которое выглядело как выражение нежной
любви - но только выглядело.
Люди были для выдр всего лишь ходячими банными полотенцами.
Мы начали прикидывать; что они могли бы делать. У выдр очень ловкие
лапы, напоминающие маленькие руки, и они, например, способны повернуть
дверную ручку (в этом мы убедились на опыте). Они замечательно ныряют и
плавают и прекрасно смотрятся как в воде, так и на суше. Нам уже рисовались
десятки интересных подводных номеров: например, выдра упаковывает и
распаковывает корзинку с припасами для пикника или демонстрирует свой
вариант старинной ярмарочной игры
в скорлупки.
Однако использовать их в качестве артистов оказалось отнюдь не просто.
Во-первых, они как никто умели удирать на волю. Закон штата Гавайи обязывал
нас содержать их в клетке, но, как выяснилось, они были способны выбраться
из любой клетки, из любого здания, и единственным надежным местом заключения
для них служил только пустой бассейн с трехметровыми отвесными бетонными
стенами. Работая с ними в Театре Океанической Науки, мы каждую минуту могли
ожидать, что они выйдут
из повиновения и удерут через парапет. Они вовсе не жаждали навсегда
обрести свободу и охотно возвращались назад. Им просто нравилось поступать
по-своему и гулять где вздумается. "Лови выдру!" - этот клич раздавался чуть
ли не ежедневно, и ловля отнимала у всех массу времени.
Во-вторых, поведение выдр очень изменчиво. Они редко делают одно и то
же два раза подряд. Жизнь для выдры - это постоянные поиски новизны. За
выдрой очень интересно наблюдать, но подобное свойство мало подходит для
пяти выступлений по шесть дней в неделю или хотя бы для одного плодотворного
сеанса дрессировки.
Как-то за обедом я пожаловалась на это Уиллу Уисту и Лесли Сквайру. Я
пыталась заставить выдру стоять на ящике, объяснила я. Добиться, чтобы она
поняла, что от нее требуется, не составило
ни малейшего труда: едва я установила в загоне ящик, как выдра кинулась
к нему и забралась наверх. А затем быстро сообразила, что вскочить на ящик -
значит получить кусочек рыбы. Но! Едва она
в этом убедилась, как начала проверять варианты. "А хочешь, я лягу на
ящик? А что, если я поставлю на него только три лапы? А не повиснуть ли мне
с ящика головой вниз? Или встать на него
и заглядывать, что под ним? Ну, а если я поставлю на него передние лапы
и залаю?" В течение двадцати минут она предлатала мне десятки вариацийна
тему "Как можно использовать ящик", но категорически не желала просто стоять
на нем. Было
от чего прийти в бешенство, и выматывало это до чрезвычайности. Выдра
съедала свою рыбу, бежала назад к ящику, предлагала еще одну фантастическую
вариацию и выжидательно погладывала на меня (злоехидно, как казалось мне), а
я в очередной раз терялась, решая, отвечает ее поведение поставленной мной
задаче или нет.
Мои друзья-психологи наотрез отказались мне поверить - ни одно животное
так себя не ведет. Поощряя поведенческий элемент, мы увеличиваем шанс на то,
что животное повторит действие, которое оно совершало, когда получало
поощрение, а вовсе не толкаем его играть с нами в угадайку.
Тогда я повела их к бассейну, взяла там вторую выдру и попробовала
научить ее проплывать сквозь небольшой обруч. Я опустила обруч в воду. Выдра
проплыла сквозь него. Дважды. Я дала ей рыбу. Чудесно. Психологи
одобрительно закивали. После чего выдра, всякий раз поглядывая на меня
в ожидании поощрения, проделала следующее: вплыла в обруч и
остановилась - морда по одну сторону обруча, хвост по другую; проплыла
насквозь, ухватила обруч задней лапой и потащила
за собой; улеглась в обруче; укусила обруч; проплыла сквозь обруч
хвостом вперед!
- Видите? - сказала я. - Все выдры - прирожденные экспериментаторы.
- Поразительно, - пробормотал доктор Сквайр. - Я по четыре года
добиваюсь от моих аспирантов такой вот нешаблонности.
Да, это было поразительно. И доводило до исступления. Но еще хуже
оказалась непредсказуемость поведения выдр. Они выбирали себе врагов (вернее
было бы сказать - жертвы). Помощник дрессировщика, ни разу не подходивший к
выдрам, как-то сидел на краю их бассейна, свесив ноги,
и наблюдал за дрессировкой. Одна из выдр подпрыгнула и так
располосовала ему ногу, что его пришлось отправить в больницу. Неделю спустя
во время прогулки по Парку та же выдра увидела того же парня, бросилась к
нему и снова сильно укусила его за ту же пятку.
Дрессировщики в Театре Океанической Науки после одного-двух укусов
начали бояться выдр. Беспричинность таких ничем на спровоцированных
нападений, быстрота и сила выдр - все это наводило на мысль о довольно
жутких возможностях. И, нагибаясь к милой, теплой, лениво разва-
лившейся в воде выдре, чтобы надеть на нее шлейку, вдруг как-то остро
чувствуешь, что подставляешь ей ничем не защищенное горло...
Затем мы обнаружили, что влажный воздух и сырой бетон загона, который
мы построили выдрам
в Театре Океанической Науки, вредны для их шерсти. На их шкурах
появились проплешины. Голая кожа воспалялась. В довершение всего выдры
завели манеру визжать, требуя внимания к себе
во время представления с дельфинами и пингвинами. Визжали они очень
противно и так громко,
что заглушали лектора.
Будь у нас деньги, чтобы строить и перестраивать идеальный бассейн для
выдр, будь у нас больше терпения и умения, возможно, мы добились бы от этих
невыносимых, но красивых созданий настоящих чудес. Но денег у нас не было, а
терпение наше истощилось, и мы сдались. Выдры отправились в зоопарк
Гонолулу, где, по-видимому, зажили вполне счастливо.
Мне всегда нравилось возиться с дрессировкой самых неожиданных
животных. Я была бы очень рада, если бы у нас был аквариум для демонстрации
дрессированных рыб и беспозвоночных. Мне так и не удалось включить что-либо
подобное в общий план, но у себя в дрессировочном отделе
мы время от времени обзаводились аквариумами развлечения ради. Однажды
я за десять минут научила пятисантиметрового помацентра (рыбу-ласточку)
проплывать сквозь обруч. Крупного рака-отшельника я научила дергать за
веревочку и звонить в колокольчик, требуя ужина. У Дэвида Элисиза, виртуоза
дрессировки, маленький осьминог взбирался на ладонь и позволял вытащить себя
из воды, а кроме того, по команде переворачивался вверх тормашками и
выбрасывал струйку воды
из своего сифона в воздух, так что получался осьминожий фонтан.
Дрессировка низших животных открывает поистине безграничные зрелищные
возможности, и, насколько мне известно, ею нигде
не занимались, кроме одного аквариума в Японии. Черепахи, омары,
карпозубики - дрессировать можно буквально любую тварь при условии, что вы
найдете способ эффективного ее поощрения,
а также придумаете интересный номер, соответствующий ее возможностям.
Доктор Ларри Эймс, профессор Гавайского университета, сконструировал
крохотное приспособление, с помощью которого делил ежедневный рацион золотой
рыбки на восемь микроскопических частей. Он пользовался этим приспособлением
для экспериментов с выбором.
Золотые рыбки, насколько я с ними знакома, не слишком бойкие создания,
но рыбки Ларри буквально выпрыгивали из воды, торопясь добраться до своих
кнопок. Я прямо-таки упивалась этим зрелищем. Как говорят про цирковых
собак, рыбки Ларри "работали с душой".
Доктор Роджер Футс, известный специалист по обучению шимпанзе, как-то
признался мне, что его заветной мечтой было выяснить, нельзя ли
выдрессировать мясных мух кружить по команде слева направо и справа налево.
Отец оперантного научения Б.Ф.Скиннер клянется, что вечно будет жалеть об
одной неосуществленной своей мечте: научить двух голубей играть в настольный
теннис! Однако из всех профессорских достижений в дрессировке выше всего я
ставлю то, о котором мне поведал доктор Ричард Гернстайн из Гарварда: он в
минуты досуга выдрессировал морского гребешка, этого плебейского
родственника устрицы, хлопать створкой раковины ради пищевого поощрения.
Цепь гавайских островов не исчерпывается пятью крупнейшими, которыми
часто ограничиваются картографы, а включает еще множество островков,
островочков и рифов, протянувшихся от Гонолулу на запад, в сторону Мидуэя,
на три с лишним тысячи километров. Эти скалистые кусочки суши носят общее
название Подветренных островов, так как, когда дуют пассаты, они лежат под
ветром
от главных островов. Это приют значительной части эндемичной гавайской
фауны - морских
и наземных птиц, зеленых черепах, гавайских тюленей-монахов. Тэп
предполагал заселить один
из сооруженных в Парке водоемов представителями этих исконных
обитателей гавайских вод и суши. Он договорился с зоологом Джимом Келли,
бывшим военным летчиком, что тот устроит себе поездку на мидуэйскую
военно-морскую базу, а также на базу береговой охраны на близлежащем острове
Куре и вернется на их самолете с птицами, черепахами, а может быть, и
тюленями. Джим привез несколько черепах, двух тюленей-монахов и прекрасную
коллекцию птиц - темноспинных альбатросов, черно-белых красавцев размерами с
индейку, которые сводят с ума начальство мидуэйской базы своей привычкой
гнездиться на взлетных полосах; черноногих альбатросов
(я не понимаю, почему их называют черноногими - ведь у них и оперение
почти все черное), белых крачек и разных тропических птиц. Мы подрезали всем
им крылья, водворили за проволочную сетку вокруг Лагуны Подветренных
Островов, и посетители Парка могли любоваться,
как наши девушки несколько раз в день их кормят.
Весной Джим, получив от штата соответствующее разрешение, отправился в
одну из гнездовых колоний морских птиц на острове Оаху и добыл там несколько
красноногих олушей, красивых черно-белых птиц с голубыми клювами и
очаровательными розовыми лапками. Кроме того, он привез птенца олуши прямо в
гнезде, прихватив кого-то из его родителей в надежде, что мать (или отец)
будет выкармливать птенца и в Парке. Конечно, из этого ничего не получилось,
мы забрали птенца к себе
в дрессировочный отдел, дали ему кличку Ману ("птица") и начали сами
его выкармливать.
Ману был ужасно смешным: эдакий облепленный снегом баскетбольный мяч с
двумя черными глазками и острым клювом. Мало-помалу он оделся
темно-коричневым оперением годовалых олушей. Он был совсем ручным и очень
забавным. У нас не хватило духу обрезать ему крылья. Мы дали маховым перьям
вырасти нормально - пусть улетает!
Но он не улетел. Он остался. Как только он научился летать настолько
уверенно, что мог садиться
на снасти "Эссекса" (на это потребовалось около месяца), он завел
привычку болтаться где-нибудь рядом, выпрашивая рыбу у дрессировщиков во
время представления, и даже вносил в него свою лепту, к удовольствию
зрителей ловя на лету подброшенную в воздух рыбешку. Он прожил у нас
всю зиму.
Весной, когда в гнездовой колонии вновь вывелись птенцы, мы собрали
пятнадцать только что вылупившихся олушей и выкормили их сами. Всех наших
взрослых птиц мы отпустили - зачем показывать публике пусть и очень
интересных, но прикованных к земле пленников с подрезанными крыльями, когда
у нас есть вольно летающие птицы? Я не сомневаюсь, что альбатросы, едва
их маховые перья отросли, вернулись к себе на Мидуэй: три тысячи
километров - это для них
не расстояние. Олуши, пойманные взрослыми, вернулись на родное
гнездовье, а остальные несомненно, тоже разлетелись по родным гнездам. Новые
птенцы олушей выросли, оперились, начали летать - но не улетели. В хорошую
погоду они отправлялись в море ловить рыбу, в скверную околачивались возле
Лагуны Подветренных Островов и клянчили рыбу у дрессировщиков. Многие
наловчились хватать рыбу на лету - прекрасный сюжет для фотографирования,
особенно если рыбу кидает стройная гавайская девушка в бикини.
На второе лето эта компания оделась в буро-белое оперение, а Ману,
который был на год старше, щеголял уже во взрослом наряде своего вида - весь
белоснежный, если не считать черных кончиков крыльев, с розовыми лапками и
уже не черным, а небесно-голубым клювом. Он выбрал себе супругу из наших
двухлеток; они, облюбовав куст возле дорожки, ведущей в Бухту Китобойца,
соорудили типичное для олушей неряшливое рыхлое гнездо и к нашему восторгу и
удивлению вывели в нем птенца - в трех шагах от гуляющей публики.
Это был маленький зоологический сюрприз. Все океанические птицы в мире,
какие бы тысячи километров они в своих странствиях ни покрывали, птенцов
выводят только в определенной гнездовой колонии. Иногда даже место гнезда
предопределено заранее с точностью до сантиметра. Насколько нам было
известно, еще никому не удавалось добиться размножения подлинных
океанических птиц в неволе или хотя бы за пределами родной колонии. У нас
появилась надежда, что в Лагуне Подветренных ...
