Джеральд Даррелл. Моя семья и другие звери
страница №8
...а меня холодным взглядом и сновапустилась в путь, пробираясь между стеблями травы. Я решил поймать ее, чтобы
она смогла отложить яички в коробку, и потом спокойно наблюдать за их
развитием. Как только богомолиха сообразила, что я пытаюсь ее поймать, она
быстро повернулась, выпрямилась, расправила свои желтовато-зеленые крылья и
угрожающе изогнула кверху зубчатые передние ноги. Удивляясь ее
воинственности перед существом неизмеримо крупнее, чем она сама, я легонько,
двумя пальцами, схватил ее за талию. Длинные, острые передние ноги сейчас же
потянулись за спину и сомкнулись на моем большом пальце — будто полдюжины
иголок вонзились мне в кожу. От удивления я выронил свою пленницу и сел на
землю, чтобы пососать ранку. Среди маленьких проколов три были довольно
глубокие, и, когда я сдавил палец, из ранки выступили капельки крови. Мое
уважение к самке возрастало. Она-таки умела заставить считаться с собой.
Теперь я уже действовал осторожно, пустив в ход обе руки. Одной рукой я
снова подхватил ее за талию, а другой старался придерживать опасные передние
ноги. Она бессильно извивалась и норовила укусить меня, склоняя к руке свое
злое, острое личико и пощипывая кожу, но у нее были слишком слабые челюсти,
чтобы причинить мне какой-нибудь вред. Я отнес ее домой, в свою спальню, и
запер в просторной клетке, затянутой марлей и изящно украшенной
папоротником, вереском и камнями, где она двигалась с большим проворством и
грацией.
Я далей имя Сисели, просто так, без всяких причин, и целыми днями ловил
для нее бабочек, которых она поедала в огромном количестве. Аппетит ее,
видимо, никогда не ослабевал, а живот все рос и рос. И вот, когда я с
уверенностью ждал, что в любой момент она может отложить свои яички, Сисели
каким-то образом сумела улизнуть из клетки.
В один из вечеров, когда я уже сидел в постели и читал, Сисели вдруг с
треском пронеслась через комнату и грузно опустилась на стене, футах в
десяти от того места, где Джеронимо деловито уничтожал последние остатки
необыкновенно мохнатой бабочки. Губы его все еще были облеплены пушистыми
волосками, но он тут же прервал свою трапезу и в изумлении уставился на
Сисели. Ему наверняка ни разу не приходилось видеть такого огромного
богомола, а Сисели превосходила его в длину на добрых полдюйма. Пораженный
ее размерами и дерзким появлением в его комнате, Джеронимо на несколько
секунд прямо застыл на месте, не сводя с нее глаз. А Сисели вертела головой
в разные стороны и осматривалась с важным, сосредоточенным видом --
точь-в-точь как чопорная старая дева в картинной галерее. Овладев наконец
собой, Джеронимо решил, что нахальное насекомое следует проучить. Вытерев о
потолок рот, он быстро-быстро закивал головой и стал махать хвостом, пытаясь
довести себя до лютой ярости. Сисели же его просто не замечала и продолжала
осматриваться, слегка раскачиваясь на своих длинных, тонких ногах. Джеронимо
тихо скользил по стене, бешено глотая воздух. Футах в трех от богомола он
остановился и начал поочередно приподнимать лапки, проверяя надежность своей
позиции. Сисели посмотрела на него с притворным изумлением, будто увидела в
первый раз. Не сходя с места, она повернула голову и бросила взгляд через
плечо. Джеронимо продолжал пристально смотреть на нее и все отчаянней глотал
воздух. Сисели холодно оглядела его своими выпуклыми глазами и снова
принялась обследовать потолок, как будто геккона вовсе не было на свете.
Джеронимо придвинулся на несколько дюймов, еще раз пошевелил пальцами,
взмахнул кончиком хвоста. Затем он стремительно бросился вперед, и тут
произошла удивительная вещь: Сисели, которая до этого момента была целиком
поглощена исследованием трещины в штукатурке, вдруг подпрыгнула в воздух,
перевернулась и села на то же место, только теперь она развернула веером
крылья, приподнялась на задних ногах и привела в боевую готовность передние.
Джеронимо, не ожидавший такого резкого отпора, отскочил назад дюйма на три и
снова устремил на нее взгляд. Она тоже упорно смотрела на него с каким-то
презрительным вызовом. Джеронимо, казалось, был несколько сбито толку, ведь
он уже давно привык к тому, что при его приближении богомолы тотчас
срывались с места и неслись на другой конец комнаты, а тут она стояла перед
ним в боевой позиции, готовая нанести удар, и раскачивалась на длинных
ногах, отчего ее зеленые распущенные веером крылья слегка шелестели. Однако
дело зашло уже слишком далеко, отступать было поздно, поэтому, собравшись с
духом, Джеронимо прыгнул вперед и со всего размаху врезался в богомола.
Сисели покачнулась от удара, а геккон ухватил ее пастью за верхнюю
часть туловища. Тогда она вцепилась острыми передними ногами ему в заднюю
лапу, и они зигзагами понеслись по потолку, по стене, стараясь одолеть друг
друга. Затем наступила пауза, когда противники отдыхали и готовились ко
второму раунду, по-прежнему не ослабляя цепких объятий. Я раздумывал,
следует ли мне вмешаться. Жалко ведь, если кто-нибудь из них погибнет, но в
то же время поединок был такой захватывающий, что мне совсем не хотелось их
разнимать. Пока я решал этот вопрос, борьба началась снова.
По каким-то соображениям Сисели упорно старалась стащить Джеронимо со
стены на пол, а он с такой же решимостью стремился тянуть ее к потолку.
Борьба продолжалась некоторое время с переменным успехом, однако
решительного перелома не было. Но тут Сисели совершила роковую ошибку:
воспользовавшись очередной передышкой, она рванулась в воздух, словно
собиралась пролететь через комнату, держа в когтях Джеронимо, как орел
ягненка. Только она совсем не учла его веса. Неожиданный рывок захватил
геккона врасплох, присоски на его пальцах оторвались от потолка, и Сисели,
конечно, была не в силах справиться с таким грузом. Спутанный клубок из ног
и крыльев перевернулся в воздухе и рухнул на кровать.
Оба противника были настолько ошеломлены, что невольно разжали свои
объятия и сидели теперь на одеяле, впившись друг в друга горящими глазами. Я
решил, что подоспела пора вмешаться и объявить ничью, но только хотел
схватить противников, как они снова бросились друг на друга. На этот раз
Джеронимо действовал более мудро и сразу зажал в пасти острую переднюю ногу
Сисели. Тогда она обвила его шею другой ногой. Обоим было неудобно сражаться
на одеяле, так как их пальцы и когти то и дело застревали в ворсе, мешая
двигаться. Они метались туда и сюда по постели и наконец стали пробиваться к
подушке. Вид у обоих теперь был очень потрепанный: у Сисели смято и оторвано
крыло и выведена из строя согнутая нога, у Джеронимо расцарапана до крови
вся спина и шея. Мне очень хотелось посмотреть, кто же из них выйдет
победителем, и я уже не думал их останавливать. Когда они оказались у
подушки, я вылез из постели, вовсе не желая, чтобы один из острых коготков
Сисели впился мне в грудь.
Сисели уже совсем выбивалась из сил, но, когда ее ноги коснулись
гладкой поверхности простыни, она опять пришла в себя. Жаль только, что ее
вновь обретенные силы были направлены не на ту цель. Отпустив шею Джеронимо,
Сисели вцепилась ему в хвост. Надеялась ли она поднять геккона в воздух и
таким образом лишить его возможности двигаться, я не знаю, но результат
получился обратный. Как только ее коготки впились в хвост, Джеронимо сбросил
его. При этом он с такой силой дернулся, что голова у него резко замоталась
из стороны в сторону и во рту осталась вырванная нога Сисели. И вот они
сидят друг против друга: Сисели зажала коготками извивающийся хвост
Джеронимо, а во рту у бесхвостого, окровавленного Джеронимо дергается левая
передняя нога Сисели. Сисели все еще могла бы выиграть битву, если б сразу
же ухватилась за Джеронимо, пока он еще не успел выплюнуть изо рта ногу, но
ее слишком занимал трепещущий хвост, который она считала существенной частью
противника и продолжала крепко держаться за него. А Джеронимо тем временем
выплюнул ногу и бросился в атаку. Легкий треск, и вот голова и верхняя часть
туловища Сисели исчезли в его пасти.
Битва окончилась. Теперь Джеронимо просто оставалось дождаться смерти
Сисели. Ноги ее подергивались, раскрытые веером зеленые крылья трепетали и
шелестели, огромное брюшко вздрагивало, и от этих предсмертных конвульсий
оба вдруг повалились и исчезли в складках измятой постели. Долгое время их
совсем не было видно. До меня доносилось лишь слабое потрескивание крыльев
богомола, но и оно скоро прекратилось. Наступила тишина, а потом из простыни
высунулась исцарапанная, окровавленная головка, пара золотистых глаз окинула
меня ликующим взглядом и измученный Джеронимо выполз наружу. На плече у него
был выдран большой клок кожи, на его месте зияла красная, кровоточащая рана,
по всей спине выступали капли крови — следы когтей богомола, а
окровавленный обрубок хвоста оставлял на простыне красный след. Геккон был
избит, искалечен, истерзан, но вышел из боя победителем.
Некоторое время Джеронимо сидел, глотая воздух, на постели, позволив
мне обтереть ему спину намотанной на спичку ватой. Потом он получил от меня
в награду пять жирных мух и проглотил их с большим удовольствием. Подкрепив
таким образом силы, Джеронимо перекочевал на стену, добрался тихонько до
подоконника, перелез через него и спустился по стенке к себе домой, под
камень на клумбе. Должно быть, он решил, что после такой яростной схватки
совсем неплохо устроить себе ночной отдых. А на следующий вечер он снова был
на своем обычном месте в углу, самоуверенный, как всегда. Весело помахивая
остатком хвоста, он наблюдал за праздничным хороводом насекомых вокруг
лампы.
И вот однажды, недели через две после великой битвы, Джеронимо вполз на
подоконник и, к моему изумлению, привел с собой другого геккона, совсем
маленького, вдвое меньше, чем он сам, очень нежного жемчужно-розового цвета
и с огромными блестящими глазами. Джеронимо занял свой обычный пост в углу,
тогда как новый пришелец выбрал себе место в середине потолка. Оба
приступили к охоте, сосредоточив на ней все свое внимание и совершенно
позабыв друг о друге. Сперва я было принял этого изящного пришельца за
невесту Джеронимо, но исследования на клумбе с цинниями показали, что тот
по-прежнему ведет холостяцкий образ жизни. Новый геккон спал где-то в другом
месте и появлялся только вечером, карабкаясь вслед за Джеронимо по стене
дома в мою спальню. Зная драчливый характер Джеронимо, я не мог понять, как
это он согласился терпеть другого геккона. Мне хотелось думать, что это дочь
или сын Джеронимо, однако я хорошо знал, что у гекконов семьи не бывает, они
просто откладывают яички и оставляют малышей (когда те выведутся) на
произвол судьбы. Я все еще не мог решить, какое бы имя дать новому обитателю
моей спальни, когда его вдруг постигла злая участь.
С левой стороны от нашего дома, будто зеленая чаша, раскинулась широкая
лощина с зарослями корявых олив. Ее окружали каменистые обрывы футов
двадцати высотой, и у их основания среди россыпи камней густо разрослись
мирты. С моей точки зрения, это были прекрасные охотничьи земли, там ютилось
множество всевозможных животных. Однажды, охотясь на этих камнях, я заметил
под миртовыми кустами толстый полусгнивший ствол оливы. В надежде разыскать
под ним что-нибудь интересное я сделал героическое усилие и откатил его в
сторону. В сырой ложбинке, оставленной бревном, сидели два живых существа,
заставивших меня раскрыть рот от изумления.
По виду это были обыкновенные жабы, но меня поразил их размер — каждая
превосходила в обхвате блюдце средней величины. Жабы были серовато-зеленого
цвета, все в бородавках и в каких-то белых лоснящихся пятнах, лишенных
пигмента. Обе глядели на меня, словно тучные, покрытые коростой Будды, и с
виноватым видом глотали воздух в свойственной жабам манере. Я поднял их с
земли. Они сидели у меня на ладонях, похожие на слегка спущенные воздушные
шары, мигали своими прекрасными, из золотой филиграни глазами и старались
поудобнее устроиться на моих пальцах. Жабы смотрели на меня очень доверчиво,
и, казалось, их широкие, толстогубые рты расплываются в робкой, растерянной
улыбке. Я был от них в восторге, и моя находка так возбуждала меня, что я
должен был немедленно разделить с кем-нибудь свою радость, иначе меня
разорвало бы на части. С жабой в каждой руке я помчался что есть духу домой
показывать свое новое приобретение.
Когда я ворвался в дом, мама и Спиро проверяли в кладовке запасы
продуктов. Подняв руки над головой, я попросил взглянуть на моих чудесных
амфибий. Спиро стоял почти рядом со мной, и, когда он обернулся, жабы
оказались прямо у него перед носом. Он изменился в лице, глаза его
выкатились, а кожа приняла зеленоватый оттенок. Сходство между ним и жабами
было просто поразительным. Зажав рот носовым платком, Спиро неверными шагами
вышел на веранду.
— Разве можно показывать Спиро подобные вещи, мой милый? — взывала ко
мне мама.-- Ты ведь знаешь, что у него слабый желудок.
Я знал, что у Спиро слабый желудок, но не думал, что вид этих
очаровательных созданий так подействует на него. — Да что в них ужасного?
— спросил я в недоумении.
— В них нет ничего ужасного, милый. Они очаровательны,-- ответила
мама, подозрительно разглядывая жаб.-- Просто их никто не любит.
Спиро снова вошел в кладовку. Он был бледен и вытирал платком пот со
лба. Я быстро спрятал жаб у себя за спиной.
К моему глубокому разочарованию, все остальные в доме реагировали на
жаб примерно таким же образом, как и Спиро. Убедившись, что мне не удастся
вызвать у других хотя бы каплю восторга, я с грустью отнес бедную пару к
себе в спальню и осторожно положил на кровать.
Вечером, когда зажгли лампы, я выпустил жаб прогуляться по комнате и
стал сбивать для них насекомых, летавших вокруг лампы. Жабы неуклюже
поворачивались то в одну, то в другую сторону, проглатывая мои подношения.
Их огромные рты захлопывались с легким цоканьем, в то время как толстый язык
проталкивал насекомое внутрь. Вскоре в комнату ворвалась необыкновенно
большая, взбудораженная бабочка. Для жаб это было прекрасное лакомство, и я
пустился за ней в погоню. Однако она скоро уселась на потолок, невдалеке от
нового друга Джеронимо, где я не мог ее достать. Тогда я попытался сбить
бабочку с потолка и запустил в нее журналом, что было большой глупостью с
моей стороны. Журнал попал не в бабочку, а в геккона, который в это время
следил за приближающейся златоглазкой. Журнал отлетел в угол комнаты, а
геккон шлепнулся на коврик, прямо перед мордой более крупной жабы. Он еще не
перевел духа и я не успел броситься ему на помощь, как жаба с добрым
выражением на лице прыгнула вперед. Рот ее широко распахнулся, из него
быстро высунулся и снова спрятался язык, унося с собою геккона. Потом жабий
рот опять захлопнулся, и морда приняла свое прежнее выражение застенчивой
доброты. Джеронимо, висевший в своем углу вниз головой, остался, как видно,
безучастным к судьбе товарища, но на меня это происшествие произвело жуткое
впечатление. К тому же я был подавлен сознанием, что все это случилось по
моей вине. Опасаясь, как бы сам Джеронимо не оказался их следующей жертвой я
быстро схватил жаб и запер в коробке.
Эти гигантские жабы заинтересовали меня по многим причинам. Вообще-то
они относились к обыкновенному виду, только вот тело и ноги у них в каких-то
странных белых пятнах. К тому же эти чудовища раза в четыре больше всех жаб,
какие мне до сих пор встречались. Странно и то, что я нашел их вместе.
Удивительно найти и одного такого гиганта, а сразу двух, сидящих вот так,
рядышком,-- открытие совсем необыкновенное. Я даже думал, что это будет
новым вкладом в науку, и, преисполненный надежд, держал их взаперти под
кроватью, дожидаясь следующего четверга. Когда приехал Теодор, я мигом
сбегал за ними в свою спальню.
— Ага! — произнес Теодор, пристально разглядывая жаб, потом потрогал
одну из них пальцем.-- Да, это, несомненно, очень крупные экземпляры.
Он вынул из коробки одну жабу и положил на пол. Жаба глядела на него
грустными глазами, пятнистая кожа ее раздувалась и опадала, как комок
дрожжевого теста.
— Гм... да,-- произнес Теодор.-- Кажется, это обыкновенные жабы, хотя,
как я уже сказал, исключительные экземпляры. Их странные пятна объясняются
недостатком пигмента. Думаю, что это от возраста, хотя, конечно, я могу...
э... ошибаться. Возраст у них, должно быть, очень солидный, раз они достигли
таких размеров.
Я был удивлен. Жабы никогда не казались мне долгоживущими животными, и
теперь я спросил у Теодора, по скольку же они обычно живут.
— Ну, это трудно сказать... гм... статистики не существует. Однако я
представляю, что таким вот крупным вполне может быть по двенадцать или даже
по двадцать лет.
Он вынул из коробки вторую жабу и посадил ее на пол рядом с первой.
Жабы сидели бок о бок, моргали, глотали воздух, вялые их бока вздымались от
дыхания. Поглядев на них с минуту, Теодор достал из жилетного кармана пинцет
и вышел в сад. Отыскав там под камнями крупного красновато-бурого дождевого
червяка, осторожно взял его пинцетом, принес на веранду и бросил около жаб.
Извивающийся червяк свернулся сперва колечком, потом стал медленно
разворачиваться. Жаба, что была к нему поближе, быстро моргнула глазами и
чуть-чуть повернулась. Червяк продолжал извиваться, будто клок шерсти на
горячих углях. Жаба наклонила голову, на ее широкой морде появилось
выражение глубочайшей заинтересованности.
— Ага! — произнес Теодор, улыбаясь в бороду. Червяк изобразил
особенно судорожную восьмерку, и жаба с волнением подалась вперед. Огромный
рот распахнулся, мелькнул розовый язык, и половина червяка была унесена в
жабью утробу. Когда рот захлопнулся, вторая половина отчаянно извивавшегося
червяка осталась снаружи. Жаба села на место и с большой осторожностью
принялась запихивать лапками в рот свисавший конец червяка. При каждом
толчке она делала резкое глотательное движение и закрывала глаза с
выражением острой муки. Мало-помалу червяк исчезал между толстыми губами,
пока наконец снаружи не остался только маленький, не больше дюйма, кусочек,
который все еще подергивался.
— Гм,-- весело хмыкнул Теодор.-- Я всегда любил наблюдать, как они это
проделывают. Знаешь, как будто фокусники, которые ярд за ярдом вытаскивают
изо рта цветные ленты... э... только, разумеется, в обратном направлении.
Жаба моргнула, отчаянно глотая воздух, глаза ее сощурились, и последний
кончик червяка скрылся у нее во рту.
— Хотел бы я знать, можно ли их научить глотать шпаги? Интересно
попробовать.
Сверкнув глазами, Теодор осторожно поднял жаб с пола и положил обратно
в коробку.
14. Говорящие цветы
Довольно скоро я получил неприятное известие, что мне нашли еще одного
учителя. На сей раз это был некий Кралевский, человек, в жилах которого
смешалась кровь множества национальностей, но преобладала английская. Мне
сообщили, что он очень славный человек и к тому же интересуется птицами, так
что мы с ним наверняка поладим. Однако последняя часть сообщения не
произвела на меня ни малейшего впечатления. Я уже встречал немало людей,
которые заявляли, что интересуются птицами) а на деле оказывалось (после
тщательного опроса), что это просто шарлатаны, в глаза не видавшие удода и
не умевшие отличить горихвостку-чернушку от обыкновенной горихвостки. Я был
уверен, что мои родные изобрели этого любящего птиц учителя просто для того,
чтобы мне не так горько было вновь приниматься за учебу. И, уж конечно, его
репутация орнитолога объяснялась тем, что однажды, когда ему было
четырнадцать лет, он держал у себя канарейку. Поэтому я отправился в город
на свой первый урок в самом унылом настроении.
Кралевский жил в старом доме на окраине города, занимал в нем два
верхних этажа. Я поднялся по широкой лестнице, с презрительной бравадой
выбил громкую дробь украшавшим входную дверь молотком и, насупившись, стал
ждать, изо всей силы ввинчивая свой каблук в темно-красный коврик. Когда я
уже хотел было постучать второй раз, послышался тихий звук шагов, дверь
широко распахнулась, и передо мной предстал мой новый учитель.
Я сразу решил, что Кралевский вовсе не человеческое существо, а
замаскированный под человека гном, облачившийся в старомодный, но очень
элегантный костюм. Его большая яйцевидная голова, плоская по бокам, была
откинута назад, на аккуратный, круглый горб, и это придавало ему довольно
странный вид, как будто он разглядывал небо и все время пожимал плечами. У
него был длинный, с тонкой переносицей и широкими, вывернутыми ноздрями нос
и необыкновенно большие, влажные светло-карие глаза с застывшим,
отсутствующим взглядом, словно их владелец только что вышел из транса.
Большие, тонкие губы соединяли в себе одновременно и чопорность и юмор.
Теперь они растянулись в приветственной улыбке, обнажив ровные, но уже
пожелтевшие зубы.
— Джерри Даррелл? — спросил он, подпрыгивая, как влюбленный воробей,
и помахал передо мной тонкими пальцами.-- Джерри Даррелл, я полагаю? Входи,
дорогой мальчик, пожалуйста, входи.
Он поманил меня указательным пальцем и повел через темную прихожую со
скрипучими половицами под истертым ковром.
— Вот сюда. В этой комнате мы будем заниматься,-- говорил певучим
голосом Кралевский, распахнув дверь и впуская меня в маленькую комнату, не
слишком заставленную мебелью. Я положил свои книги на стол и сел на
указанный мне стул. Опираясь на кончики превосходно наманикюренных пальцев,
Кралевский склонился над столом и рассеянно улыбнулся. Я улыбнулся ему в
ответ, не очень понимая, чего он от меня хочет.
— Друзья! — произнес он восторженно.-- Очень важно, чтобы мы стали
друзьями. Я вполне, вполне уверен, что так оно и будет. Как ты думаешь?
Я кивнул с серьезным видом и закусил губу, чтобы не улыбнуться.
— Дружба,-- прошептал он, закрыв в восторге глаза.-- Дружба! Вот что
надо!
Губы его беззвучно шевелились. Я даже подумал, уж не молится ли он, и
если молится, то за кого: за меня, за себя или за нас обоих? Над его головой
закружилась муха и села ему на нос. Он вздрогнул, согнал муху, открыл глаза
и сощурился.
— Да, да, именно так,-- сказал он твердо.-- Я уверен, что мы будем
друзьями. Твоя мама говорила, что ты очень увлекаешься животными. Вот это
нас и сблизит сразу... соединит узами, так сказать.
Большим и указательным пальцами он вытащил из жилетного кармашка
большие золотые часы, поглядел на них, сокрушенно вздохнул, положил обратно
и погладил лысину, сиявшую, как темный камешек среди кудрявой поросли.
— Между прочим, я развожу птиц. Правда, как любитель,-- скромно
признался он.-- Если хочешь, посмотри мою коллекцию. Смею думать, что
полчаса, проведенные перед началом занятий с пернатыми, не принесут нам
вреда. Кроме того, я немножко запоздал сегодня, и еще двум-трем птичкам надо
сменить воду.
Он поднялся по скрипучей лестнице наверх и загремел большой связкой
ключей перед обитой зеленым сукном дверью.
Выбрав нужный ключ и повертев его в замочной скважине, Кра-левский
открыл тяжелую дверь. Из комнаты на меня хлынул ослепительный солнечный свет
и вместе с ним громкое птичье пенье. Можно было подумать, что в темном
коридоре на чердаке своего дома Кралевский распахнул передо мной врата рая.
Мансарда была очень большая, чуть ли не во весь этаж. Голый пол и почти
никакой мебели, кроме большого соснового стола посреди комнаты. Зато все
стены от пола до потолка были увешаны просторными, легкими клетками со
множеством порхающих и щебечущих птиц. Везде на полу были рассыпаны семена,
приятно хрустевшие под ногами, точно мелкая галька на морском берегу.
Зачарованный таким обилием птиц, я медленно шагал по комнате, разглядывая
каждую клетку. Кралевский (забывший, наверно, о моем существовании) схватил
со стола большую лейку и проворно двигался от клетки к клетке, наполняя
блюдечки водой.
Мое первое впечатление, что все птицы в клетках — канарейки, было
неверным. Я с восторгом обнаружил тут щеглов, пестрых, как клоуны, в их
ярко-малиновом, желтом и черном наряде, желто-зеленых зеленушек, будто
листья лимонного дерева в середине лета, коноплянок в их изящных
шоколадно-белых костюмах из твида, снегирей с пышной розовой грудью и разных
других птиц. В одном углу комнаты я наткнулася на стеклянную дверь, которая
вывела меня на балкон. С каждой стороны балкона были пристроены большие
клетки, в одной жил черный дрозд с бархатными перьями и красивым
бананово-желтым клювом, в другой, напротив нее, похожая на дрозда птица в
великолепном оперении всех небесных оттенков — от темно-синего до
опалового.
— Каменный дрозд,-- объявил Кралевский, неожиданно просунув голову в
дверь и показывая на эту красивую птицу.-- Мне привезли его в прошлом году
из Албании, тогда он был еще птенцом. К сожалению, я до сих пор не смог
получить для него даму.
Он приветливо помахал дрозду лейкой и снова скрылся за дверью. Дрозд
поглядел на меня озорным глазом, вспушил на груди перья и выпустил серию
отрывистых звуков, похожих на радостный смех. Насмотревшись на него вдоволь,
я вернулся в мансарду, где Кралевский все еще разливал птицам воду.
— Не хотел бы ты мне помочь? — спросил он, обращая ко мне
отсутствующий взор, и опустил лейку, так что тонкая струйка воды полилась на
носок его начищенного до блеска башмака.-- Я всегда думал, что две пары рук
справятся с этой работой успешнее. Если ты возьмешь лейку... вот так... я
буду доставать блюдечки... отлично! Как раз то, что надо! Вдвоем мы мигом
покончим с этим делом.
Я наполнял водой глиняные поилки, а Кралевский брал их осторожно двумя
пальцами и ловко расставлял по клеткам, как будто совал леденцы в рот
ребенку. При этом он все время разговаривал и со мной и с птицами совершенно
одинаковым тоном, так что я не всегда понимал, кому адресовано замечание,
мне или одному из обитателей клеток.
— Да, они сегодня в прекрасном настроении, потому что светит солнце...
как только оно окажется с этой стороны дома, они начнут петь. В другой раз
надо отложить побольше... только два, моя дорогая, только два. При всем
желании это выводком не назовешь. Нравятся тебе новые семена? А сам-то ты
держишь кого-нибудь? Здесь можно найти очень интересных птиц... Не делай
этого в чистую воду... Разводить некоторых из них совсем нелегко, но я
считаю эту работу очень благодарной, в особенности с помесями. У меня обычно
хорошо идет дело с помесями... Конечно, за исключением тех случаев, когда ты
откладываешь только по две штуки... мошенница, мошенница!
Вода наконец была разлита. Кралевский постоял еще с минуту, любуясь
своими птицами, улыбнулся про себя и старательно вытер руки маленьким
полотенцем. Потом он провел меня по комнате, останавливаясь возле каждой
клетки, чтобы рассказать историю птицы, ее родителей и что он собирается с
птицей делать. Мы рассматривали — в приятном молчании — порхавшего
толстенького снегиря, как вдруг раздался громкий дребезжащий звук,
заглушивший птичье щебетание. К моему удивлению, он шел откуда-то изнутри
живота Кралевского.
— Бог ты мой! — ужаснулся он, обращая ко мне страдальческий взгляд.--
Боже милостивый!
Вынув двумя пальцами из кармана часы, он нажал рычажок, и трезвон
прекратился. Я был несколько разочарован тем, что у звука оказался такой
банальный источник. Насколько бы привлекательней были уроки, думал я, если б
у моего учителя временами раздавался звон внутри. Кралевский с беспокойством
посмотрел на часы и поморщился.
— Бог ты мой! — повторил он слабым голосом.-- Уже двенадцать часов...
время и впрямь летит как на крыльях... Подумать только, ведь тебе через
полчаса надо уезжать. Он положил часы обратно в кармашек и погладил лысину.
— Ну вот что,-- сказал он наконец.-- За полчаса мы все равно не сумеем
добиться научных успехов, поэтому я предлагаю, если тебе это не покажется
скучным, спуститься в сад и собрать немного крестовника для птиц. Это
растение очень полезно для них, в особенности когда они несутся.
Мы спустились в сад и рвали крестовник до тех пор, пока с улицы не
донесся шум автомобиля Спиро, подающего сигналы, похожие на крик раненой
утки.
— Кажется, это твой автомобиль,-- учтиво заметил Кралевский.-- Нам
удалось собрать достаточно зелени для птиц. Твоя помощь была неоценимой.
Завтра приезжай ровно в девять, понимаешь? Нельзя опаздывать. Будем считать,
что сегодняшний день не пропал даром. Это было своего рода вступление,
оценка друг друга. И я надеюсь, что у нас есть основы для дружбы. Бог ты
мой, как это важно! Ну, до свиданья, до завтра, значит.
Когда я закрыл за собой скрипучую чугунную калитку, он учтиво помахал
мне рукой и пошел обратно к дому, оставляя за собой след из золотых цветков
крестовника.
Дома меня сразу спросили, как мне понравился новый учитель. Не вдаваясь
в подробности, я сказал, что человек он хороший и что я надеюсь с ним
подружиться. На расспросы о том, чем мы занимались сегодня утром, я ответил
не без гордости, что сегодняшние занятия были посвящены орнитологии и
ботанике. Все как будто остались довольны. Очень скоро я понял, что у
Кралевского не побездельничаешь и что он твердо решил дать мне образование,
как бы я сам к этому ни относился. Уроки были для меня утомительны, потому
что Кралевский пользовался такими методами преподавания, какие были в ходу,
наверное, в середине восемнадцатого века. Историю он давал огромными,
трудными для усвоения кусками, даты надо было выучивать наизусть. Мы сидели
и монотонно повторяли их до бесконечности, пока они не становились каким-то
заклинанием, которое мы произносили автоматически, думая совсем о другом. В
географии, как я ни досадовал, мы ограничились лишь Британскими островами.
Приходилось чертить бесчисленные карты и наносить на них все графства с их
главными городами, а потом эти графства и города надо было выучивать
наизусть вместе с названиями крупных рек, основными предметами производства,
числом жителей и множеством других скучных и совершенно ненужных сведений.
— Сомерсет? — произносил Кралевский с видом судьи. Я сдвигал брови,
отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь об этом графстве. Кралевский
следил за моими умственными усилиями, и от беспокойства глаза его
раскрывались все шире.
— Ну ладно,-- говорил он наконец, когда становилось очевидным, что мои
познания о Сомерсете равны нулю.-- Ладно, давай оставим Сомерсет и поговорим
об Уорикшире. Ну вот, какой там главный город? Уорик! Совершенно верно! А
что же производят в Уорике?
По мне пусть бы они там вовсе ничего не производили, в этом Уорике, но
я рискнул и сказал наугад: уголь. Я уже заметил, что если называть все
продукты подряд (неважно, о каком графстве или городе идет речь), то рано
или поздно отыскивается правильный ответ. Страдания Кралевского из-за моих
промахов были неподдельны. В тот день, когда я сообщил ему, что в Эссексе
производят нержавеющую сталь, в его глазах стояли слезы. Но эти долгие
периоды огорчений с лихвой возмещались необыкновенной радостью и восторгом,
когда мой ответ по какой-нибудь странной случайности оказывался правильным.
Раз в неделю мы мучались над французским языком. Кралевский говорил
по-французски отлично, и слушать, как я коверкал язык, было для него почти
невыносимо. Довольно скоро он обнаружил, что заниматься со мной по обычным
учебникам совершенно бесполезно, поэтому отложил их в сторону и взял
трехтомник о птицах, но все равно это был для нас тяжкий труд. По временам,
когда мы в двадцатый раз читали описание оперения малиновки, на лице
Кралевского появлялось выражение мрачной решимости. Он захлопывал книгу,
выбегал в прихожую и через минуту появлялся в изящной панаме.
— Я думаю, небольшая прогулка освежит нас немного... проветрим наши
мозги,-- объявлял он, с неприязнью взглянув на "Le petits oiseaux de
L(Еuгоре" ("Мелкие птицы Европы" (франц.)).
.-- Я думаю пройтись по городу и вернуться обратно на эспланаде. Как ты
на это смотришь? Отлично! Ну, не будем зря терять времени и воспользуемся
прогулкой для разговорной практики французского языка. Итак, ни одного слова
по-английски, будем говорить только по-французски. Таким образом мы его и
выучим.
И вот почти в полном молчании мы ходили по городу. Прелесть этих
прогулок заключалась в том, что, куда бы мы сначала ни пошли, мы неизменно,
так или иначе, оказывались на птичьем рынке. С нами происходило почти то же
самое, что с Алисой в саду Зазеркалья: как бы решительно мы ни шагали в
противоположном направлении, все равно в два счета попадали на маленькую
площадь, где на прилавках громоздились клетки из ивовых прутьев и воздух
звенел от пения птиц. Французский язык сразу забывался. Он отходил в ту
область, где оставались исторические даты, алгебра, геометрия, главные
города графств и подобные им вещи. Глаза у нас сияли, лица разгорались, мы
ходили от прилавка к прилавку, внимательно разглядывали птиц, отчаянно
торговались с продавцами и понемногу нагружались клетками.
Потом нас внезапно возвращал на землю перезвон часов в жилетном кармане
Кралевского, который, с трудом удерживая свой шаткий груз, пытался вытащить
часы из кармана и остановить их.
— Бог ты мой! Двенадцать часов! Кто бы мог подумать?! Пожалуйста,
подержи эту коноплянку, пока я остановлю часы... благодарю.. . Нам ведь надо
торопиться, а? Вряд ли сможем идти пешком с таким вот грузом. Ах, боже мой!
Надо взять извозчика. Экстравагантно, конечно, но тут уж ничего не
поделаешь!
Мы перебегаем площадь, складываем наши щебечущие, порхающие покупки на
извозчика и катим к дому Кралевского. Стук копыт и звон упряжки весело
смешиваются с чириканьем нашего птичьего груза.
Я прозанимался с Кралевским уже несколько недель, прежде чем открыл,
что он живет не один. Во время наших занятий он иногда останавливался прямо
в середине задачи или перечисления городов и склонял голову набок, как будто
прислушивался к чему-нибудь.
— Извини, пожалуйста,-- говорил он.-- Мне надо отлучиться на минутку к
маме.
Сначала это меня очень удивляло, так как я считал Кралевского слишком
старым и не ожидал, что у него может быть жива мать. Поразмыслив как
следует, я пришел к выводу, что это просто вежливый предлог для того, чтобы
выйти в туалет. Я отлично понимал, что не все люди могут говорить об этом с
такой легкостью, как у нас в семье. И вот как-то утром я съел за завтраком
слишком много мушмулы, она дала о себе знать в середине урока истории.
Поскольку Кралевский был так щепетилен в этом вопросе, я решил выразить свою
просьбу вежливо, воспользовавшись его собственной манерой выражаться. Твердо
поглядев ему в глаза, я объявил, что хотел бы повидать его маму.
— Мою маму? — поразился он.-- Повидать мою маму? Сейчас?
Я не мог понять, что его так удивляет, и просто кивнул. — Хорошо,--
сказал он неуверенно.-- Конечно, она будет рада тебя видеть, но я все-таки
пойду узнаю, удобно ли это теперь.
Он вышел из комнаты, все еще как бы недоумевая, и через пять минут
вернулся снова.
— Мама будет рада повидать тебя,-- объявил он,-- только просит
извинить ее за то, что она немного не в порядке.
Я сказал, что ни чуточки не возражаю, если его мама будет не совсем в
порядке, с нашей это тоже иногда случается.
— А... э... да, да, я так и думал,-- пробормотал он и поглядел на меня
с беспокойством.
Кралевский провел меня по коридору, открыл дверь и, к моему
совершенному изумлению, впустил в большую темную спальню. Это был настоящий
цветник. Повсюду стояли вазы, кувшины, горшки со множеством красивых цветов,
сиявших в полутьме комнаты, словно драгоценные камни на стенах пещеры. С
одной стороны стояла огромная кровать, и на ней среди груды подушек
виднелась маленькая, почти детская фигурка. Когда мы подошли поближе, я
подумал, что женщина эта очень старая, так как ее тонкое, болезненное лицо
было покрыто густой сеткой морщин, избороздивших ее мягкую, бархатистую,
словно молоденький гриб, кожу. Но больше всего поражали в ней волосы, густым
каскадом спадавшие ей на плечи. Они занимали полкровати и были самого
изумительного темно-рыжего цвета, какой только можно себе вообразить. Волосы
сверкали и искрились, будто от огня, напоминая мне осенние листья или
блестящую зимнюю шкурку лисицы.
— Мама,-- тихо окликнул ее Кралевский, проходя через комнату и садясь
на стул у кровати.--Мама, Джерри к тебе пришел.
Миниатюрная женщина подняла прозрачные, бледные веки и посмотрела на
меня большими карими глазами, ясными и умными, как у птицы. Из глубины
золотых волос она подняла тонкую, красивую руку в кольцах и с озорной
улыбкой протянула ее мне.
— Я очень рада, что тебе захотелось повидать меня,-- сказала она
тихим, хрипловатым голосом.-- В наше время люди моего возраста многим
кажутся скучными.
Я пробормотал что-то в смущении, а она посмотрела на меня ясными
глазами, засмеялась грустным, мелодичным смехом и постучала рукой по
кровати.
— Садись,-- пригласила она.-- Садись, пожалуйста, и поговорим немного.
Осторожно взяв в руки волосы, я отодвинул их в сторону, чтоб можно было
сесть. Волосы были мягкие, шелковистые и тяжелые, они струились у меня между
пальцами огненной волной.
Кралевский улыбнулся и взял в руки прядь волос, слегка покрутив их,
чтоб они засверкали.
— Теперь это у меня единственная гордость,-- сказала женщина.-- Все
что осталось от моей красоты.
Она посмотрела на свои волосы, как будто это было что-то постороннее,
не имевшее с нею ничего общего, и нежно погладила их. — Это удивительно,--
сказала она.-- Очень удивительно, но, знаешь, я думаю, что красивые вещи
влюбляются сами в себя, как Нарцисс. И когда это происходит, они начинают
жить самостоятельно, без всякой поддержки. Они так погружаются в собственную
красоту, что живут только ради нее, держатся сами собой, так сказать. И чем
прекраснее они становятся, тем сильнее. Получается замкнутый круг. Вот так и
с моими волосами. Они живут самостоятельно, растут сами по себе, и то, что
мое тело дряхлеет, нисколько не действует на них. Когда я умру, они заполнят
почти весь мой гроб и, наверно, будут еще долго расти.
— Ну полно, полно, мама, не надо так говорить,-- мягко пожурил ее
Кралевский.--Мне не нравятся эти болезненные мысли.
Повернув голову, она ласково посмотрела на него и тихо засмеялась.
— Вовсе они не болезненные, Джон,-- сказала она.-- Просто у меня такая
теория. И подумай, какой это будет прекрасный саван.
Она посмотрела на свои волосы со счастливой улыбкой. В это время у
Кралевского громко зазвонили часы. Он встрепенулся, вынул их из кармашка и
остановил.
— Бог ты мой! — вскочил он с места.-- Из тех яиц, наверно, уже
вылупились птенцы. Ты меня извинишь, мама? Я на минутку, обязательно надо
посмотреть.
— Беги, беги,--сказала она.--Мы с Джерри тут поговорим, пока ты не
вернешься.
— Вот то, что надо! — воскликнул Кралевский и быстро пошел к двери,
пробираясь, словно крот, сквозь радугу цветов. Когда дверь за ним со вздохом
затворилась, миссис Кралевская повернула ко мне лицо и слегка улыбнулась.
— Говорят,-- начала она,-- говорят, что, когда человек становится
старым, как я, в его теле все замедляется. Нет, я этому не верю. Это не так.
У меня есть своя теория. Не в человеке все замедляется, а жизнь для него
замедляется. Ты меня понимаешь? Все становится как бы затянутым, а когда все
движется медленнее, заметить можно гораздо больше. Вам все видно! Все
необыкновенное, что происходит вокруг вас, о чем вы даже и не подозревали
прежде. Какое чудесное переживание, просто чудесное. Она удовлетворенно
вздохнула и обвела комнату взглядом. — Возьмем хотя бы цветы,-- сказала
она, показывая на букеты, наполнявшие комнату.-- Ты когда-нибудь слышал, как
цветы разговаривают?
Я в удивлении покачал головой. Говорящие цветы были для меня
совершенной новостью.
— Можешь мне поверить, они в самом деле разговаривают. Ведут между
собой длинные беседы... во всяком случае, я считаю это беседами, а о чем они
говорят, мне, конечно, не понятно. Когда тебе будет столько лет, сколько
мне, возможно, и ты сумеешь их услышать, если, конечно, останешься
восприимчив к таким вещам. Большинство людей считает, что, когда человек
стареет, он уже ничему не удивляется, ничему не верит и поэтому лучше
воспринимает мысли. Глупости это! У всех старых людей, кого я знаю, мозги с
отроческих лет закрылись, как серые устрицы. Она внимательно посмотрела на
меня.
— Скажи, я не кажусь тебе странной? Немного тронутой, а? Со своими
разговорами о говорящих цветах? Я искренне поспешил ее уверить, что не
считаю. Конечно, цветы вполне могут разговаривать друг с другом. Вот летучие
мыши издают такой тихий писк, я его слышу, а взрослые нет, потому что звуки
очень высокие.
— Вот, вот! — обрадовалась она.-- Все дело в длине волны. Я объясняю
это замедлением движения. А еще в юности мы не замечаем, что все цветы имеют
свою индивидуальность. Они отличаются друг от друга так же, как и люди.
Посмотри вон туда. Видишь там розу в вазочке?
В углу на маленьком столике в серебряной вазочке стояла замечательная
бархатная роза такого густого красного цвета, что казалась почти черной. Это
был великолепный цветок с лепестками безупречной формы и с нежным налетом на
них, таким же, как пушок на крыле только что появившейся из кокона бабочки.
— Ну что, красавица? — спросила миссис Кралевская.-- Чудесная ведь,
а? Она стоит у меня две недели. Трудно поверить, правда? И она не была
бутоном, когда ее сюда принесли. Нет, нет, она уже тогда вполне раскрылась,
только совсем поникла, я даже не думала, что она выживет. Кто-то неосторожно
засунул ее в букет астр. Это смертельно, просто смертельно! Ты не
представляешь, как жестоки все сложноцветные. Это очень сильные цветы, очень
приземленные, и, конечно, безрассудно было помещать среди них такую
аристократку, как роза. Когда ее принесли сюда, она так завяла, что я даже
не заметила ее среди астр. Но, к счастью, я услышала их разговор, пока
дремала тут. Его начали желтые астры, которые всегда кажутся такими
воинственными. Конечно, я не знаю, о чем они говорили, но это было ужасно.
Сначала я не поняла, с кем они ведут разговор, думала, они ссорятся между
собой. Потом я встала с постели и увидела среди них эту бедную розу,
изведенную до полусмерти. Я вынула ее, поставила отдельно, добавив в воду
полтаблетки аспирина. Аспирин очень хорошо действует на розы. Серебряные
монетки — для хризантем, аспирин--для роз, бренди-- для душистого горошка,
лимонный сок — для мясистых цветов, таких, как бегония. Ну вот, когда ее
спасли от астр и дали возбуждающее средство, она очень быстро оправилась и
казалась очень признательной. Очевидно, теперь в благодарность мне роза
старается сохранить свою красоту как можно дольше.
Она с любовью посмотрела на цветок, сияющий в своей серебряной вазе.
— Да, я очень многое узнала о цветах. Они как люди. Если их собирается
слишком много, они действуют друг другу на нервы и начинают вянуть. Смешай
некоторые цветы, и увидишь, какая между ними начнется распря. Конечно,
важное значение имеет вода. Знаешь, некоторые люди думают, что воду надо
менять каждый день. Ужасно! Ты можешь услышать, как гибнут от этого цветы. Я
меняю воду раз в неделю, кладу в нее горсть земли, и цветы стоят очень
хорошо.
Открылась дверь, в комнату с победной улыбкой вошел Кралевский.
— Они вылупились,-- объявил он.-- Все четверо. Как я рад! Я так
беспокоился. Это ее первый выводок.
— Прекрасно, дорогой. Я очень рада,-- просияла миссис Кра-левская.--
Рада за тебя. Ну, а мы с Джерри интересно побеседовали. По крайней мере для
меня это было интересно.
Я сказал, что для меня это тоже было очень интересно, и встал с
кровати.
— Ты должен прийти ко мне еще раз, если тебе не скучно,-- сказала
она.-- Может быть, мои рассуждения немного экстравагантны, но тебе их стоит
послушать.
Она улыбнулась мне и поднесла руку в знак прощания. Мы с Кралевским
направились к двери. На пороге я остановился, посмотрел назад и улыбнулся.
Она лежала совсем неподвижно под покровом своих тяжелых волос. Когда я
оглянулся, она еще раз подняла руку и помахала ею на прощанье. Мне казалось,
что в полутемной комнате цветы придвигаются к ней, теснятся у ее кровати как
бы в ожидании, что она расскажет им о чем-нибудь. Старая больная королева в
окружении своего двора — говорящих цветов.
15. Цикламеновые рощи
Примерно в полумиле от нашего дома возвышался довольно большой,
поросший травой и вереском холм с тремя оливковыми рощицами наверху в
окружении миртовых зарослей. Я назвал эти рощицы цикламеновыми, потому что в
определенное время года земля под оливковыми деревьями ярко вспыхивала от
красных и малиновых цветков цикламенов, которые росли тут как будто гуще и
пышнее, чем во всех других местах. Пестрые круглые луковки с отстающими
чешуями сидели в земле, словно устрицы, и каждая выставляла наружу пучок
темно-зеленых листьев со светлыми прожилками и фонтанчик красивых цветов,
как бы составленных из ярко-красных снежинок.
В цикламеновых рощах было приятно провести время после полудня,
полежать в тени олив. С холма открывался вид на долину, на мозаику полей,
виноградников, фруктовых садов. Верхушка холма постоянно обдувалась ветром,
хотя и очень незначительным. Как бы жарко ни было в долине, здесь, наверху,
среди рощ всегда подувал легкий ветерок, играл листвою олив, заставлял без
конца кланяться друг другу поникшие цветки цикламенов. Это было идеальное
место для отдыха после изнурительной охоты на ящериц, когда голова у вас
перекалилась на солнце, одежда намокла от пота, а три собаки, вывалив языки,
пыхтят как паровозы. Однажды, отдыхая здесь с собаками как раз после такой
вот охоты, я приобрел двух новых пернатых друзей и нечаянно раскрутил целую
цепь событий, имевших определенные последствия для Ларри и Кралевского.
Собаки растянулись среди цикламенов, раскинули задние ноги, чтобы
получше прижаться к прохладной земле, и лежали, полуприкрыв глаза и высунув
мокрые, дрожащие языки. Я сидел, прислонившись к столетнему стволу оливы,
прямо как к спинке кресла, смотрел на поля и старался распознать в
движущихся там разноцветных точках своих деревенских друзей. Где-то далеко
внизу над светлым прямоугольником спелой кукурузы появился черно-белый
мальтийский крест. Он быстро скользил над плоскими участками полей и
решительно направлялся к вершине холма, где я сидел. Приблизившись ко мне,
сорока трижды прокричала хриплым несколько приглушенным голосом, как будто у
нее было что-то в клюве, и стрелой спустилась в .оливы, чуть подальше от
меня. Наступила тишина. И вдруг из листвы донеслись резкие, хриплые крики.
Они становились все громче, громче, а потом начали понемногу стихать. Опять
послышался предостерегающий стрекот сороки, и вслед за тем она выпорхнула из
листьев и полетела прочь от холма. Я все время следил за нею, пока она не
превратилась в малюсенькое пятнышко, плавающее над кудрявым треугольничком
виноградника на горизонте, потом осторожно подобрался к дереву, откуда
только что доносились странные звуки. Там, высоко среди ветвей, я разглядел
большой, наполовину скрытый серебристо-зеленой листвой овальный пук прутьев,
как застрявший в ветках мячик. Вне себя от волнения, я полез вверх.
Сгрудившиеся у дерева собаки с интересом следили за мной. Достигнув высоты
гнезда, я посмотрел вниз, и у меня заныло под ложечкой, так как обращенные
ко мне взволнованные собачьи морды казались отсюда не больше цветков фиалки.
Очень осторожно (от напряжения у меня даже вспотели ладони) я стал
пробираться к краю ветки, пока не оказался у гнезда среди трепетавшей на
ветерке листвы. Это было солидное сооружение, большая, глубокая корзинка из
тщательно переплетенных прутиков, выстланная изнутри корешками и землей.
Маленькое входное отверстие открывалось сбоку, на обрамлявших его прутьях
торчали острые шипы. Шипы выступали и по бокам гнезда и на искусно
сплетенном куполе крыши. Такое гнездо должно было отпугнуть даже самых
страстных любителей птиц.
Стараясь не глядеть вниз, я растянулся на ветке, осторожно просунул
руку в отверстие усаженного колючками гнезда и стал шарить внутри. Когда
.моя рука наткнулась на нежный дрожащий комок пуха, из гнезда понеслись
громкие, хриплые крики. Я осторожно обхватил пальцами толстого, теплого
птенчика и вытащил его наружу. Даже я, при всей своей восторженной любви к
птенцам, не мог бы назвать его красивым. У него был толстый короткий клюв с
желтыми складками по углам, лысая голова и полуприкрытые мутные глаза,
придававшие ему вид пьяного или, скорее, слабоумного субъекта. Морщинистая
кожа складками болталась по всему телу, словно наспех и кое-как пришпиленная
к мясу черными обрубками перьев. Между худыми длинными ногами торчал большой
обвислый живот. Кожа на нем была такая тонкая, что сквозь нее просвечивали
внутренности. Птенец сидел на моей ладони, выставив живот, будто наполненный
водою шар, и беспомощно попискивал. Поискав внутри гнезда, я обнаружил там
еще трех птенчиков, таких же безобразных, как и тот, что сидел у меня на
ладони. Чуть подумав и внимательно оглядев каждого из них, я решил взять
одну пару себе, а другую оставить матери. Это показалось мне вполне
справедливым, я не представлял, какие у матери могут быть возражения. Себе я
выбрал самого большого (он быстро подрастет) и самого маленького (у него был
очень трогательный вид), бережно посадил их за пазуху и стал спускаться
вниз, где меня поджидали собаки. Когда я показал щенкам новое пополнение
своего зверинца, они сразу пред...
